- -
- 100%
- +
С урчанием и чавканьем эти твари пожирали человеческую плоть. В считанные секунды они всё сожрали и умчались прочь. А на смену им явились другие, не менее страшные образины – черные, с перепончатыми крыльями, напоминающие ящериц, но были среди них и особи с головами тигра, медведя, росомахи.
Они визжали, дрались из-за лучшего куса, выхватывали добычу из пасти друг друга. Земля под ними вдруг задрожала, вспучилась и в трещины хлынула горящая лава. Вздулся громадный сизо-красный пузырь, одуряющее запахло серой, и когда этот гигантский волдырь лопнул, из него выбросило чудовищного мутанта: одноногий и однорукий, он ощерил в рёве пасть с громадными клыками и кинулся на стайку уродливых тварей. Те не испугались чудовища и острыми коготками вцепились ему в пах, пытаясь отгрызть громадный детородный орган. Великан, однако, отмахнулся им от нападавших, как корова хвостом от мух, и когтистой лапой сгреб нескольких демонов и бросил их в бурлящую реку. Другие твари злобно зашипели и растворились в воздухе без следа.
Великан отвратительно чавкая, сожрал остатки их поживы и накинулся на нетронутую кучку плоти. Андрей с ужасом увидел, как брюхо чудища раздувается, будто воздушный шар: он набивал его мясом и костями, даже не прожевывая – и живот лопнул: на его месте образовалась зияющая чернотой дыра. Чудовище принялось бросать в неё куски мяса, одновременно пожирая печень и сердце. Оно сладострастно урчало, громко чавкало и, наконец, насытившись, уползло в горячее жерло лавы и, довольно рыгнув, опустилось в него.
Чудище с медвежьей головой, всё это время внимательно наблюдавшее за происходящим, отползло от края уступа и с вожделением принялось вылизывать с камней костные крошки и запекшуюся кровь. Андрей содрогнулся, решив, что великан оставил его голову себе на закуску. Но тот, оглянувшись, взревел:
– Своё дело мы сделали! Посмотри: твоя голова приросла к новым костям. Тебе предстоит обрести плоть, и ты станешь другим.
Андрей опустил глаза и обнаружил: его череп в самом деле венчал собой скелет. Деревянный кол, на который его насадило чудовище, куда-то пропал.
– Кости важнее мяса, – ухмыльнулось чудовище. – Будут кости – мясо нарастет. У тебя сейчас новые, крепкие кости – это начало тебя. Не горюй о своем теле. Твоя прежняя плоть – это твои грехи, привычки, без которых можно обойтись. Твоё тело хранило в себе вредную жизнь. Ты станешь другим.
Чудовище подняло топор и, не оборачиваясь, прыгнуло вниз – в бурный поток. Андрей услышал всплеск, и снова – тишина.
Он не мог пошевелить ни рукой – ни ногой, если, конечно, таковыми можно было считать кости. Ему казалось, что всё тело болело и ныло какой-то сладкой болью. Но, взглянув на себя, он по-прежнему видел лишь скелет. Видимо, это была так называемая фантомная боль.
Небо над ним посветлело, облака разошлись и вдруг ярко брызнуло солнце. Казалось, оно затопило всё пространство вокруг. Он зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел склонившееся над ним лицо Надежды.
– Звоню-звоню в дверь, а ты не отвечаешь, – сказала она. – Толкнула её – она и открылась. Ты что, зайчонок, запоров не признаешь?
Он очумело потряс головой.
– И телефон не отвечал, – продолжала Надежда. – А я тут неподалеку была в гостях у подруги. Дай-ка, думаю, Андрюшечку-душечку проведаю.
Андрей снова потряс головой и, приподнявшись, оглядел себя. Ничего в нём вроде бы не изменилось, но всё тело гудело, за грудиной саднило и казалось, что из него что-то вынули, а потом вставили – это новое ввинчивалось в него со сладковатой болью и каким-то сладострастным наслаждением.
– Что с тобой? – Надежда отодвинулась, не отпуская руки с его груди. – Сердце-то как бьётся! Испугала, что ли?
– Ага, – ответил он лишь бы что-то ответить.
– Я бы и не зашла к тебе, да гляжу: свет горит, – неловко засмеялась Надежда. – Ну, думаю, значит, точно один. Не помешаю.
– Как зашла-то? – всполошился наконец Андрей. – Я что, дверь не закрыл?
– Ну, сквозь стены я ходить еще не научилась, – Надежда усмехнулась. – Выходит, не закрыл. Да и спать завалился. Ой, да ты уже почти готовенький, – она просунула руку под покрывало и погладила его. – Только плавки осталось снять…
– Надь, – он отстранился, – знаешь, я не в форме. Как-то не по себе мне. И сон сейчас дурацкий снился.
– Вижу, – она сняла ладонь с его груди и провела по лбу. – Горячий. Вспотел весь. Выбросил бы ты этот кондиционер, – она покосилась на окно, – один вред от него, я сама про это в газете читала: «болезнь легионеров» от него приключается…
– Не в кондиционере дело, – отмахнулся Андрей. – Со мной что-то странное происходит. Такое ощущение, что я меняюсь: был человек как человек, а теперь будто бы что-то внутри растёт – не пойму, что именно: может, это то, что душой именуют?
– Возраст у тебя такой, – вздохнула Надежда. – Становишься взрослым. Мой-то тоже в двадцать пять лет заегозил: всё ему не так и не то, жизнь проходит мимо, и ничего-то он, бедняжка, не совершил, живёт с дурой-женой, которая не понимает его мятежную душу. У вас, мужиков, это, наверное, общая черта: во всех неудачах винить женщин – как будто мы камнями приросли к вашим ногам и не даём взлететь. Орлы!
– Разве я когда-нибудь говорил, что я – орёл? – обиделся Андрей. – Есть много других птиц, с кем можно сравниться. А что касается камней на ногах, то, знаешь, если сиднем сидеть в кресле перед телевизором или на диване лежать, то не только ноги – сам весь окаменеешь. Вон, Иван Муромец на печи просил тридцать лет и три года. А как сошёл с печи – так земля под ним и загудела: чугунный, наверное, стал, любая стрела об его грудь ломалась и копья отскакивали. Задумывалась об этом, Надь?
– Старая сказка на новый лад, – звонко рассмеялась она. – Умное слово есть: интер… интерпретация… да? Вот ты сказку-то как переделал! Вроде, и не взлетал мужик в небо, а – орел!
Андрей поморщился, давая понять, что не желает продолжать эту тему. Надежда не убирала ладонь с его лба, ожидая, видимо, ответной реакции: обнимет ли, погладит ли ее, приголубит.
– Сон плохой мне снился, – Андрей сел на диване. – Просто ужасный! Такое только в сказках бывает…
– Забудь, – посоветовала Надежда. – Хотя, знаешь, в любом сне есть скрытый намек на будущую жизнь. Я про это тоже в газетах читала.
– Много ты что-то читаешь, – буркнул Андрей и, легонько отстранив ее, встал босыми ногами на пол. – А я вот ничего не читаю, и доволен! Меньше знаешь – меньше думаешь.
Он, конечно, стебался. Потому что знал: Надя читает всякие «желтые» еженедельники да дешевенькие детективчики, которыми нашпигованы все газетные киоски. Сам же Андрей любил настоящую литературу, и знал толк в Чехове, Булгакове, Сэлинджере, даже «Опыты» Монтеня пробовал читать, но что-то не пошло, наверное, из-за тяжеловесного старинного слога, а может, из-за некоторых смешных несуразностей: старик, похоже, верил в мифических чудовищ, икубов и прочую чертовщину.
– Ага, – обрадовалась Надежда. – Надо же иногда о чём-нибудь поговорить. А то встанешь из койки и не знаешь, что сказать.
– А надо ли? – усмехнулся Андрей. – Мысль изреченная есть ложь…
– Так-то оно так, – смутилась она. – Но зачем-то же человеку дан орган речи.
– Этот орган не только для речи, – снова усмехнулся Андрей, и на этот раз его ухмылка была циничной. – Иной раз слушаешь сладкоголосую дамочку и думаешь, как именно заткнешь ей кое-чем рот. А она считает, что её внимательно слушают. Умная такая, спасу нет!
– Андрюша, – понарошку накуксилась Надежда, – чего ты такой сердитый? Тебе правда со мной не хочется даже поговорить?
– Лапа, – он постарался как можно нежнее произнести это ласкательство, – у меня что-то со здоровьем не того. Сама убедилась: даже дверь не закрыл – какое-то затмение нашло, голова болит, всё не так и не то. Понимаешь, я хочу один побыть. Человеку иногда важно побыть одному. Некоторые даже болеют, если им хотя бы час-другой в сутки не удаётся побыть в одиночестве.
– Понимаю, – серая тень пробежала по её лицу. – Я сама не люблю, чтобы другие видели, как я болею. Но, может, тебе помочь чем? Молочка с медом нагреть. Или массаж? Во! Давай, я тебе массаж воротниковой зоны сделаю. Я умею!
Надежда была доброй, простой женщиной. Если она оставалась дома одна, то непременно включала радио, телевизор, магнитофон – всё, что издавало звуки или показывало картинки: её угнетала тишина, она даже боялась её, потому что оставалась наедине с самой собой, и тогда в голову лезли всякие мысли об одиночестве, неудачных попытках завести более-менее длительные отношения с мужчиной, об Андрее, который, наверное, никогда не захочет жить с ней вместе – молодой, симпатичный, себе на уме, он, по её мнению, и сам не знает, чего хочет, а если хочет, то поди-ка узнай, чего: отделывается смешочками, молчит, ни о каких планах не говорит и ничего конкретного не предлагает.
У неё был ещё один мужчина, о котором не знала даже лучшая подружка Люська. Зачем ей знать? Она ещё та лахудра: мало того, что обо всём растрезвонит, так ещё и глаз на Михаила Алексеевича положит. Всё-таки у него отдельная квартира, дача, машина, работает в солидной фирме, и ничего, что ему скоро пятьдесят лет – мужик ещё крепкий, видный, правда, скучный: всё у него в доме, так сказать, по полочкам разложено, ни пылинки – ни соринки, и не дай бог в порыве страсти сбросить лифчик или трусики на пол – тут же вскакивает, подбирает и аккуратненько складывает на пуфик, а как до интима дело дойдёт, ему непременно надо в ванну сбегать – как будто и не мылся в этот день, да ещё и её посылает туда же, а она, что, дура к мужику грязной идти? Зашибись!
Однако Михаил Алексеевич всё-таки был выгодной партией, такие на дороге не валяются: не пьёт, не курит, домовитый, с деньгами, опять же. Он сам предлагал Надежде жить вместе, и к её сыну вроде бы неплохо относился, но она пока что отделывалась неопределенными фразами: вроде того, что давай, мол, проверим свои чувства и всякое такое. В глубине души Надежда рассчитывала, что Андрею нравится не только сексом с нею заниматься. Она, хоть и старше, женщина хоть куда, вон, как по улице идёт – мужики ещё вслед оборачиваются!
И ни у какой подруги она в этот день не была. Встречалась с Михаилом Алексеевичем. От него и пришла к Андрею. Если бы она была поумнее, то постаралась бы перед выходом не только накраситься, но и хорошенько отмыться: Михаил Алексеевич после бритья пользовался лосьоном «Меннен – Снежная лавина», довольно-таки крепким, да еще и «Эгоистом» душился – мужской, стойкий аромат парфюма перебивал её духи, и Андрей, конечно же, ощущал это, но сказать ничего не мог. Во-первых, сам не без греха. Во-вторых, надо же как-то женщине устраивать свою судьбу, зачем ей мешать: и сам не гам, и другому не дам – он относился к Надежде как к подружке, не более того. В третьих, ему не хотелось никаких разборок: пусть всё идёт так, как идет.
Ничего против массажа он не имел, но это действие Надежда постепенно переводила в более интимные движения, что Андрею сегодня было не нужно. Видение подействовало на него странным образом: тело болело и ныло, хотелось покоя и тишины. Он не врал, когда говорил об этом женщине.
– Надь, давай в другой раз, – Андрей кашлянул. – Ты классно делаешь массаж. Мне нравится. Но не сегодня…
Надежда не подала виду, что обиделась, наоборот – защебетала всякие глупости, как по её представлениям, и положено делать женщине, знающей себе цену: вспомнила вдруг о недоделанных дома делах (хотя какие, помилуй бог, могут быть дела глубокой ночью?), о том, что надо ещё бигуди накрутить, сыну на завтра нажарить котлет (ну, надо же! дня ей не хватило – непременно в полночь у печи толочься будет). И ещё что-то она чирикала совершенно счастливым голосом, и наказывала Андрею непременно дверь запирать, и под шерстяной плед лечь, и ни о чём плохом не думать.
Оказавшись в темном, вонючем подъезде, Надежда расплакалась. Она вдруг с тоской подумала, что всегда хотела жить жизнью того мужчины, которого любила. Но, оказывается, это им не всегда нравится. Свою одну-единственную жизнь, чаще всего, они хотят прожить сами, и женщина в ней – лишь страничка, может быть, не самая главная, может быть, такая, которую можно вырвать – и о ней даже не вспомнишь, потому что смысл не нарушится. Значит, свою жизнь и она должна прожить сама, не надеясь ни на кого другого? Но от этой мысли слёзы покатились ещё сильнее…
5
Сергей Васильевич Уфименко считал, что на месте нынешнего центрального городского парка некогда находилось нанайское стойбище, о котором смутно упоминается в некоторых дореволюционных источниках. Оно располагалась на откосе берега, в обрывах террас. Люди жили тут в серома – землянках, хурбу – полуземлянках-полузасыпнушках, были и хагдуны – домишки, которые строились из плетеных камышовых фашин, жердей, тальника – остов обмазывались глиной, перемешанной с травой или шерстью. Главной конструкцией такого дома являлся накан – своего рода отопительная система, напоминавшая лежанку: люди на ней спали, сидели, ели, работали. Сергей Васильевич восторгался этим хитроумным изобретением аборигенов: накан обогревал всё жилище и, главное, можно обходиться без фундамента, а пол под ногами всегда был теплым.
Там, где сейчас высится памятник графу Николаю Николаевичу Муравьеву-Амурскому, скорее всего, стояли идолы. Местность для них вполне подходящая: высокий утес, более-менее ровная площадка, с которой открывается вид на Амур, и, ах, какие божественно сильные ветра дуют с реки – значит, приносят духам запахи рыбы и водорослей, прибрежных зарослей и просмоленных солнцем камней.
Утёс, по мнению Сергея Васильевича, был идеальным местом и для костра тревоги. В стародавние времена аборигены зажигали его, чтобы предупредить соседей о нашествии врагов: клубы дыма поднимались высоко в небо, их было видно за много десятков километров – сородичи бросали свои хурбу19, уводили женщин, детей и стариков в тайгу, молодые воины готовились к битве, а специально обученные смотрящие, в свою очередь, зажигали костер тревоги. Так, по цепочке – от костра к костру, – амурские сидельцы оповещали друг друга о грозящей беде.
Возможно, многие краеведы и не стали бы спорить с Сергеем Васильевичем, тем более что возразить что-либо против тех же костров тревоги им было нечего? Пойди-ка, проверь теперь эту гипотезу. Но их почему-то возмущало утверждение этого оригинала о том, что нанайское стойбище в районе Амурского утёса было не простым: здесь, по мнению Уфименко, жили сильные шаманы, которым были ведомы тайны пустот – теперь на них стоит город.
Эти пустоты образуют под землей гигантские многокилометровые галереи, которые доходили до особого священного места, именуемого Сакачи-Алян. Даже не все аборигены знали о подземных ходах – это был секрет, тщательно оберегаемый посвященными. Духи, живущие в каменных тоннелях, запрещали им рассказывать людям о своём мире. Впрочем, это было не в интересах шаманов. Сородичи уважали и боялись их за умение входить в контакт с подземными жителями, которые были подобны богам: насылали болезни, вызывали наводнения и засухи, приносили счастье или беду, отбирали души; от них зависела удача охотника и рыбака, они могли сделать женщину бесплодной или забрать силу у мужчины; они, смеясь, вершили судьбы, и для них, казалось, не было ничего невозможного.
Духи знали тайну мира, наполненного разнородными и разнообразными вещами, резко отличными друг от друга. И они знали, почему ничто не вечно, всё преходяще, гибель одного дает жизнь другому, зачастую непохожему и даже противоположному. Этот вечный круговорот возможен только потому, что есть некая первооснова, дающая форму, свойства и качества всему сущему, но при этом она – ничто, и у неё нет определенной формы, она – вода и пламень, воздух и свет, вечная и неуничтожимая. Духи были сотворены из этого волшебного вещества, и потому их нельзя было видеть. Когда они хотели этого сами, то являлись людям в образе драконов, крылатых тигров или мерзких страшилищ, а также обычных зверей, птиц и рыб.
Однако эти существа не были такими всемогущими, какими хотели казаться своим слабым и беззащитным соседям-людям. Слишком они вознеслись в своей гордыне! Кто-то всё же был сильнее их, и он решил обновить мир: сжечь его и создать заново. На небе зажглось три солнца: одно – обычное, к которому все привыкли, два других пылали нестерпимым жаром. Вода в реках вскипела, и рыба в них сварилась. Загорелась тайга, и едкий, удушливый дым накрыл всю землю от края до края. Животные погибли в огне, и не стало слышно пения птиц. Даже камни плавились под тремя солнцами. А что уж говорить о людях? Они все померли, остался в живых лишь богатырь Хадо и две женщины. Говорят, что это были его сестры.
В низовьях Амура была земля нивхов. Оттуда прилетела испуганная птица и рассказала сестрам:
«Эта земля вся изломалась, сгорела вся.
Люди погибли. Море только было.
Море все кипело. Тюлени и рыба умерли.
Людей нет, рыбы нет.
Потом из моря гора родилась.
Потом из моря земля родилась.
Под кочкой две синицы жили».
И будто бы эти синицы загорелись желанием убить два лишних солнца, но нет у них ни крепкого лука, ни метких копий. Синицы пытались стрелять по светилам из своих маленьких луков, но их стрелы – что укус комара, а копья так и вовсе сгорают в палящих лучах, не долетая до неприятелей. Пусть мэрген поможет синицам!
Хадо взял лук и выстрелил из него по самому яростному солнцу. Стрела попала в светило и оно – о, чудо! – свалилось с неба. Мэрген пустил стрелу в другое солнце – и тоже убил его. А сёстры, пока камни на берегу Амура оставались мягкими от огня, кончиками пальцев выдавили на них изображения тех духов, на которых рассердилось высшее существо. Пусть все знают, из-за кого чуть не погибла земля! Нарисовали они и личины добрых духов, людей и зверей. Пусть сохранятся в памяти вслед идущих! Но они не знали, что сеоны укрылись под землей, и некоторые из них всё же уцелели.
Сергей Васильевич рассказал эту легенду Эдуарду Игоревичу Шелковому, музейному этнографу. Тот, вздохнув, жалостливо посмотрел на него как на тяжело больного и пожал плечами:
– Вы смешали в одно целое нанайскую легенду о богатыре Хадо и нивхский миф о синицах. Хорошо, конечно, что вы постарались осмыслить космогонические представления древних народов. Как говорится, нет стены китайской между мифами. В них, возможно, запечатлены величайшие катаклизмы прошлого. Но всё это – наивные соображения древних, к которым навряд ли стоит относиться серьёзно.
– Сказка – ложь, да в ней намёк, – не сдавался Сергей Васильевич. – В мифах и легендах отражаются конкретные реалии. Для древнего человека иные формы жизни были явью, понимаете? Возможно, это некие энергетические формы, которые тысячелетиями соседствуют с нами!
– Повторяю: я занимаюсь серьёзной наукой, а не фантастикой, – мягко улыбнулся этнограф и нетерпеливо посмотрел на часы. – Мой вам совет: изложите гипотезу на бумаге, обоснуйте её. Возможно, мы сможем помочь вам опубликовать её. Всё-таки она достаточно оригинальная.
– Напишу! – с жаром воскликнул Сергей Васильевич. – Конечно же, напишу! Но меня волнует другое: под городом существует тоннель, в нем – иная жизнь, и давно пора организовать экспедицию по изучению этого феномена!
– Но я-то тут при чём? – Эдуард Игоревич пожал плечами. – У этнографа, видите ли, немножко другие задачи.
– У нас одна общая задача – найти истину! – Сергей Васильевич в волнении вскочил со стула.
– А что сказал Понтий Пилат Христу насчёт истины? – этнограф ласково посмотрел на Уфименко, сжал ладонь и снова разжал её. – Вот что он сказал. И Христос не возразил ему.
– Истина – рядом, – Сергей Васильевич продолжал метаться по кабинету. – И мы обязаны её отыскать! Всего-то и надо: подписать это обращение к властям. В нём говорится о необходимости подробных, комплексных обследований пустот.
– Я не подписант, – жестко отрезал Эдуард Игоревич. – Но помогу вам, чем смогу. Консультацией, советом. А всякие воззвания и обращения, увольте, не подписываю. Нет у меня такой привычки.
Он встал, давая понять, что разговор окончен. Сергей Васильевич, не обращая внимания на его протянутую руку, схватил со стола свои бумаги, запихал их в папку и кинулся вон. Эдуард Игоревич с облегчением вздохнул и потянул руку к телефонной трубке. Но не успел он её взять, как дверь распахнулась настежь, и в неё снова влетел Сергей Васильевич. Он подскочил к столу и выпалил:
– Вы некромант! И наука ваша – покойница!
Эдуард Игоревич, обомлев, молча взирал на раскрасневшегося Уфименко.
– Понавешали на стенках всякие рисуночки, орнаменты, висулечки-смехуюлечки, – он выразительным жестом показал в сторону коридора. – И гордитесь, что их вам предоставили мастерицы из национальных сёл! Носительницы, так сказать, древней культуры. Ха-ха-ха! Носят-то они её носят, но понимают ли, что именно носят? В ваших экспозициях сплошные мудуры – и в орнаментах, и в вышивках, и в кружевах, ах-ах! Как экзотично! Как колоритно! – он дурашливо закатил глаза, изображая восторг. – Да и вы хоть немного напряглись, чтобы выпытать у аборигенов, чем мудур отличается от пуймура, а? Кстати, изображений пуймурсэл в ваших экспозициях не так уж и много…
– Сергей Васильевич, успокойтесь, – робко предложил Эдуард Игоревич. – Конечно, знаем. Мудур – это солнечный дракон, а пуймур – водяной.
– О, боже! – вскричал Уфименко. – Стереотипы, сплошные стереотипы! Больше слушайте этих тёмных старух – и никогда истина вам не откроется. Мудур – это летающий дракон, божество, приносящее удачу. А вот пуймурсэл – не настоящий дракон, он, скорее, похож на червя с пастью крокодила. Но мастерицы рисуют его как дракона, потому что знают: так красивее, и важным ученым такое изображение больше понравится…
– Ну, что вы? – тактично кашлянул Эдуард Игоревич. – Никто их не заставляет. Рисуют, как сами хотят. Кроме того, у нас записаны легенды о пуймуре. По ним получается, что это мифическое существо может бегать, плавать и летать.
– А у вас нет записи легенды о шамане Исааки? – не унимался Сергей Васильевич. – В ней пуймур – тесть шамана. Более того, он сам способен превращаться в человека. Как это вам нравится?
– Да никак, – пожал плечами Эдуард Игоревич. – Народная фантазия!
– Вот-вот! – невинное замечание этнографа вдохновило Сергея Васильевича. – Думать вы не хотите! Пуймур – это дух, который может принимать любое обличье. Мудур себе этого не позволяет: он всегда дракон, величественный, вызывающий уважение и восхищение. Он не будет нисходить до простого запугивания людей, он выше этого и, если хотите, благороднее. А пуймур – это, возможно, сеон, пытающийся подделаться под дракона. Одни люди видят его в образе гигантского сома, другие – червя, третьи – крокодила. Не правда ли, несколько размытая фигура?
– Возможно, – кивнул Эдуард Игоревич, снова начавший терять терпение.
– А раз возможно, то послушайте дальше, – Сергей Васильевич перегнулся через стол и почти зашептал на ухо этнографу. – Это реальное существо. Тсс! Мне почему-то кажется, что оно может быть рядом…
Зрачки его глаз вспыхнули огнём, безумным взором он обвёл помещение и прислушался. Эдуард Игоревич невольно отпрянул от собеседника. Но тот, усмехнувшись, как ни в чём не бывало, продолжал:
– Понимаю, что похож на умалишенного. Всякий шорох принимаю уже за явление духа. Где-то мышь, наверно, пробежала. Музейная мышь, а-ха-ха! – он коротко хохотнул. – Пуймур – это такое же реальное создание, как и мы с вами, дорогой Эдуард Игоревич.
– Ну уж, – промямлил этнограф. – Хотелось бы верить…
– Хрусталики его глаз считались суу – амулетом, всю жизнь приносящие удачу тому, кто ими обладает, – зашептал Сергей Васильевич. – Суу я трогал собственными руками, – он протянул ладони и повертел ими, – вот эти пальцы трогали волшебные суу! В Даерге один старик мне их показывал. И рыбак он отменный, и охотился всегда замечательно, и до самой старости сохранил потенцию, – Уфименко крякнул, – о его мужской силе легенды ходили! Жаль, помер он недавно, а сын не знает, куда его суу девались: весь дом перевернули – не нашли.
– Когда найдут, тогда и поговорим, – нахмурился Эдуард Игоревич и снова выразительно посмотрел на часы. – От меня-то вы что хотите?
– А хочу я, чтобы вы поняли: пуймур – это, в отличие от мудура, реальное существо, – устало сказал Сергей Васильевич. – Возможно, пуймурсэл как раз и обитают в тех лабиринтах под городом. Но в обычном состоянии они, возможно, не имеют плоти, скорее это особая энергетическая форма жизни, – глаза его блеснули, и Эдуард Игоревич с испугом подумал, что имеет дело с сумасшедшим. Мало ли чего от него можно ждать! И потому, стараясь быть деликатным, снова вежливо попросил:
– Сергей Васильевич, дорогой, я сейчас не готов продолжить этот разговор. Просто у меня важная встреча назначена. Давайте созвонимся, позовём других исследователей, подключим Географическое общество – может, и проведём экспедицию.