Дырка от бублика

– Маркс?

– Мордехай, его звали Карл Гиршелевич – умный человек, горячий. Мы его предупреждали: «Мордехай, твои идеи слишком радикальны, люди поймут неправильно». Он не слушал.

– Как Ганнибал.

– Как все, – я остановился у дальней полки, где на нижней доске лежали глиняные таблички, потрескавшиеся, жёлто-коричневые, тёплые даже на вид. – А вот это самое старое – Шумер, четыре тысячи лет.

Арик подошёл и взял одну табличку – осторожно, как берут новорождённого, двумя руками, боясь уронить.

– Что здесь написано?

– Рецепт пива.

– Пива?

– Шумеры любили пиво, и первые письменные документы в истории – это рецепты пива и долговые расписки, что говорит о человечестве больше, чем все книги, которые прочитал Лёня за восемьсот лет.

– А вот эта?

Я посмотрел на табличку в его руках – маленькую, с мелкими клинописными значками, вдавленными тростниковой палочкой в мокрую глину чьими-то давно истлевшими пальцами.

– Жалоба: клиент недоволен качеством меди, пишет поставщику, что тот его обманул, и грозит судом.

– Четыре тысячи лет назад?

– Первый негативный отзыв в истории, – я улыбнулся. – Люди жалуются, обманывают друг друга, судятся – и мы думали, что меняем историю, а история течёт сама по себе, и мы только подбираем к ней слова.

Арик положил табличку обратно на полку – бережно, двумя руками – и огляделся.

– И всё это настоящее?

– Всё, каждый документ, каждое письмо, каждая расписка.

– И никто не знает?

– Знают те, кому положено, а остальные ищут – библиотеку Грозного ищут пятьсот лет, письма Александра две тысячи, исходный текст Торы – все три тысячи.

– Исходный текст Торы здесь?

– Черновик, с правками, – я показал на одну из полок, где в деревянном футляре лежал свиток, потемневший от времени. – Мойша написал, потом перечитал, потом вычеркнул половину, потом дописал, потом снова вычеркнул – семь редакций, прежде чем согласился опубликовать.

– Мойша?

– Моисей, Мойше Рабейну, наш учитель Моисей – мы звали его Мойша. Хороший был человек, заикался, нервничал, не любил публичные выступления, но писал как бог.

– Как бог, которого придумал?

– Как бог, которого придумали мы все, – я вздохнул. – Он просто записал, красивее, чем мы сами бы сумели.

Арик стоял посреди подвала, медленно вертел головой и молчал – библиотека Грозного, Парфенон, глиняные таблички с рецептом пива, – и на лице у него было выражение человека, который зашёл в магазин за хлебом, а оказался в Лувре.

– Каждый раз, когда мы собирались уехать, что-то начиналось, – сказал я. – Революция, война, путч, кризис, Олимпиада – пока разбирались с одним, начиналось другое, и так уже сто лет.

– В Иерусалиме жарко, – добавил я. – В Нью-Йорке громко, в Европе скучно, а здесь никогда не скучно – холодно, тяжело, непредсказуемо, но не скучно.

– Это не комплимент.

– Это констатация, а комплименты – для тех, кто ещё на что-то надеется.

* * *

В семь мы начали собираться.

Я достал из шкафа пальто – старое, тяжёлое, с каракулевым воротником, пахнущее нафталином и пятидесятыми годами. Купил его в пятьдесят третьем, на похоронах Сталина, – не то чтобы праздновал, просто случайно оказался рядом с магазином: магазин работал, пальто висело на вешалке, а очередь давилась у Колонного зала, и я подумал – пальто переживёт Сталина. И купил.

Пальто пережило – Сталина, Хрущёва, Брежнева, всех остальных. Воротник немного облез, подкладка истёрлась, но грело по-прежнему, потому что хорошие вещи устроены так: они переживают хозяев.

– Мы едем на машине? – спросил Арик.

– На машине.

– На твоей?

– На моей.

– Она какого года?

– Две тысячи третьего.

– Слава богу.

– Ты ожидал «Победу»?

– Я уже ничего не ожидаю, – он натянул куртку, ту самую, помятую, в которой пришёл вчера и в которой, судя по всему, собирался провести остаток жизни. – Просто уточняю.