Живые картинки

4. Орчард-стрит

Нью-Йорк, Lower East Side. 1904 год.

Утро на Орчард-стрит начиналось не со света, а с крика. Голосил молочник, зазывал точильщик, надрывались разносчики газет на углу, и всё это мешалось с грохотом телег по мостовой и лязгом пожарных лестниц, по которым женщины вывешивали бельё. Висело оно на всех этажах, по всем лестницам и верёвкам, и те провисали от тяжести мокрых простыней, и с них капало вниз, на головы прохожим, а прохожие не замечали, в Нью-Йорке на голову капает всегда — сверху стирка, снизу лужи, с боков крик. Ко всему привыкаешь, и это первый урок Америки, а второй — считать.

Моё окно выходило в шахту, узкую, тёмную, — горло дома, которым он и дышал, тяжело: вдох — жареный лук с первого этажа, выдох — кислое молоко со второго, вдох — табак с третьего, выдох — сырое бельё с четвёртого, и мой чеснок с пятого, и всё это поднималось к крыше и вырывалось наружу, а нью-йоркский воздух не возражал, он и сам был не лучше.

Четырнадцать семей в доме, два нужника во дворе, одна раковина на этаже, и текла она с тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Хозяин жил в Бруклине и до нас не доезжал, а управляющий приходил первого числа за деньгами и в раковину не заглядывал, и в третий мой месяц я его остановила на лестнице и попросила зайти посмотреть.

Он зашёл, поглядел на струйку, идущую по стене за раковиной, и сказал, что вода на то и вода, чтобы течь.

Больше я не просила, а подставила под неё таз и выливала его дважды в день пять лет подряд, и от постоянной сырости штукатурка внизу пошла пузырями, и пузыри к весне лопались, и весь этаж знал, когда весна, не по календарю, а по стене.

Спускалась я по лестнице в шесть, мимо двери Гринбергов на втором, за которой ругались по-румынски каждое утро, с шести до половины седьмого, после чего старший хлопал дверью и уходил на работу, а жена его, маленькая, с острым носом, садилась у окна и плакала еле слышно. Тихие слёзы на Орчард-стрит были роскошью — громких никто не услышит, а эти слышат все и все молчат, и молчание тут заменяло сочувствие, на словесное не хватало времени.

За дверью Кацов жарили лук, всегда и ничего кроме, и старуха Кац держала его на сале с утра до вечера, и сало шипело, и запах проникал сквозь стены, сквозь пол, сквозь потолок, и весь дом был им пропитан — жёлтым, злым, едким, от которого слезятся глаза. Так же прочно стояли дёготь в мастерской Якова и чеснок у меня в кухне, и всякое жильё пахнет своим ремеслом, а у Кацев ничего, кроме этой луковицы, и не было, зато дёшево, а дешёвое в Америке не стыдно, стыдно — пусто.

Этажом ниже меня — каморка Розенблата, и дверь у неё открыта всегда. Замок сломался в тысяча девятьсот втором году, и чинить его старик не стал, и не от безденежья — пенсия от профсоюза, четыре доллара в месяц, — а чинить значило признать, что есть чего запирать, у него же не имелось ничего, кроме потухшей трубки и стула. Трубку он держал в зубах, со стула не вставал, и оба сделались его продолжением, как нож был продолжением Якова, а кастрюля моим.

Проходя мимо каждое утро, я видела одно и то же — он на стуле, трубка в зубах, глаза в стену, а стена пустая, штукатурка, трещина, таракан. Смотрели они друг на друга, старик и насекомое, и было между ними тихое подвальное согласие двух жильцов, давно притерпевшихся один к другому, и стоит оно дороже приятельства, привычке слова не нужны.

— Доброе утро, — говорила я.

Розенблат не отвечал, он был глухой, но кланялся, и поклон этот оставался единственным его движением за всё утро: голова вниз, голова вверх, и вверх медленнее, чем вниз, и в замедлении читался возраст. Лет ему было неопределённо много, как и мне, только впереди у меня времени с избытком, а у него в обрез, и оба мы сидели в настоящем, я с кастрюлей, он с трубкой.

* * *

Сарру я видела вечером, когда она возвращалась с фабрики. Швейная, на Аллен-стрит, тринадцать часов за машинкой, шесть дней в неделю, девять центов в час. Стрекотала она — тррр-тррр-тррр, — тем же звуком, что аппарат в парижском подвале, только тут шили рубашки, а там иллюзии, и рубашки стоили дешевле.

Поднималась она медленно, по одной ступеньке, и каждая давалась тяжелее прежней, и к четвёртому этажу останавливалась и дышала, и дыхание слышно было через пролёт, хриплое, с присвистом, от пыли, от хлопка, от тринадцати часов.

В первую неделю я вынесла ей миску на площадку и подождала рядом. Она поднялась, увидела меня и миску, остановилась ступенькой ниже и стояла, держась за перила, и не брала.

Тогда я поняла и ушла к себе, и дверь притворила. Через минуту услышала, как звякнула тарелка о миску.

С тех пор я ставила на площадку и уходила, не дожидаясь, и она поднимала и уносила, и мы обе делали вид, что миска стоит там сама по себе. Место между четвёртым и пятым сделалось у нас общим, как был колодец в местечке, — там встречаешься, не договариваясь.

Сарра похудела, и не от голода, а от скорости. В местечке жизнь стояла, как вода в колодце, а тут неслась, и она неслась вместе с ней: утром на фабрику, вечером домой, по дороге рынок на Хестер-стрит — не бочка кривой Хаи, а прилавки, длинные, крикливые, заваленные капустой и селёдкой, — из рынка на лестницу, с лестницы к плите, от плиты в сон, из сна в утро, из утра на фабрику. Круг вращался без остановки, а она была в нём нитью, и нить не рвалась.

Квартира — две комнаты, если считать кухню. Там и спали мальчики, Лейзер на полу, Мойше на сундуке, а сундук был короче его на полторы ладони, и ступни всю ночь свешивались с края, и по утрам ноги кололо, и это было первое, что он чувствовал в Америке.

Кошка Маня сидела на подоконнике, серая, тощая, с порванным ухом, и морда у неё была как у людей, переживших погром, — настороженность, ставшая повадкой. Назвали её в честь тётки из Бобруйска, которая осталась дома и, по словам Сарры, «тоже была серая и тоже не доверяла».

* * *

Обувь Яков больше не чинил, в Америке подмёток не латали, покупали новую пару за доллар двадцать, а через полгода следующую, за те же деньги.

На третий месяц он всё-таки попробовал. Взял у соседа с шестого разбитый башмак, принёс домой, поставил на стол и достал из чемодана нож. Развернул тряпку.

Лезвие покрылось ржавчиной, рыжей, от ручки до кончика. Сыро было и в трюме, и в бараке, и на Орчард-стрит, а железо этого не прощает.

Яков её потрогал, и вышло как палец на ране, только рана была не на железе. Потом взял тряпку и стал тереть, и тёр долго, и рыжина сходила пятнами, а под ней открывалась рябь, и по рябой стали резать нельзя — кожа пойдёт с задиром.

Башмак он соседу вернул на другой день и сказал, что времени нет.

Устроился он дворником, двенадцать долларов в месяц, и от метлы пальцы пахли пылью, а пыль не пахнет ничем. В этом «ничем» и было всё его горе: двадцать лет от него шёл дёготь и кожа, а теперь не шло ничего, и это хуже, чем «плохо», это пусто.

Сарра стояла у плиты спиной и мешала что-то в кастрюле, и не оборачивалась, и понятно почему. Обернуться — значит увидеть, увидев — признать, признав — заговорить, а говорить нечего, и это «нечего» стояло в комнате, как стоит запах, который не выветривается.

Маня спрыгнула с подоконника, подошла и потёрлась о ногу, и Яков опустил руку и погладил её, и ладонь — та самая, с чернотой под ногтями, с мозолями от молотка и шила — ходила по серой шерсти, и кошка замурлыкала. Мурлыканье да бульканье из кастрюли Сарры и были всеми звуками в комнате, и слились они не в горе и не в утешение, а в жизнь, которая идёт, пока кто-то мурлычет и кто-то варит.

Яков завернул нож в тряпку, убрал в чемодан, захлопнул крышку и только тогда повернулся и взял миску.

* * *

Кухню я открыла через месяц после приезда — не ресторан, а закуток в подвале, рядом с прачечной. Оттуда тянуло щёлоком и горячим паром, от меня бульоном и чесноком, и два духа встречались в коридоре.

Плиту я купила за три доллара у вдовы итальянца, умершего от чахотки. Пришла смотреть, а вдова стояла рядом и не торговалась, и я предложила три, и она согласилась сразу, и я поняла, что дала мало.

— Мой на ней делал пасту с базиликом, — сказала она по-английски, из четырёх слов которого два были итальянские.

Я прибавила ещё доллар. Она взяла и заплакала, и плакала не о деньгах.

Рядом стол, доска на козлах, и на нём кастрюля, та самая, медная, с вмятиной. Тарелка два цента, хлеб цент, чай цент, с сахаром два. По четвергам форшмак из селёдки, по воскресеньям куриные шкварки с луком, и шкварки шли лучше всего, потому что дёшевы и сытны.

Синьора Д’Амато приходила первой, в одиннадцать, маленькая, круглая, с веточкой базилика в волосах — от блох, говорила она, и я не спорила: помогать он не помогает, а пахнет всё же лучше. Садилась на табурет, я наливала тарелку, она пробовала, морщилась и поднимала ложку, а на ней золотистая жидкость, прозрачная, с кружком жира. Смотрела синьора на этот кружок, потом на меня и говорила: «Buono, ma non è zuppa» — хорошо, но это не суп, — и в коротком «не суп» умещалось всё, что отделяет Неаполь от Минской губернии.

У неё суп — минестроне, с фасолью и помидорами, у меня бульон, с чесноком и укропом, и граница между кладущими помидоры и не кладущими серьёзнее государственной, ту хоть ночью через лес перейдёшь. Ходила она ко мне ежедневно, морщилась над всякой тарелкой и съедала всё до дна.

После неё являлся Розенблат, в четыре, минута в минуту, по нему сверяли часы, с потухшей трубкой. Просил чаю, не еды, и пил без сахара, горечь была ему нужна, как горчица к мясу, не для вкуса, а для остроты. Сидел, пил, смотрел в стену и уходил в пять, и уходил так же беззвучно, как являлся, и дело было не в одной глухоте: миру он сказать ничего не имел, и мир ему тоже, и оба они на том давно сошлись.

Лейзер приходил вечером, после смены, пыльный, и руки у него пахли работой — хлопком со склада, железом от скупщика, селёдкой с рынка. Садился на табурет, спиной к стене, ел и не говорил ни слова, и молчал не впустую, а по-рабочему, пережёвывая день так же, как еду, — питательное оставлял, шелуху выплёвывал.

— Тётя Роза, — сказал он однажды, между ложкой и ложкой, — а сколько стоит аренда помещения на Бауэри?

— Не знаю, — ответила я. — А зачем тебе помещение?

— Пока незачем, — доел и ушёл, а после него осталась тарелка, вылизанная дочиста, и вылизывал он не от жадности, а от уважения к еде, какое заводится у людей, помнящих, каково без неё. Я мыла посуду и думала: помещение на Бауэри, зачем, — и не знала, и не спрашивала.

Мишель, которому я отправляла отчёты через Шимона, ужасался: «Розалия, при текущих расходах ваша деятельность генерирует убыток $0.35–0.50 в день, что неприемлемо», и я отвечала: «Мишель, бульон не деятельность, а необходимость, и она даёт то, чего ты считать не умеешь, — жизнь, два цента за тарелку», — и он не возражал, но деньги присылал.

5. Соседи

Нью-Йорк, Орчард-стрит. 1904–1905 годы.

Дом на Орчард-стрит, сорок три, был живой — не как живы люди, а как жива бочка с капустой у кривой Хаи: внутри бродит, снаружи течёт, запах стоит на три двора, и никто не жалуется, у всех своя.

Шесть этажей, по четыре квартиры на каждом, в квартире семья, в семье плита, и топились они разом, и дым сливался в шахте, и та дышала — утром жареным луком с первого, к полудню варёной рыбой со второго, к вечеру моей стряпнёй с пятого.

Имя покойного мужа вдова Кац выкликала каждый вечер, в шесть, стоя у окна в шахту. В первый раз я, не зная, высунулась и спросила сверху, что случилось, и снизу ответили не мне, а стене: «Ничего». Больше я не спрашивала, а к концу месяца различала это «Кац!» через два этажа и по нему ставила кастрюлю на огонь.

* * *

На втором жили Гринберги — Файвел, Хана, четверо детей и молчание, стоявшее между мужем и женой так же плотно, как фанерная перегородка между их кроватью и детской половиной. Было оно не супружеским, не тем, что крепнет с годами, а рваным, с дырой посередине, и дырой этой был пятый ребёнок, умерший в дороге, на «Мольтке», на третий день качки. Похоронили его в океане, а океан большой, дитя маленькое, и малое в большом теряется, и потерянное не находится, и ненайденное стоит между ними и не уходит: в океане нет адреса.

Работал Файвел на швейной фабрике, на восьмом этаже, у окна, за которым лежала улица, а он её не видел, глаза были на игле. Она ходила вверх-вниз, он подавал ткань под лапку, лапка прижимала, и пальцы его — короткие, с жёлтыми мозолями на указательных, от ножниц, не от шитья — двигались без сбоя, и точность эта была не мастерством, а способом не думать. Домой он приходил в семь, и пальцы продолжали ходить, на коленях, на столе, на краю кровати, будто под ними всё ещё ткань, и пока она не кончается, можно не поднимать головы и не видеть в лице Ханы того, чего видеть нельзя.

Хана говорила об этом, только не с мужем, а с лестницей. Выходила на площадку между вторым и третьим, садилась на ступеньку, холодную, каменную, с выщербиной от чьего-то каблука, и шептала в стену, в перила, в пролёт — Рувим, Рувим, Рувим.

Однажды я спускалась за водой и застала её там. Она услышала шаги, замолчала и стала поправлять чулок, которого не надо было поправлять. Я прошла мимо, набрала воды и поднималась обратно, и она всё ещё сидела и всё ещё поправляла, и тогда я села рядом, поставила ведро между нами и молчала с ней минут пять.

Про Рувима она мне так и не сказала ни слова. Через два дня прислала с младшим полстакана сахару, а сахар в том доме был дороже совета.

* * *

Слышала я обоих, когда спускалась за водой, и не подслушивала, а просто стены тонкие, двери фанерные, и фанера пропускала всё. Однажды в ноябре я проходила мимо и услышала грохот — сковородка об пол, — и голос Файвела, какого раньше не знала. Он никогда его не повышал, и вот повысил, и был он не людской и не звериный, а третий, каким кричат, когда год молчали и молчание лопнуло:

— Сковородка! Сковородка грязная! Я просил — одно дело, одно!

Дети смолкли, Хана не отозвалась, а он кричал про сковородку и не про неё вовсе, и понимали это все — Кациха снизу, синьора сверху, я на лестнице, и весь дом, и дом притих, как затихает жильё, когда внутри болит.

Дальше настала тишина, скрипнул стул, лязгнуло поднятое с пола железо, побежала вода из крана. Мыл он долго, дольше, чем нужно, и плеск по чугуну оставался единственным звуком в квартире, и был он извинением, какое не произносят словами, а показывают руками: вот, мою, значит — прости.

Наутро Хана вынесла её на площадку и драила песком, хотя оттирать было уже нечего. Я проходила мимо и не остановилась.

* * *

Дом сорок три не только пах, но и звучал. Шахта с лестницей проводили звук, как труба воду, сверху вниз, без задержки, и задержать было нечем. В четыре утра дочь Кацихи выносила помои, ведро гремело о перила, от грохота просыпались тараканы, от тараканов — Розенблат, и он заводил молитву, гнусавую, скрипучую, как несмазанная петля, и она шла по шахте и будила меня. Так и жил дом: от ведра к тараканам, от тараканов к молитве, от молитвы к чесноку, от чеснока к луку, и круг замыкался к вечеру, когда вдова звала покойного мужа, и муж не приходил.

Между этажами ходили голоса. Кациха кричала дочери: «Гитл! Ведро!» — и ведро означало не ведро, а всё сразу: помои, лестницу, двор, обязанность, жизнь. Розенблат ворчал на тараканов по-древнееврейски, будто они понимали иврит, и они не понимали, но разбегались, а он считал это доказательством. Синьора пела по утрам неаполитанское, тонким голосом, непохожим на всё прочее в доме, как непохож базилик на лук, — другой, а в той же шахте. Грудной с шестого плакал в три ночи, и плач спускался по этажам и доходил вниз ровным низким гудением, и Кациха говорила: «Опять», — и означало это не раздражение, а признание: дом живёт, дети плачут, лук жарится, всё на месте.

* * *

О синьоре Д’Амато надо рассказать отдельно, была она границей, и проходила та по площадке между третьим и четвёртым, и была не политической и не языковой, а растительной. Синьора выращивала базилик в жестяной банке на подоконнике, и он лез наружу, в шахту, и запах его — сладкий, пряный, с перечным привкусом — поднимался и сталкивался с моим чесноком, который шёл сверху, и сходились они у двери Розенблата, и Розенблат чихал, и чих его отмечал точку, где итальянское встречалось с еврейским.

Была синьора маленькая, сухая, с лицом, похожим на грецкий орех, — коричневая кожа, морщины во всех направлениях, и в каждой складке Неаполь, тот, которого я не знала, а по запаху угадывала: базилик, оливковое масло, помидоры. Помидоры она привезла с собой в банках, пять штук, и стояли они на полке, как иконы в красном углу.

Как-то у неё не осталось ни гроша до пятницы, и она это скрывала третий день. Догадалась я оттого, что она перестала ко мне ходить: две недели подряд, а тут не явилась, и назавтра тоже.

На четвёртый я спустилась. Она открыла, и за спиной у неё на столе лежала половина луковицы и стоял стакан воды, и больше там не было ничего, а на полке стояли пять банок.

Она перехватила мой взгляд и загородила полку собой.

— Non si vendono, — сказала она. Не продаются.

Я и не собиралась, поставила на стол миску, которую принесла, и ушла, и на лестнице слышала, как она сдвинула стакан, чтобы дать миске место.

В пятницу пришла ко мне и заплатила два цента, и после этого ещё раз два цента, за тот день, когда я приносила сама, и я их взяла. Не взять значило превратить соседку в нищую.

Банки простояли на полке ещё три года и, надо думать, прокисли, но открыть значило съесть, а съесть — кончить, а кончить — потерять мужа окончательно, чего нельзя, пока стекло на полке. Каждый хранит своих мертвецов в том, в чём умеет: Кациха в луке, синьора в помидорах, Хана в шёпоте на лестнице, а я в бульоне.

* * *

Как-то в марте, когда зелень ещё слаба, света мало, а в шахте темно, я спустилась к ней с тарелкой. Бульон куриный, с чесноком, обычный, тарелка фаянсовая, с отколотым краем. Постучала двумя ударами, как стучала Сарра: одним стучат чужие, тремя дети, двумя соседи, и два удара значат — свой.

Синьора открыла, посмотрела на тарелку, перевела взгляд на меня, и нос её, маленький, острый, как у птицы, дёрнулся, и ноздри расширились, и в этом движении я прочла: чеснок. И чеснок — враг. И враг на пороге. С тарелкой.

— No, — сказала она. — Grazie, no.

Я не убрала руки, стояла, тарелка в ладонях, пар вверх, запах ей в ноздри, и она стояла, и я стояла, и между нами порог, и порог этот был границей.

— У меня бульон, — сказала я. — У вас базилик. Давайте не воевать.

Смотрела она на меня долго, как смотрят на человека, сказавшего очевидное: очевидного не говорят, а когда скажут — легче. Взяла тарелку. Понюхала. Поморщилась. Попробовала. Поморщилась. Попробовала ещё. Не поморщилась.

— È buono, — сказала она. — Ma troppo aglio.

Слишком много чеснока. Такое я слышала первый раз за шестьсот лет: до неё все мои едоки были не итальянцы, а не итальянцы на чеснок не жалуются, итальянцы же жалуются, у них свой, и свой правильнее чужого, и правильность эта национальная, а национальное непобедимо.

С того дня мы не воевали, хотя запахи по-прежнему сталкивались у двери Розенблата, и он по-прежнему чихал, но чих его стал мирным, а мирный чих — это перемирие, и на большее в доме сорок три по Орчард-стрит рассчитывать не приходится, между шестью этажами, двумя покойниками, одним океаном и жестяной банкой с зеленью.

* * *

Кациха с дочерью ссорились по вторникам, и не день был виноват, а то, что Гитл приходила с фабрики раньше и заставала мать у плиты, а на плите сковорода, и лук жарился, и жарился не для еды, а для Каца, и мёртвому он не нужен, живой вдове нужен, и нужда эта была ежевечерней, как молитва Розенблата, и так же необъяснима со стороны.

— Мама, хватит.

— Не хватит.

— Мама, он умер.

— Я знаю, что он умер. Я рядом стояла. Ты — нет.

— Я была на работе.

— Вот и иди на работу.

Разговор шёл слово в слово, без изменений, каждую неделю, как идёт молитва, а молитве разнообразие ни к чему, ей нужно повторение, и повторение — форма, а форма держит, как держит сруб стенки колодца, чтобы земля не обвалилась внутрь.

Гитл было двадцать три года, лицо материнское, круглое, с тяжёлыми веками, а глаза отцовские, быстрые, с той подвижностью, какая у Каца, по рассказам, была главной чертой: всё замечал, всё считал, всё прикидывал, и кончилось прикидывание в один день, когда сердце остановилось за обедом, и обед недоеден, и ложка в руке, а на сковороде горело, пока вдова кричала, и горелое стало запахом смерти, и запах не выветрился и не выветрится.