Химера

Дом, где я обитаю, полон секретов. Путь к главной его тайне столь странен и неочевиден, что всякий раз, проходя его, я удивляюсь причудливой фантазии хозяина. Впрочем, где мне понять игру разума гения. Я всего лишь слуга, прилежно и без лишних вопросов исполняющая свою работу, ведь кроме нее у меня ничего больше нет.

Вся прожитая жизнь стерлась из памяти, будто бы стала принадлежать не мне, а другим участником тех неведомых событий. Тому огромному миру, что простирается за горизонтом, моей terra ignota, сплошному белому пятну на карте.

Прошлое скрыто, и остается лишь гадать о нем, подобно балаганной прорицательнице, по знакам, отголоскам чьих-то фраз, вдруг найденным предметам. Пытаясь сложить из случайных осколков картину, столь же сомнительную, как расклад карт на столе шарлатанки.

Нынешние мои пространство и время весьма ограничены. Вереница дней, мало отличимых друг от друга. Осень. Старинный особняк на холме. Тихое, неприметное существование, подчиненное строго установленным порядкам. Работа, ради которой здесь нахожусь, и этот путь туда, где ждет самое важное дело.

Путь, который могу повторить в воображении до мельчайшей детали. До каждого шага.

Окованная железом дверь, узкая лестница в один пролет, ведущая в подвал с кирпичными арками и низкими потолками. Неизвестно, для каких целей служил он когда-то, но сейчас выглядел заброшенным. Порой казалось, что в темных комнатках притаились призраки и следят за живыми, посмевшими нарушить их покой, а причудливое эхо усиливало это впечатление, разнося и искажая звук шагов.

Снова дверь, которую приходится отпирать тяжелым ключом, вечно оттягивающим карман. За ней – спуск в шахты, заброшенные в незапамятные времена, еще более старые, чем дом над ними. Древние настолько, что в них вымерли даже призраки.

Тропа выбита множеством ног, ступавших по ней, должно быть, столетиями. Она ведет вдоль неровной стены камня, мимо ответвлений тоннелей, уходящих во мрак, по деревянному мосту пересекает подземный ручей. От воды веет холодом, мост сооружен аккуратно и тщательно, гладкие перила кое-где украшает полустертая резьба.

Три зияющих чернотой входа. Мой – крайний правый. Проход упрется в неожиданную здесь третью дверь, неуместно, подчеркнуто новую, сплошь из стали. Без ручки и замков – чтобы ее открыть, нужно вставить в специальную выемку ключ, похожий скорее на инкрустированное драгоценными камнями украшение.

Зная, что в глаза ударит яркое белое сияние, ослепительное после темноты подземелья и слабого света моего фонаря, я зажмурилась. Не глядя шагнула внутрь – запрещено подолгу стоять на пороге. Дождалась, привыкая, и разомкнула веки.

Почему контраст старых шахт и спрятанной в них лаборатории всякий раз так сильно поражал? Ничего не помня о мире, я каким-то непостижимым чутьем понимала: это место ненормально. Словно сквозь тайную лазейку я попадала в далекое будущее, настолько оно было иным, непохожим на все вокруг.

Безликая чистота. Свежесть воздуха, очищенного от запахов. Яркий ровный свет от длинных матовых трубок, тянувшихся по потолку. Белые комнаты, блеск стекла и металла. Гудение и потрескивание неизвестных механизмов в тишине.

Сюда я приходила всегда одна и никогда никого не встречала. Там, в самом центре, в окружении стеклянных стен, как в большом аквариуме, ждал единственный пациент.

Чтобы попасть к нему, следовало сначала зайти в прилаженную к аквариуму маленькую комнатку. Тщательно, до локтей вымыть руки едким мылом. Взять в металлическом шкафчике белоснежный халат, шапочку и фартук – все эти вещи, выстиранные и отутюженные, кто-то оставлял для меня каждый день. Спрятать волосы под шапочкой, лицо – под марлевой повязкой, на руки надеть перчатки из странного материала, похожего одновременно на резину и тончайшую кожу неведомого существа. В первое время прикосновение к ним вызывало отвращение, но теперь успела привыкнуть.

После ничего нельзя трогать. Дверь аквариума сама собой мягко сдвинулась в сторону, когда я встала на небольшую платформу перед ней. Здесь все поддерживалось благодаря удивительно слаженной, надежной и четкой работе механизмов, словно лаборатория – живое существо, впустившее меня в свое чрево. Порой казалось, что она каким-то образом за мной наблюдает, сторожа своего подопечного.

Впрочем, мне бы и в голову не пришло причинить ему вред. Он лежал на узком столе в обычной своей позе, на спине, развернув руки ладонями вверх. Сбоку и снизу к нему тянулись разнокалиберные трубки из того же материала, что и мои перчатки – на вид они напоминали червей или жилы, вынутые из мертвого животного. Две из них ныряли в ноздри пациента, одна, более жесткая и ребристая, будто трахея, уходила в горло между сомкнутых губ.

Я в который раз подумала, что ему, наверное, будет неприятно ощутить их, когда очнется.

Раньше рядом с ним возникало иррациональное чувство, словно внутри живого тела, в глубине которого спокойно и ровно билось сердце, грудь которого вздымалась и опадала при дыхании, нет души. Но вчера произошло нечто очень важное, о чем сообщил профессор Фергюс Баркли и велел обращать внимание на любые, даже самые незначительные изменения, какие замечу. О том, что именно случилось, он умолчал, должно быть, чтобы мой взгляд оставался как можно более беспристрастным.

Я вошла в стеклянную палату, напрягая разом все органы чувств, готовясь уловить это важное нечто. Не в силу исполнительности, нет, свою работу я проделывала хоть и старательно, но без малейшего стремления угодить. Меня охватила жажда перемен, любых, пусть они окажутся страшными либо совершенно пустяковыми. Предвкушение чуда.

На первый взгляд не изменилось ничего. Все то же обнаженное тело, гладкое, без единого волоска, шрама, пятна или высыпаний. Правильность пропорций и черт – превосходный образец молодого, хорошо сложенного мужчины, разве что излишнюю худобу можно было назвать незначительным изъяном. Широкие прямые плечи, выступающие нижние ребра и впадина живота. Голубоватый узор вен под сливочной кожей.

Трубки. Равномерное дыхание. Плотно сомкнутые веки без ресниц.

Он казался искусно сделанным манекеном, не человеком – подобием человека, наделенным противоестественной жизненной силой. Разум подсказывал, что это должно пугать, но рядом с ним я не ощущала ни намека на страх.

Как и стыда, глядя и прикасаясь к нему даже там, где касаться недопустимо. Говорят, я опытная медицинская сестра, работала в военном госпитале. А значит, вид мужских тел мне привычен – увечных, изуродованных, грязных, и уж конечно меня не могло смутить это тихое совершенство, не доставляющее ни малейших хлопот.

То, что приходилось делать, тоже было привычным. Настолько, что когда пришла сюда впервые и всего боялась, с удивлением обнаружила, как руки будто сами собой взялись за дело, стоило приступить. И сейчас я не особенно задумывалась над своими действиями.

Разложила все необходимое на железном столике на колесах. Открыла ящик для стерилизации, чтобы, как всегда, обнаружить готовые к использованию инструменты. Сделала раствор и смочила в нем салфетку.

Протерла пациента, всего, от скрытых местечек за ушами до тех мест, которые молодой девице видеть не полагается. Для меня это было всего лишь работой. Просто изгибы, выступы и впадины. К тому же он был чист, словно ангел – выделения организма отводились трубками, будто вросшими в кожу. Другие трубки питали его.

Закончив спереди, я перевернула его на бок. Без особых сложностей, он был строен и не отличался развитыми мускулами, а я – сильнее, чем казалось на вид. Придерживая за плечо, потянулась рукой с салфеткой... И замерла.

Запах. Ничего похожего на грязь или смрад, издаваемый телами страдающих от пролежней безнадежных больных (я его помнила?). Такого и быть не могло, ведь каждый день его кожу обрабатывали особым раствором, а затем тонкой серебристой пудрой, напоминавшей тальк. Нет, этот слабый, едва уловимый запах был приятен.

Я невольно склонилась, пытаясь лучше его почуять. Теплый уютный аромат здорового, молодого тела, нагретого во сне. Наверное, подобный окутывает нежным коконом любовников, уснувших в объятьях друг друга...

Эта мысль заставила отпрянуть. Будто совершала нечто недозволенное, преступное, и невидимый наблюдатель меня застал. Я не должна так думать. И не могла этого знать.

Смочила и отжала салфетку, на миг поднесла ее к лицу, чтобы лекарственная горечь хоть немного притупила обоняние. Расправила – вопреки ожиданиям, пальцы не дрожали. Руки вновь заработали с отдельной от моих растревоженных чувств уверенностью.

Смочить шею, спину, бедра и ягодицы. Вытереть насухо. Обработать пуховкой с порошком. Аккуратно вернуть в прежнее положение. Немного помассировать руки и ноги, разгоняя кровь. Набрать в шприц прозрачной жидкости из ампулы. Дважды щелкнуть по стеклу ногтями, заставляя крохотный пузырек воздуха оторваться от стенки. Ввести лекарство пациенту в вену. Вернуть шприц в стерилизатор. Больше сегодня от меня здесь ничего не требовалось.

Никто не придет, пока я не выйду – таковы правила. Но все же казалось, будто кто-то наблюдает украдкой. Это ощущение чьего-то присутствия, и то не оправдавшееся ожидание перемен, с которым шла сюда, толкнули меня на дерзкий поступок. Окинув взглядом неподвижное тело, я решительно стянула перчатку. Помедлив какие-то доли секунды, приложила ладонь к обнаженной груди.

Мне не впервые хотелось его коснуться. Просто чтобы развеять сомнения – человек ли. И вот наконец я ощутила шелковистую гладкость и тепло его кожи, такой нежной, словно не знавшей ни иссушающего ветра, ни морозов, ни палящего солнца. Впрочем, узнай я, что он с рождения был заперт в этом доме и, возможно, никогда не видел солнечного света – не удивилась бы.

Его сердце билось в обычном ровном ритме. Ни один мускул не дрогнул в ответ на мое прикосновение.

Прерывисто вздохнув, я вновь натянула перчатку, не без труда, кисть успела взопреть от долгой работы в ней. Затем села на неудобный маленький табурет возле пациента и сделала то, что делала всякий раз перед тем как его покинуть. Не понимая, есть ли в том смысл, не спросив ни у кого разрешения, я заговорила.

– Как ваши дела, мой друг? Профессор Баркли предупреждал о неких изменениях в вашем состоянии, наверняка они будут к лучшему. Как знать, не ответите ли вы мне со дня на день. Или не желаете говорить? Я утомила вас? – тут я выдержала паузу. – Что же, позвольте считать, что вы не возражаете. Увы, у меня для вас вот уже второй день нет решительно никаких интересных новостей. Да и откуда им здесь взяться! Разве что Эдит, вернувшись утром из города, жаловалась, что цены растут как сумасшедшие. За фунт чая отдала двадцать семь пенсов, а недавно он стоил двадцать, а говядина... Впрочем, есть ли вам до этого дело. Вас, должно быть, интересуют новости большого мира, но увы – до меня они почти не доходят. А в доме запрещены разговоры о войне. Но я случайно подслушала, что в наших краях все спокойно, и сюда не долетает вражеская авиация. Видимо, бояться нам нечего...

Я рассказала о погоде. О том, что сегодня было на обед и как в столовую залетела маленькая птичка, а суеверная Эдит заявила, что это не к добру. Говорила все, что приходило в голову, просто чтобы хоть что-то сказать. Не веря в то, что он слышит, тем более что понимает.

Но когда невидимый механизм с утробным рычанием ожил, выпуская меня наружу, я вдруг с абсолютной ясностью поняла: то ощущение пристального внимания внушал не кто иной, как мой бессознательный пациент. Понимание этого заставило буквально броситься вон. Когда дверь за спиной закрылась, я выдохнула и обернулась.

Ничего не изменилось.

Это все нервы. Чрезмерно разыгравшееся воображение. Поспешно сняв облачение медицинской сестры и бросив все в корзину, я поспешила прочь. В мрачный, но все же нормальный дом. Наполненный нормальными красками, звуками и запахами, где все уже стало привычным и понятным. Только когда миновала подземелье, выбралась из подвала и увидела солнечный свет, я успокоилась.

Шел дождь. Говорят, в конце октября здесь это обычное дело.

* А́верс (орел) — лицевая, главная сторона монет и медалей, противоположная реверсу (решке)

2. Реверс

Перестаньте меня трясти.

Свет – сомкнутые веки загораются красным. Шум накатывает приливной волной. Голоса. Звук шагов, пиликанье чьего-то телефона. Волна приближается и отступает. Вспышка, тень и снова вспышка. Меня куда-то везут?

Где я?

Жар внутри, горло саднит, в пересохшем рту привкус какой-то гадости. Хочется вдохнуть поглубже прохладный воздух, но он пахнет больницей. Противно. Открываю глаза, но белый свет, бьющий с потолка, невыносим. Я опускаю веки... Кажется, я что-то всё-таки помню....

Лазарет переполнен, в городе началась эпидемия тифа. Должно быть, я заразилась от кого-то из пациентов.

– Куда вы меня... – голос будто чужой. Сиплый и еле слышный.

– Очнулась, – равнодушно отзывается какая-то женщина. – Пока в общую палату. Родне твоей звонили, утром кто-нибудь приедет и разберетесь.

Они что, с ума сошли? Не нужно сюда никому приезжать, да и не пустят, госпиталь на карантине... Но как же так вышло... Ничего не помню, совсем ничего.

– Вы остригли мне волосы? – пытаюсь коснуться головы, но мою руку ловят и укладывают обратно.

– Что? – удивленно переспрашивает второй женский голос. Молодой. Незнакомый.

– Она еще ничего не соображает, не видишь что ли. Подержи дверь.

Твердая поверхность подо мной совершает вираж, от которого под веками расцветают фейерверки. Невидимые женщины поднимают меня... И опять отключаюсь, так толком и не очнувшись.

Не знаю, сколько я валялась без сознания, но вторая попытка в него прийти оказалась удачной. Темно. Кто-то похрапывает в тишине. Душно. К запаху больницы добавился другой – запах множества тел разной степени свежести, запертых в помещении, которое давно не проветривали.

Ах, да. Общая палата. От этой мысли возникает паника. Неслабая такая, от которой начинает бешено колотиться сердце. Что со мной случилось? Шевелю руками и ногами – вроде целы. Только сил совсем нет и тошнит невыносимо, я бы может спала себе, если бы не тошнило.

Последнее, что помню – как выходим с Юлькой из бара и садимся в такси. Выпили, конечно. Ладно, кому я вру – накидались как свиньи, если честно. Что еще? Поехали ко мне? Наверное, решили продолжить. Судя по всему, продолжили.

Это что же я, в нарколожке? Не настолько ведь все было плохо, бывала я и пьянее. Или повезло нарваться на суррогатное пойло? Говорят, с него слепнут.

Здесь точно темно?

– Эй, – зову негромко. Вокруг спят все-таки. Никто не откликается. – Эй, ко мне кто-нибудь подойдет?

Приглушенный стон и возня на соседней койке. И все. Приподнявшись, вижу, что из-под закрытой двери пробивается свет. Никогда раньше не приходилось лежать в больницах. Как здесь, интересно, персонал вызывают? Может, где-то есть кнопка?

Шарю по тумбочке, но ничего похожего не нахожу. Зато роняю, судя по звуку, какую-то посуду. Не разбилась, но грохот звучит оглушительно.

Упс.

– Чего буянишь? – раздается сердитое ворчание.

– Мне бы позвать кого-нибудь. Медсестру.

– Какая тебе медсестра среди ночи? – соседка ворочается, чтобы на меня посмотреть. Крупная, до ушей закутанная в одеяло. Медведица в берлоге. – Спи давай.

– Но мне плохо!

Я не вру. Чувствую себя отвратно, нервная тряска не унимается, сердце трепыхается в сумасшедшем ритме. Кажется, у меня температура. Глядя на выход, понимаю, что дойти до него не хватит сил.

– И еще меня сейчас вырвет, кажется, – проговариваю вслух.

– Госссподи, – недовольно шипит медведица.

Выбирается из своего кокона, сев на кровати, шаркает ногами, ища тапочки. Грузно поднимается и идет к двери. Медленно, вразвалочку, будто нарочно. Распахивает ее, впуская свет, и я вижу семь узких кроватей. Две пустые. На самой дальней кто-то спит, не прекращая храпеть. С двух смотрят на меня заспанные женщины.

Медведица приводит хмурую медсестру. Выслушав меня, она молча делает укол и уходит. Совсем скоро становится легче. Тошнота проходит. Я засыпаю.

Утром меня будят сообщением о посетителе. Радостно вскидываюсь – Дэнчик, кто же еще! Едва продрав глаза, вижу знакомый силуэт и едва сдерживаю недовольную гримасу. Нельзя, чтобы она подумала, будто я не рада. И так вон глядит своим особым взглядом... Даже не так – Взглядом. Тем самым, которым можно испепелить, превратить в камень и всякое такое.

– Тетушка! Как же хорошо, что ты наконец пришла, – мямлю сонно, на всякий случай скорчив жалобную рожицу.

Разжалобить эту высокую женщину с ледяными глазами, командирским голосом и осанкой солдата крайне трудно. Но лучше бы мне сейчас это удалось.

– Ничего хорошего, Марта. Совершенно ничего, – осаживает она с порога. Оглядывает обстановочку, заставляя моих соседок притихнуть. Опять переводит Взгляд на мою персону и брезгливо поджимает губы. – Собирайся. Я договорилась об отдельной палате.

– Не нужно было, мне и здесь неплохо. Здесь даже веселей.

Ненавижу оставаться одна. Особенно когда мне плохо. От одной мысли, что умру в одиночестве, охватывает ужас. Ну и пусть я в больнице: тут, как выяснилось, никого не дозовешься если вдруг что.

– Я договорилась, – повторяет она. В переводе на человеческий: делай как я говорю. Без вариантов.

Собирать мне в общем-то нечего. Все нужные здесь вещи она мне и привезла. В том числе халат, который я накинула. И немедленно почувствовала себя неуместной в этой общей палате дежурной больницы. Вряд ли мои соседки лежали в ней потому, что вместе веселей. Просто за нее платить не надо. За эти старые неудобные койки, тесноту, духоту и окна без штор.

Их аляповатые дешёвые одежки пестрят ситцем и синтетикой. На тумбочках – газеты с кроссвордами, какие-то банки и самая простая посуда из той, которую не жалко. Мой тёмно-синий махровый халат явно куплен в дорогом магазине. Вместе с нарядным картонным пакетом с фирменным логотипом, заглянув в который обнаруживаю упакованную в коробку с лентой фарфоровую чайную пару.

– Спасибо, – говорю кратко.

Тетушка вовсе не выпендривается, тем более не балует меня. Она просто любит красивые вещи. Ей покоя не будет при мысли о том, что ее воспитанница пьет больничный компот из не пойми где подобранного щербатого бокала.

– Ну... Я зайду в гости как-нибудь, – получается не вопросительно и не утвердительно, а как-то жалко.

Соседки – все старше меня в той или иной степени – кивают без особого энтузиазма. Мы не успели даже познакомиться, не то что подружиться. И вряд ли дары тети Вали прибавили бы мне очков. Под фарфором обнаружилась шелковая пижамка и новенькое кружевное белье.

Она уверена, что на осмотр к дежурному врачу ходят именно в этом?

– Тёть Валь, а ты когда-нибудь в больнице лежала? – спрашиваю задумчиво, когда мы с ней остаемся наедине.

Одноместная платная палата выглядит куда как лучше той обители уныния, из которой меня перевели. А главное, здесь есть душ и собственный туалет. И телевизор – кажется, я знаю, чем заманить соседок в гости.

– Лежала, когда рожала. Повезло, быстро выписалась.

– Тогда тоже брала отдельную палату?

Похоже, ее удастся заболтать и отвлечь от разбора моих полетов. Это ведь любимая тема всех мамашек, и неважно, что ее сынуля старше меня...

– У нас с мужем тогда не было на нее денег, – она хмурит аккуратные линии бровей и снова смотрит на меня Взглядом. – К тебе сейчас придет психиатр. Надеюсь, ты вменяема, потому что его в этом обмануть не получится.

Разжалобить ее - тоже. Зря надеялась, она наверняка уже знает, что я отравилась вовсе не просроченным йогуртом.

– Я совершенно нормальная, и тебе это известно.

– Нормальные люди не мешают текилу с транквилизаторами, – следует безжалостное обвинение.

– Что? Но я давно ничего не принимаю, с чего ты взяла? – удивляюсь совершенно искренне. На всякий случай изо всех сил напрягая память. – У меня вроде бы оставались те таблетки, которые прописывали, когда мама... Ну, в общем я даже про них забыла.

– То есть они были ещё и просроченными? Прелестно. И что же ты хотела этим доказать? Привлечь внимание?

– Только не надо меня ни в чем обвинять. Я не собиралась ничего такого делать. Да, выпили немного с подружкой. Наверное, разболелась голова, искала аспирин и перепутала...

Хмыкнув, тетушка заявляет, что в моем аптечном шкафчике было что угодно, кроме аспирина. И что я чего только не намешала, удивительно, что смогли откачать. Но повторить не получится – она выбросила все без разбора. Что я наконец совершеннолетняя, и она больше не собирается меня опекать. Что ей надоели мои фокусы.

– Но тётенька Валечка, ты не можешь прямо сейчас меня бросить. С этим наследством. С этими, как ты их сама называла, гиенами...

– Довольно. Я свой долг перед твоим отцом перевыполнила. И перестань изображать несчастную сиротку, скоро у тебя будет более чем достаточно средств для существования и... – она вдруг замолкает. С досадой понимаю, что до сих пор не могу спокойно реагировать на такие вот фразочки. – Извини. Я не хотела. Просто ты очень меня разозлила.

Внезапно становится страшно. Сейчас она уйдет, может даже насовсем. И у меня никого не останется. Ни отца, которого почти не знала. Ни матери, жить без которой давно успела привыкнуть. За четыре года, которые тетушка меня опекала, я так и не сумела ее полюбить, это было слишком сложно. Но вдруг захотелось повиснуть у нее на руке и захныкать, как в детстве.

Выражение строгого лица смягчается. Немного помявшись, она на несколько секунд накрывает мою ладонь своей. Ее рука как всегда холодная и сухая, прямо как хозяйка.

– Прекрати, Марта. Пора бы тебе наконец повзрослеть.

А потом она уходит. Я бездумно пялюсь в черный экран выключенного телевизора, пока не появляется медсестра, чтобы поставить систему.

3. Аверс

– Ваше имя?

– Аманда Риз.

– Откуда вы родом?

– Не знаю.

– Кто ваши родители? Живы ли они?

– Не помню.

Каждое утро в десять минут девятого наш разговор с профессором начинался с одних и тех же вопросов. И каждый раз я давала одни и те же ответы. Сначала старалась, размышляла над ними целыми днями, но все без толка. Однажды со злости назвала выдуманные имена и город, который первым пришел на ум.

На имена мой строгий экзаменатор лишь покачал головой, из чего следовал очевидный вывод, что с основными фактами моей биографии он знаком. А вот услышав географическое название оживился. Пришлось его разочаровать, признавшись, что прочла об этом городе в утренней газете. Статью, где про него говорилось, смогла пересказать едва ли не наизусть. Но никаких ассоциаций это место не вызывало.

С тех пор я смирилась и решила относиться к допросу как к врачебной процедуре. Возможно, мы соблюдали некий протокол, предписывавший эту формальность. Возможно, господин Баркли действительно ждал, что ко мне вернётся память.

– Расскажите о своем самом раннем воспоминании, – внезапно попросил он вместо того чтобы, как обычно, справиться о моем физическом самочувствии. – Любом, какое придет на ум. Не напрягайтесь, позвольте памяти свободно раскрыть образы в вашем сознании.

Я немного растерялась, замолчала, но он велел говорить. Начать с первого, что возникнет в голове, пусть рассказ выйдет бессвязным, важно не это. Расслабиться. Закрыть глаза и откинуться на спинку мягкого кожаного кресла.

– Вы мне доверяете, Аманда? Сможете быть со мной откровенной, как со своим лечащим врачом? – спросил монотонным, убаюкивающим голосом, когда я подчинилась.

– Да, я доверяю вам. Хоть и не знаю даже, кто я такая, но называть вас своим врачом для меня большая честь, профессор. – Я вздохнула, пытаясь сбросить напряжение. Воскресить в воображении картинку. – Я помню, как впервые приехала в этот дом. Должно быть, не собиралась остаться надолго, ведь при мне был единственный небольшой саквояж.

Дорогу размыло. Колесо застряло в колее, и мне пришлось подниматься на холм пешком. Дождь хлестал по косой, порывы ледяного ветра пронизывали до костей, рвали зонт из руки слуги, пытавшегося меня под ним укрыть. Мокрое шерстяное пальто не спасало, поднятый воротник натирал шею и кололся.

– Хорошо. Продолжайте, – кивнул Баркли. Его заострённая седая бородка качнулась, в стеклах очков в тонкой оправе на миг отразился отблеск огня, горевшего в камине. – Что вы видите вокруг?

– Все то же, что и всегда. Дом на холме – на первый взгляд он показался мне очень мрачным, будто населенным призраками. Из-за усталости и царившего вокруг ненастья, наверное... Грязную дорогу. Заросли торна и низкие кусты дикой вишни. Они ещё не облетели, листья кажутся такими яркими на фоне пасмурного неба. Город остался за спиной, я тогда на него не смотрела.