Бунт марионеток. Руководство по контрэволюционной психологии

Но что мы все о животных, ведь у нас – людей – все совсем по-другому. Или нет? Действительно, нужно ли нам обдумать все наши действия прежде, чем их совершить? Очевидно, что нет! Попробуйте просто немного понаблюдать за собой: огромное количество довольно сложных операций мы делаем не задумываясь, «на автомате».

Конечно же, речь не идет об инстинктах, как раз их у людей почти нет. Тем не менее, отделы коры, отвечающие за сознательное произвольное внимание, предпочитают работать в однозадачном режиме. Это не касается всего мозга: нейроны могут соединяться и в альтернативные структуры, которые способны работать отдельно, как бы сами по себе. Особенно это касается стереотипных действий.

Наверное, вы замечали не раз, что спустя несколько минут после ухода из дома никак не можете вспомнить, закрыли ли вы дверь на ключ. А почему не помните? А потому, что для действия «закрыть дверь на ключ» у вас выработался «шаблон». И вот этот шаблон работает самостоятельно и даже не докладывает вашему сознанию о сделанном!

Автоматизмы у нас срабатывают ежечасно. Жизнь человека буквально соткана из них. Встали утром с постели, подошли к умывальнику, умылись, включили телевизор, приготовили яичницу, выпили чай, оделись, вышли на улицу. Насколько часто вы делаете это осознанно, фиксируя внимание на каждом элементе процесса? Чаще всего это автоматические процессы.

Плохо ли это? Немало популярных учений не устают твердить об «осознанности». Нас призывают «быть в моменте», постоянно находиться в состоянии «здесь и сейчас». Учат фокусироваться на всех, даже мельчайших, ощущениях и непрерывно наблюдать за собой. Звучит разумно, но только до тех пор, пока сам не попробуешь это практиковать. Фокусирование внимания на каждой мелочи способно сильно утомить. Это просто адски напряженная мысленная активность, которая стремительно высасывает ресурсы мозга.

Мы не можем непрерывно работать в режиме максимальной производительности. Это в равной степени касается и мышц, и нейронов. Мои батарейки садятся через полчаса, после которых отчетливо чувствуешь духовное сродство с выжатым лимоном. Возможно, будь я буддийским монахом, меня и бы хватало на дольше, кто знает? Но, увы, реальность заставляет заниматься множеством других дел, кроме работы по ментальному совершенствованию.

Я убежден, что практика сосредоточения на происходящем – это замечательный инструмент. Но только тогда, когда он применяется адресно и в нужное время. Скажу больше: я считаю крайне полезным использовать методы сосредоточения, но дозированно, в терапевтических целях. В свое время мне даже пришлось повозиться с модификацией методик концентрации на дыхании. Задача была адаптировать их к современным реалиям и сделать частью техники «Остановка по требованию», с которой мы обязательно познакомимся позже.

Как видим, мозг может прекрасно работать и в автоматическом режиме. Часто он не требует от нас расходовать лишние ресурсы на непрерывное обдумывание всей ежедневной рутины. Большая часть сложных живых существ «спроектирована» именно в такой конфигурации и замечательно справляется с вызовами среды. Но нас все-таки больше интересуют моменты, которые требуют от нас осознания. Моменты, связанные с работой наших мыслей. Моменты, когда мы должны что-то тщательно обдумать, чтобы не совершить ошибки. Чтобы из всех имеющихся вариантов выбрать наиболее достойный.

По сути своей психология как раз и сосредоточена на этих состояниях психики. Состояниях, в которых мы активно и сознательно используем наше мышления. Именно в этих сознательных актах проявляется наша свобода воли. Проявляется наше право на выбор, сила нашего духа.

Надеюсь, написано достаточно пафосно, чтобы начало звучать немного иронично? Если нет, то наберитесь терпения, иронии фактов вскоре должно стать несколько больше, чем немного. Ведь нам пора переходить к тому, как именно мы принимаем ключевые решения. Ну, хорошенько проанализировав все основные факторы, не забывая о толике здоровой самокритики, верно?

Тем более что именно с плоскостью сознательных размышлений мы привыкли ассоциировать и большинство чувственных ощущений. Тело заставляет нас переживать страдания намного реже, чем горькие воспоминания или тревоги о будущем. Давайте разбираться: что такое наши мысли, откуда они возникли, зачем нам нужны, и что они для нас значат?

Вы когда-нибудь видели маленького ребенка, который, споткнувшись, летит кувырком? Если он не расквасил нос и ему не слишком больно, то он немедленно оборачивается и ищет маму. Обычно это происходит без всякой физиогномической экспрессии, без явных признаков эмоциональной реакции. Он смотрит на лицо матери для того, чтобы понять: что произошло? Насколько это действительно было плохо? Я должен плакать или смеяться?

Наблюдая за такими детьми, мы можем понять один важный факт относительно природы наших мыслей: они имеют явные социальные корни. Малыш ещё не знает, что он должен думать о произошедшем, поэтому, он смотрит на лицо матери для того, чтобы определить свое собственное отношения к ситуации.

Когда карапуз глядит на маму и видит, что она не впала в ажитацию, а увлеченно доедает мороженое, он с облегчением улыбается. Он обнаруживает, что вовсе не повредил себя. То, что с ним произошло, было забавным сюрпризом. Неопределенность разрешается: теперь он знает, как нужно относиться к случившемуся.

И так во всем: в ходе развития каждого отдельного человека его способность делать осмысленные заключения проявляется как ответ на реакцию окружающих. Последовательность такова: сначала случается нечто, ребенок смотрит на поведение взрослых и после делает вывод о том, что он думает про произошедшее.

Сознательная оценка формируется уже как феномен второго порядка. Не как следствие самого события, а как следствие мнения других о событии. Со временем, по мере взросления непосредственное наблюдение за реакцией окружающих мало-помалу заменяется представлением о том, какой должна была бы быть эта реакция. Как взрослые могли бы расценить то, что случилось, и что мне следует думать по этому поводу.

Способность мыслить заложена в нас от рождения, но это тоже продукт длительного эволюционного отбора. В 1990-х, итальянские исследователи, наблюдая за обезьянами, открыли очень любопытную группу нейронов. Они располагаются в той области мозга, которая обеспечивает возможность движения. Данные клеточки активировались не только тогда, когда обезьяны сами совершали направленные действия: хватали фрукты или деловито почесывались, – но также и тогда, когда они наблюдали за теми, кто совершал подобное действие. Из-за того, что эти нейроны отвечают на действия, совершаемые другими, их назвали зеркальными нейронами [18].

При помощи различных техник нейровизуализации были получены многочисленные подтверждения того, что система зеркальных нейронов существует не только у обезьян, но и у людей. И ожидаемо оказалось, что эта система у людей гораздо более разветвлена, она может репрезентировать действия намного более высокой сложности, чем это имеет место у обезьян [19].

Когда мы наблюдаем, как другой совершает движение, мы обнаруживаем соответствие его поведения нашему собственному внутреннему «двигательному словарю». Эта система сопоставления действия/наблюдения помогает нам понять то, что мы сами никогда не смогли бы понять, используя одни лишь наши органы чувств, – то, что другие существа преследуют некие цели.

Мы включаем нашу собственную бессознательную модель себя для того, чтобы можно было почувствовать себя в чужой шкуре. Мы используем наши собственные «двигательные идеи» чтобы понять действия другого. Действия, которые мы непосредственно проецируем на наши собственные внутренние мотивы.

Мы как бы автоматически включаем внутренний образ того, какой была бы наша цель, если бы наше тело двигалось таким же образом. Сознательный опыт понимания другого человеческого существа трансформируется в то субъективное чувство, которое потом начинает нам помогать сознавать себя. Наше мышление формируется тогда, когда мы интуитивно «схватываем», каковы цели других людей. Когда мы понимаем, что происходит в их уме, наше мышление становится прямым результатом этих бессознательных процессов.

В последующих исследованиях были открыты системы зеркальных нейронов, которые отвечают за похожие эффекты в области эмоций, боли и других ощущений. К примеру, когда испытуемым людям предъявляли изображения грустных лиц, они потом оценивали своё настроение как более грустное, чем до этого. После того как им предъявляли изображения счастливых лиц, они характеризовали себя как более счастливых.

Сложение эмпирических данных воедино показало, что в момент, когда мы наблюдаем, как другие люди выражают эмоции, мы симулируем их с помощью той же самой сети нейронов, которая активируется, когда мы сами испытываем эти эмоции [20].

Открытие зеркальных нейронов помогает нам понять, что эмпатия – естественный феномен, приобретенный шаг за шагом в процессе нашей биологической эволюции. И, что важно вдвойне, это был шаг к системе, которая способна сознательно переживать собственное существование. Кто мог бы ожидать, что возникновение наших мыслей будет зависеть от разделяемых «двигательных представлений»? Или что важнейшие аспекты функционирования мозга человека, которые необходимы для развития его сознания, являются дорациональными?

Да, появление привычной для нас способности мыслить имеет выраженную физиологическую подоплеку. Зеркальные нейроны и эволюционно усложняющая интеграция их сигналов с более ранними структурами мозга породили возможность сознательного мышления. Но само появление зеркальных нейронов, в свою очередь, возникло из этого важнейшего для человека качества – социальности.

Чем больше размер социальной группы, тем крупнее лобная кора, – такая у приматов зависимость. Наиболее заметна она у видов, особям которых свойственно то сходиться, то расходиться. Они временами живут небольшими независимыми группами, а иногда собираются и перегруппировываются. Для этого необходимо соизмерять свои поступки с поведением членов группы и учитывать её размер и состав.

Такое структурированное поведение требует серьезных усилий. Поэтому понятно, что у тех видов, которые практикуют социальную организацию по типу «сбежались-разбежались» (а это шимпанзе, бонобо, орангутаны, паукообразные обезьяны), лобная кора осуществляет более эффективный тормозной контроль поведения, чем у видов с устойчивой социальной организацией (гориллы, макаки, капуцины) [21].

Мы, в первую очередь, социальные животные и только потом – сознательные и мыслящие. Именно необходимость активного и крайне сложного взаимодействия с членами своей группы развила мозг одного из видов приматов до стадии, позволяющей им производить всякие необходимые для выживания штуки. Такие как как чесалка для спины и зубная паста с тремя разноцветными полосками.

В свое время гениальное прозрение Выготского об общественном происхождении высших функций психики человека звучало как научный экстрим, сегодня это общепринятый факт. И он в равной степени касается как формирования мышления в смысле достижения нашего вида Homo, так и развития речи у каждого отдельного ребенка [22].

Ещё раз подчеркну: для того, чтобы начать мыслить как человек, нам нужно сначала получить определенный толчок от других людей. В мозгу потенциально заложены все необходимые для мышления механизмы, но сами по себе они не заработают никогда.

Возможно, вы слышали про реально существующих «детей-маугли». Начиная с 20 – х годов прошлого века, было зафиксировано и описано с полсотни случаев воспитания детей животными. Чаще всего – человекообразными обезьянами, в отдельных случаях – волками, медведями, леопардами и даже газелями.

В отличие от романтической версии Киплинга, воспитанные животными люди проявляют поведение, свойственное для своих приёмных родителей: хождение на четвереньках, страх перед человеком. Собственно человеческого в них оказалось удручающе мало. Те, кто жил в обществе животных первые 3–6 лет жизни, не могут освоить речь, ходить прямо, осмысленно общаться с другими людьми. И это несмотря на многие годы, впоследствии проведённые в обществе, где они с лихвой получали заботу [23].

Мы можем получить доступ к оценке определенных аспектов наших состояний лишь при помощи других людей. Мысли, цели, чувства и потребности представителей нашего окружения образуют часть нашей собственной реальности. Наше восприятие не просто так возникает в мозгу – оно активируется социальным контекстом, в котором мы все обнаруживаем себя с самого рождения.

Новые слои сознания, уникальные для Homo Sapiens, сделали возможным переход от биологической к культурной эволюции. Этот процесс когда-то начался в наших мозгах бессознательно и автоматически, а корни его уходят глубоко в царство животных.

Логика фактов довольно проста: способность к рассудочному мышлению нельзя считать самостоятельной и самодостаточной функцией мозга. Как ни крути, но и для человечества в целом, и для каждого человека в отдельности появление мыслей в сознании нужно рассматривать как производную, как следствие нашего взаимодействия с другими.

Зеркальные нейроны эхом отражают действия партнера, а возникающие мысли лишь следствие этого эха. Констатация того, что случилось несколько мгновений назад и вдобавок случилось не со мной.

Спору нет, после того как возможность рассуждать уже возникла, мы можем «использовать» собственные мысли не только для понимания поведения соседа, все чаще наши размышления начинают сосредоточиваться на нас самих. Появившись как инструмент отзеркаливания социума, сознательное мышление как бы приобретает независимый статус и направляется на внутренние ощущения.

Механизмы такого переключения от социума на самого себя детально описаны в работах Мертцингера. Нейронная схема оценки поведения другого неожиданно доказала свою полезность в решении набора совсем других задач. Этот процесс начался с низкоуровневого двигательного резонанса, а затем привел появлению принципиально нового качества в развитии мозга.

Как и всё остальное в эволюции, этот процесс был случайным. За ним не стояло никакого намерения, но он привёл нас к сегодняшнему положению дел, то есть к формированию интеллекта, способного постигать свою собственную природу [14].

Чтение поведения и чтение мыслей сначала развиваются автономно, а потом образуют тесную связь. В большинстве социальных взаимодействий мы редко бываем вовлечены в явную интерпретативную деятельность. Большую часть времени наше понимание социальных ситуаций моментально, автоматично, почти рефлексивно.

Исследования психологов показывают, что даже полуторагодовалые дети уже способны распознавать ложные убеждения. Описана серия забавных экспериментов, где малышам показывались видео с актером, который наблюдал, как игрушку прятали в одну из двух коробок. Затем актер покидал комнату, в это время игрушка перепрятывалась в другую коробку. После возвращения актера младенцам показывали, как он снова выбирал коробку с игрушкой.

Невербальные реакции детей на выбор актера позволили сделать выводы об их способности предсказывать поведение на основе истинных или ложных представлений актера. Эти результаты предполагают, что характерные аспекты чтения мыслей, такие как приписывание ложных убеждений другим, могут быть объяснены на основе низкоуровневых механизмов, которые уже достаточно хорошо развиты на стадии, предшествующей полноценным сознательны суждениям [24].

Конечно же, для возникновения настолько сложных процессов, как абстрактные рассуждения, необходимо нечто большее, чем интуитивное понимание намерений других людей. Необходима речь. Появление второй сигнальной системы, в свою очередь, основано на уже имеющихся физиологических предпосылках: зеркальные нейроны и тут сыграли первую скрипку.

Сегодня считается, что в процессе эволюции речь возникла на основе подражания звукам и жестам. Она является на ранних своих этапах, как в филогенезе, так и в онтогенезе, звукоподражательным процессом, опосредованным системой зеркальных нейронов.

Зеркальные нейроны позволили людям подражать и, возможно, понимать движения губ и языка других, таким образом давая толчок для эволюции языковых способностей, если считать речь (на поведенческом уровне) сложнейшей способностью быстро создавать двигательные программы для артикуляционных органов.

Скорее всего, звуки лишь позже стали ассоциироваться с жестами и с выражениями лица (нахмуриться, поморщиться, улыбнуться), которые уже несли в себе определенный смысл. И если сегодня мы видим парня, хватающего что-нибудь со стола, его намерение понимается мгновенно, так же как оно понималось нашими предками сотни тысяч лет тому назад. Происходит это потому, что наблюдение за другим вызывает такое же двигательное представление в зеркальной системе нашего мозга.

Минули века, и способность «угадывания намерения другого человека» развилась в способность выразить это в словах – суть самой человеческой мысли.

Основываясь на данных антропологии, можно считать, что речевая зона мозга (центр Брока) сформировалась у ископаемых Homo habilis 2 миллиона лет назад, в то время как у предполагаемых предшественников этих ранних гоминид она отсутствовала. Речь, а значит, и мышление человека в целом, основана на базовом зеркальном механизме, из которых они и возникли [25].

Более того, речь фактически и сформировала мышление в его современной форме. О том, как именно действовало сознание наших предков в доречевую эпоху, дискуссии ведутся и по сей день. Никто не спорит с тем, что способность делать выводы и прогнозы возможна и без развития языка. Но все-таки то, что мы подразумеваем сегодня, когда говорим: «Я подумал о том-то и том-то», – безусловно основано на словах. Выготский вообще говорил о речи как о материальной сущности мысли, в его концепции мысль прямо выражала себя в человеческом слове.

Не знаю, как у вас, но у меня идея обязательного участия речи в мышлении поначалу вызвала недоверие. Мне как-то казалось, что часто я думаю «картинками», а не словами. Но с фактами трудно спорить: еще в 2004 году на аппарате ФМРТ обнаружили непременную активацию речевых центров, даже при намеренных попытках испытуемых думать о-чем либо в виде образов [26].

Плюс, исходя из того, что мы знаем о развитии мышления и речи у ребенка, можно сказать, что в определенный период (около двух лет), линии развития мышления и речи, которые шли до сих пор относительно раздельно, начинают перекрещиваться и совпадать. С этого момента возникает начало совершенно новой формы поведения, характерной только для человека [27].

Как вы думаете, какие первые слова появились в лексиконе наших предков? Занятно, но ученые считают, что первым словом было «леопард». Звучало оно, конечно, совсем не так, но обозначало именно этого самого хищника, чей рацион во многом был основан именно на приматах.

Похоже, влияние кошачьих на становление человека было несколько более значимым, чем мы привыкли про это думать. Впрочем, глядя на количество котиков в новостных лентах соцсетей, кажется, что это влияние никуда и не делось. Из первых трех человеческих слов двумя другими были «орел» и «змея», по крайней мере у современных приматов первые протослова именно такие.

Все сказанное выше относительно происхождения нашей речи и человеческих форм сознательного мышления указывает на то, что эти виды психической активности, по сути, носят реактивный характер. И это в равной степени справедливо для этих процессов как в их фило-, так и в онтогенезе. Крик, лепет и даже первые слова ребенка являются совершенно явными стадиями в развитии речи, но стадиями доинтеллектуальными, они возникают лишь в той степени, в которой необходимы как реакция на изменение обстановки [27].

Усложненная функциональная надстройка над группами зеркальных нейронов работает на характерных для них механизмах: отражает события внешней и внутренней среды человека.

И если «отражение» как указание на казуальную вторичность мыслей отчасти можно понимать метафорически, то относительно физиологии мыслей все предельно просто и прямо: они следствие уже случившегося, они дымок над колбами и ретортами внутренней химической лаборатории.

Смотрите, друзья, чтобы мы начали воспринимать какую-то мысль, эта мысль сначала должна появиться, согласны? И она действительно появляется в результате работы нейронов нашего мозга. За мгновение до того, как к нам пришло гениальное озарение «Пора бы заказать килограммовую пачку стирального порошка на Вайлдберриз», активировались миллиарды нервных клеток.

Сначала каждый из нейронов, обеспечивших вашу мысль, находился в состоянии покоя, он никогда не начинает свою активность на ровном месте и строго соблюдает правила игры. За «кожей» нейрона – мембраной, разделяющей внутри- и внеклеточные жидкости, – была своеобразная «зона отдыха».

Жизнь зарождалась в соленой морской воде, и первым клеткам – крохотным мешочкам с пресным содержимым – приходилось постоянно «выплевывать» проникающие в них ионы натрия, чтобы не «засолиться». Поэтому в мембране клеток появилось специальное устройство, которое сейчас принято называть натрий-калиевый насос. По сути, это белок, который занимается тем, что выкачивает из клетки ионы натрия и взамен впускает ионы калия: на каждые три «выплюнутых» натриевых иона приходится два «проглоченных» калиевых.

Ровно те же процессы происходят и с нейронами. Внутри клеток много ионов калия и отрицательно заряженных органических ионов. Снаружи, в крови и межклеточной жидкости, мало ионов калия, зато много ионов натрия. В покое мембрана нейронов проницаема для ионов калия и почти непроницаема для других ионов. Поэтому ионы калия выходят из клетки, вынося с собой положительные заряды.

Накапливающийся внутри клетки отрицательный заряд мешает новым порциям ионов калия выходить наружу. Устанавливается равновесие, при котором из клетки выходит и в нее входит равное число ионов калия в единицу времени.

Но вот в нашу клетку, на поверхности которой насосы неспешно перекачивали ионы снаружи и внутрь, забросили порцию новых химических реагентов. Это на принимающий контакт нейрона (дендрит) поступили белки-нейромедиаторы от клеток-смежников.

И работа клетки стремительно поменялась: поступившие нейромедиаторы инициировали каскад биохимических реакций, которые привели к изменению активности насосов. Последние тут же поменяли режим своей работы: начали лихорадочно впускать натрий в клетку и выпускать из неё калий. Вот в этот короткий период, когда мембрана «перезаряжается» (внутри заряд становится положительным, снаружи – отрицательным), и формируется нервный импульс, или потенциал действия нейрона.

Химическое создание потенциала каждого нейрона представляет собой сложнейший процесс, зависящий от точной балансировки концентраций ионов. Удивительная симфония, в которой каждый из исполнителей вступает в игру в нужный момент и четко исполняет свою партию. И лишь гармония абсолютной слаженности этого ансамбля (Гм, а кто в нем дирижер?) позволяет нейронам передавать информацию и обеспечивать возникновение наших мыслей.

Чередующиеся циклы поляризации, деполяризации и гиперполяризации нужны для того, чтобы на пике активации – хлоп! – нейрон выбросил нейромедиаторы из своего окончания – аксона, словно запуская конфетти в пространство между собой и другими нейронами. Нейромедиаторы начинают воздействовать на контакты других нейронов, в свою очередь передавая им сигнал на начало их активации.

И что же, мы каким-то образом можем всеми этими процессами сознательно управлять? Подождите, но и это еще не все! Ведь не едиными химическими реакциями жив нейрон: для стабильного воспроизведения его работы, для создания новых контактов —синапсов – необходим постоянный синтез белка. А это работа, выполняемая на совсем другом структурном уровне, – на генном [28].

Давайте упомянем о ней только тезисно, ведь, помнится, я обещал не перегружать вас научной терминологией. Если вкратце, для того чтобы потенциал действия нейрона активировался, на генетической кухне происходят следующие процессы с ДНК и РНК:

Тынц! Транскрипция – информация с ДНК переписывается в мРНК; на этом этапе активируются гены, ответственные за синтез белков. Похоже на копирование текста из кулинарной книги с бумаги на бумагу для создания дубликата, который можно использовать на кухне без опасения заляпать соусом оригинал.

Тынц! Трансляция – мРНК переводится на белковый язык: рибосомы считывают информацию с мРНК и синтезируют соответствующий белок. Вот незадача: наша кулинарная книга была на английском. Трансляцию можно сравнить с чтением рецепта на английском и параллельным его переводом, чтобы получить этот же рецепт уже на русском языке.

Тынц! Трансляционная модификация – белки, синтезируемые в результате трансляции, подвергаются последующей модификации, влияющей на их активность и функциональность. Это как добавление приправ и специй в готовое блюдо для улучшения его вкуса.