Экспансия – III
- -
- 100%
- +
Вопрос. – Вы легко узнали «политический почерк» рейхсляйтера Боле и адмирала Канариса, хотя мы вам зачитали всего несколько страничек из секретного меморандума аргентинских военных, готовивших переворот – во главе с Фареллом и Пероном – в разгар нашей борьбы с нацизмом. Неужели ваша служба не имела об этом никакой информации?!
Шелленберг. – Я бы просил ознакомить меня со всеми материалами... Какова терминология военных в оценке внутреннего положения Аргентины? Такие документы сохранились?
Вопрос. – Да. Зачитываю: «Блок партий национальных демократов и антиперонистов поддерживается международным банком, иностранными газетами и плутократическими силами, которые действуют в защиту интересов, чуждых интересам страны.
Демократический союз Аргентины до конца еще не выработал собственную платформу. Но мы считаем, что уже сейчас он включает в себя элементы Народного фронта, в котором объединяются коммунистические, социалистические, профсоюзные и радикальные силы. Ими руководят из-за рубежа, их финансируют и контролируют агенты, действующие в нашей среде в интересах иностранных государств.
Следовательно, речь идет о чисто революционной группировке, которая стремится воспроизвести в Аргентине красную панораму Испании.
Эта фракция следует программе Москвы, направленной на экспансию Третьего Интернационала.
В настоящий момент лишь «националисты» представляют собой наиболее чистые силы, обладающие наибольшей духовной ценностью.
Страна не может ожидать какого-либо разрешения сложной ситуации в рамках легальных средств, которыми она располагает. Результаты выборов не будут благоприятны для страны. Нация не сможет избрать свою собственную судьбу, напротив, она будет увлечена в пропасть коррумпированными политиками и элементами, продавшимися врагу. Закон превратился в инструмент, который политики используют в своих личных интересах во вред государству, и Нация отдает себе в этом отчет, понимая, что не она выбирает своих правителей.
Средний человек с улицы жаждет покончить с таким положением. Некоторые хотят, чтобы армия взялась разрешить эту ситуацию, другие считают это делом «националистов», третьи возлагают надежды на коммунистов; остальные готовы на все...
В то время, как капиталисты наживаются, перекупщики эксплуатируют как производителя, так и потребителя, крупные землевладельцы обогащаются за счет крестьян, крупные чиновники наслаждаются своими высокими окладами, не думая ни о чем другом, как только о том, чтобы эта ситуация продлилась как можно дольше, правительство, сложа руки, наблюдает за внешним благополучием... Города и сельская местность наполнены жалобами, которых никто не слушает. Производитель задушен спекулянтом. Рабочий эксплуатируется фабрикантом. Потребитель обкраден коммерсантом. Политик на службе у спекулянта, иностранных компаний и еврея-коммерсанта.
Разрешение этой проблемы состоит именно в устранении политического, социального и экономического посредника. Для этого необходимо, чтобы государство превратилось в орган, регулирующий богатство, управляющий политикой и являющийся средством установления социальной гармонии».
Шелленберг. – Нечто похожее Канарис и Боле писали для генералиссимуса Франко... Вообще-то, почерк НСДАП... Аргентинская модификация фаланги и национал-социализма... Скажите, слово «нация» в оригинале написано с заглавной буквы?
Вопрос. – Какое это имеет значение? Да, с заглавной.
Шелленберг. – Это имеет очень большое значение, если вас действительно интересует, кто именно стоял за аргентинскими военными... Мы, в разведке, старались вообще не употреблять это слово... Оно не по делу... Пропаганда... Только НСДАП жонглировала понятием «нация», особенно рейхсляйтер Боле... Идеально, если бы вы получили возможность познакомиться с материалами испанской фаланги... Боле мог действовать через спецслужбы Франко... Еще, пожалуйста.
Вопрос. – Что ж, продолжим: «Тайные силы, руководимые из-за границы, наводнили страну; вовсю действуют иностранные агенты; их активность направлена на достижение следующих целей:
– краткосрочная цель: заставить Аргентину вступить в войну, вложив в нее средства, которые будут способствовать военным усилиям союзников. Во-вторых, подготовить и финансировать политическую кампанию во время выборов, с тем чтобы навязать президента, склоняющегося к разрыву отношений со странами оси;
– долгосрочная цель: подготовить наиболее благоприятные условия для экономического и политического проникновения на территорию Аргентины, чтобы обеспечить возможность ее всесторонней эксплуатации в послевоенное время.
В достижении обеих целей агенты получают помощь из-за рубежа; легион иностранных шпионов и агентов, вступивших в альянс с частью населения (продажными политиками, газетчиками, евреями, персоналом иностранных компаний), действует в двух направлениях: поддерживает «демократов», но при этом занимается подготовкой Народного фронта.
Группировки типа «Аргентина в действии», «Защита свободных народов» финансируются иностранными агентами и получают помощь от коммунистов посредством подписок и сборов пожертвований разного рода.
Все это создает невыносимую политическую обстановку, выход из которой может дать лишь армия Нации».
Шелленберг. – Но ведь это лето сорок третьего... Канарис еще ведает абвером, дружит с Гиммлером и Боле... Это их работа... Мои люди не планировали переворот, я бы рассказал честно и открыто.
Вопрос. – Вы когда-либо писали директиву о том, каких руководителей – из числа коллаборационистов в оккупированных странах – надо выдвигать на руководящие посты?
Шелленберг. – Не помню.
Вопрос. – Мы поможем вам. Один из сотрудников СД возил ваш меморандум Квислингу, в Осло, в сорок втором...
Шелленберг. – Можно посмотреть?
Вопрос. – Мы вам зачитаем: «Будущие руководители страны должны делиться на три категории: честные, способные и осмотрительные люди; честные, но со средними способностями, однако обладающие здравым смыслом; честные, способные, однако не обладающие характером.
Первые: честные, способные и осмотрительные – идеальные люди, поэтому их так мало; они-то и должны стать выдающимися руководителями.
Вторые: честные, но со средними способностями, однако обладающие здравым смыслом – гораздо более многочисленная прослойка. Из них получаются достаточно хорошие руководители среднего уровня, поскольку, чтобы управлять, не требуется слишком большого ума, а требуется ум, достаточный для того, чтобы воспринимать хорошие советы.
(Тщеславные и самонадеянные люди не могут быть хорошими руководителями, так как обидчивы.)
Третья категория людей: честные, способные, однако не обладающие характером – также встречаются в большом количестве, но они не способны быть в правительстве, поскольку отсутствие характера ставит под угрозу их честность. К этой категории относятся люди, которые – являясь умными и честными – обладают крутым характером, что выражается в их повышенной энергичности; к ним надо относиться с опаской. Они не годятся для того, чтобы быть в правительстве на руководящих постах. Этих людей можно использовать в системе исполнительной власти или в органах контроля, поскольку речь идет о такой энергичности, которая иногда приводит к бурным вспышкам или импульсивным поступкам, но, как говорит пословица, «гнев человека не приводит к справедливости бога».
Осмотрительность – необходимое качество человека, способного стать эффективным правителем.
Осмотрительность и осторожность предполагают наличие «практического ума».
Это – сдержанность, не переходящая в скрытность; покладистость, не переходящая в простодушие; учтивость, не переходящая в слабость.
Таким образом, движение должно искать и организовывать в соответствии со своими идеями две группы безусловно честных людей: во-первых, умных и знающих, чтобы служить советниками, и, во-вторых, простых, осмотрительных и с сильным характером, чтобы управлять». Это ваш текст?
Шелленберг. (смеясь). – Боюсь, что да.
Вопрос. – Вы не ошибаетесь?
Шелленберг. – Нет.
Вопрос. – Хотите взглянуть на подлинник?
Шелленберг. – Да... Погодите... Но это же...
Вопрос. – Вот именно, Шелленберг! Мы прочитали вам текст, написанный сотрудниками Перона. Итак, когда и как, через какие каналы ваша служба помогала перевороту Фарелла – Перона? И посмотрите, пожалуйста, на эту фотографию. Кто на ней изображен?
(Предъявляется фото для опознания.)
Шелленберг. – Посредине шеф гестапо Генрих Мюллер... Слева – обергруппенфюрер СС Поль, начальник хозяйственного управления СС, отвечавший за концентрационные лагеря... Справа, если не изменяет память, испанский посол... Рядом с ним... хм, странно, редактор «Штюрмера» Юлиус Штрайхер... Это генерал Виго-и-Торнадо, разведка Франко... А это... Уж не секретарь ли это испанского посольства?!
Вопрос. – Фамилия?
Шелленберг. – Не помню. Он, действительно, какое-то время контактировал между моей службой и Пуэрта дель Соль.
Вопрос. – Под какой фамилией?
Шелленберг. – У него был – во всяком случае для нас – псевдоним... Кажется, «Мигель».
Вопрос. – Переверните фотографию, там есть расшифровка фамилий... Это именно тот Хосе Росарио, которым мы заинтересовались в начале допроса... Вам известно, что он окончил особую школу СС и стажировался лично у Мюллера – накануне передислокации в Аргентину?
Сенатор Оссорио, Клаудиа (Буэнос-Айрес, сорок седьмой)
– И вы не знаете, кто ваш друг? – снова спросил Оссорио, отодвигая от себя чашку (Клаудиа, как и просил Штирлиц, вышла из квартиры первой, попросила сенатора назначить встречу в кафе: «Я вас там буду ждать минут через двадцать»; увиделись в «Тортони»). – Не знаете, кто он? Зачем родился на свет? Что любит? Что ненавидит?
– Он ненавидит тупость. Цинизм... Трусость... А я его просто люблю... Не знаю, за что... За все... Этого достаточно, наверное, – ответила Клаудиа. – Человек, который смог сотворить себе кумира, самый счастливый человек на земле.
– А если кумир пал? Разбился вдребезги?
Клаудиа покачала головой:
– Такого не может быть... Нет, может, конечно, но, значит, вы не любили.
– Сколько лет вы его знаете?
– Десять.
– Все эти годы были вместе?
– Нет... Что бы я вам ни объясняла, вам не понять меня, сенатор... Даже женщина меня бы не смогла понять, а ведь у мужчин совершенно иной образ мышления... О чувствах уж не говорю...
– Почему он так интересуется известной нацистской проблемой?
– Я же говорю: ему отвратительна тупость, слепота, муштра... Его живопись... Он рисовал, когда жил у меня, в Испании... Такие цвета, которые он мог создавать, я не видала больше ни у кого...
– Он был республиканцем?
Клаудиа ответила не сразу:
– Кем бы он ни был, он всегда был честным... Можете спросить о нем у Антонио, друга дона Эрнесто...
– Как?! Он знает его?!
– Да.
– С этого бы и начинали! Друг сеньора Хемингуэя – мой друг!
– Знаете, я солгала вам, когда произнесла его имя... Я за него постоянно боюсь... Его зовут не Массимо, он не итальянец... Макс, его зовут Макс Брунн...
– Немец? – насторожился Оссорио. – Он немец?
– Он Брунн, – ответила Клаудиа. – Он просил описать вам его внешность, он допускает, что его именем вам может представиться другой человек... Вы слушаете меня?
– Да, да, конечно... Меня удивило, что он немец...
– Сначала я опишу вам его, ладно?
– Еще кофе?
– Нет, спасибо... Он очень волновался за вас... Он говорил, что все попытки, которые предпринимались, чтобы получить ваши материалы, были только подступом... Главное – впереди. Вас намерены скомпрометировать... А он очень верит в человеческие глаза, мой... друг... Когда вы посмотрите на него, вы поймете, что я пришла не как влюбленная дура... Я реальный человек, сенатор, реальный, хоть и женщина...
– В чем вы видите свой реализм? – сухо поинтересовался Оссорио. – В чем его разница с романтизмом, например? С натурализмом?
– Не знаю, – Клаудиа заставила себя улыбнуться, потому что внезапно ощутила стену недоверия между собой и собеседником, хотя он поначалу любезно согласился встретиться с нею, пообещав по мере сил оторваться от слежки («Да, конечно, я знаю, что за каждым моим шагом следят, но я уйду от них»); однако сейчас, когда они устроились напротив друг друга в уютном «Тортони», где в это время никого, кроме них, не было, Оссорио вновь стал таким, каким был дома, в проеме двери, в первое мгновение их встречи.
– А если подумать? – по-прежнему сухо спросил он.
– Наверное, реализм – это когда я утверждаю, что перед нами стоят две пустые чашки, на улице довольно прохладно и вы не верите ни одному моему слову.
– Пустые чашки – мнение индивидуума, что есть венец натурализма, – возразил Оссорио. – Это же проецируется на ваше отношение к погоде, которая совершенно очевидна... Что же касается того, верю ли я вам... Суть реализма в том, чтобы взрывать тайну, отказываться от догматов веры, а вот романтизм, да и натурализм тоже тщатся сохранить прекрасную тайну, для этого холят в человеке веру...
– Мне уйти? – спросила Клаудиа. – Вы очень жестки, сенатор. Вы боитесь приблизиться к человеку, это очень плохо, вы так не выдержите, нельзя жить в себе...
– Что можете предложить? – спросил Оссорио, вздохнув. – Верить каждому, кто приблизился к тебе? То есть стать дураком? Доверчивым дураком, который тянется к тому, кто говорит угодное?
– Мне уйти? – повторила Клаудиа.
– Да, пожалуй.
– Зачем же вы согласились на встречу со мной?
Оссорио откинулся на спинку кресла и честно признался:
– Я испугался имени вашего многознающего друга, сеньора.
– Меня зовут Клаудиа, я испанка, а не немка, хотите посмотреть паспорт?
– Был бы весьма обязан.
Женщина достала из дорожной сумки серый паспорт и протянула его Оссорио; он пожал плечами:
– У вас на родине, действительно, большие перемены. Женщине, которая не любит нацистов, разрешают летать за границу.
– Я никогда не была с друзьями сеньора американского писателя, не воевала против Франко, как этот янки...
– Кого вы имеете в виду? – лицо Оссорио было по-прежнему холодным, непроницаемым. – Какого янки? Какого американского писателя?
– Ну... Этого... У которого работает Сааведра...
Оссорио усмехнулся:
– Вы что, не читали книг Хемингуэя? Или у вас плохая память?
– А вы что, не знаете, что он запрещен в Испании?
– Догадываюсь... Странно, что такая мощная нация позволяет маленькому генералиссимусу запрещать великое слово...
Клаудиа отодвинула от себя чашку еще дальше и холодно отчеканила:
– А вот я, посидев с вами, не удивляюсь, отчего аргентинская нация, далеко не последняя на свете, так легко отдала власть другу нашего подонка Франко. Все горазды говорить о прошлом, кто б подумал про будущее?! До свидания, сенатор! Очень жаль, что вы не захотели выслушать меня... Я была готова описать вам моего друга... Теперь мне расхотелось делать это.
Поднявшись, она взяла со стула свою сумку и, не прощаясь, пошла к двери.
– Погодите, – остановил ее Оссорио. – Погодите. Сядьте. Речь в конечном счете идет не просто о моем добром имени, но и о жизни семьи.
Клаудиа какое-то мгновение раздумывала, стоит ли возвращаться; Оссорио стал ей в эти минуты остро несимпатичен; не человек, а какая-то скрежещущая касса, что выбрасывает мелочь в лавке, где она обычно покупала каталонский сыр.
– Пожалуйста, – повторил Оссорио. – Я вас очень прошу...
Она вернулась; поднять глаза на сенатора ей стоило большого труда; лицо его, однако, изменилось, на нем было написано страдание и усталость, такая нечеловеческая усталость, что женщине стало жаль его; вот отчего, подумала Клаудиа, только матери, отшлепав ребенка, уже через минуту могут его ласкать, прижимая к себе, – жалость – черта материнства, на ней держится мир и ни на чем другом.
– Еще кофе? – снова предложил Оссорио; было заметно, что и он растерян, прежняя манера поведения более невозможна, жизнь состоит из пауз, во время которых люди кардинально меняют свои воззрения, далеко не всегда поняв, как себя следует вести в будущем.
– Спасибо. С удовольствием, – ответила Клаудиа. – Так вот, Брунн такого же роста, как и вы... У него высокий лоб, очень морщинистый... И прекрасные глаза... Вы его сразу узнаете по глазам: они говорят, когда он молчит. И еще он умеет слушать, как никто другой, он вбирает в себя ваши слова, очень редко возражает, разве уж вы что-нибудь невообразимое отчубучите...
– Я постараюсь говорить связно, – пообещал Оссорио, вздохнув. – Продолжайте, пожалуйста...
– Ох, я же не сказала вам главного! – Клаудиа, наконец, улыбнулась. – Он отпустил бороду и усы, в горах это необходимо, иначе можно обгореть, он же постоянно учит кататься людей на склонах...
– Ответьте мне... Это для меня очень важно... Ваш друг немец?
– Святая церковь всю свою историю травила евреев, сенатор. Сейчас священникам стыдно за это, особенно после Гитлера... Неужели человечество изберет себе немцев в качестве единственного источника мирового зла? Сатана внутри каждого... При чем здесь народ?
– При том, что есть народы фашизоидные, отмеченные печатью традиционного гегемонизма, и есть народы, исповедующие иные моральные качества! Не сердитесь, но испанцы до сих пор страдают от того, что из-за своей полуостровной изолированности, из-за того, что были отделены от вихрей революционной Франции непроходимыми горами, отстали от прогресса... Испанская инквизиция, подвергавшая гонению самых умных, рухнула тогда, когда в остальной Европе об ужасах костров и камерных пыток забыли... Поэтому вы так легко попали под власть Франко? Нет, не легко, конечно... Но ведь он противоисторичен, следовательно, неестествен, точнее говоря, нереален... Тем не менее он уже десять лет царствует в вашей стране... И собирает стотысячные демонстрации в свою поддержку... И ездит по улицам и площадям своего имени... То же и с немцами... Национальная память по сю пору кичится далекими временами великой римской империи германской нации... Достаточно проверенных документов той поры не сохранилось, все больше легенды, но ведь они так заманчивы, за мифом о былом величии так легко спрятать собственную малость и страх... Фашизм рождается страхом перед могучим господином, который один лишь может навести порядок и отдать приказ, как надо жить... Нация, которая учит себя фанатичному преклонению перед былым, лишает своих детей права на выражение талантливости... Поймите, при Гитлере не было ни одного писателя или музыканта! Он правил механизмами... А в Испании? Сервантес писал в тюрьме, Гойя лгал владыкам, чтобы выжить. Извините мой страх перед немцами и постарайтесь его понять...
– Эсти... Макс Брунн – человек всей земли, он сын ее, сенатор...
– У него есть второе имя?
– Да. Но я вам его не открою. Вы же не верите мне... Всякое неверие рождает встречное неверие.
– И я о том...
– Что мне передать Брунну?
После долгой паузы Оссорио, наконец, ответил, словно бы сопротивляясь самому себе:
– Я готов с ним встретиться. Пусть скажет, что он друг Клаудии, я отворю ему дверь.
– Вы не хотите ничего передать ему со мной? На словах? Или записку? Он просил сказать, что в Барилоче происходят странные вещи... Там собрались те немцы, которые у Гитлера занимались обороной... Хотя нет, он не говорил про оборону... Он сказал, что они готовили для Гитлера оружие... Да, именно так он сказал мне.
– Возьмите карандаш и листок бумаги, – сказал Оссорио. – Запишите три имени, пусть ваш друг постарается поискать их в Барилоче. Готовы?
– Да.
– Но эти имена не имеют права попасть в руки кого бы то ни было, кроме вашего друга... Я поверил вам, Клаудиа, пожалуйста, не поступите со мною бесчестно... Мне тогда будет очень сложно жить на земле... Понимаете?
– Я вас очень хорошо понимаю, сенатор... Когда вы увидитесь с Брунном, настанет иная пора вашей жизни, он, правда, особый человек, других таких нет, с ним все видится четко, спокойно и надежно. Пожалуйста, поверьте мне...
– Я уже поверил... Иначе я бы не попросил вас вернуться. И постарайтесь не сердиться на меня. Я, видимо, был несносен, мне стыдно за себя... Запишите первое имя... Зайнитц... Фридрих Зайнитц... Вообще-то, лучше бы вам это запомнить, а? – вопрошающе заметил Оссорио, наблюдая, как женщина мучилась с написанием немецкой фамилии (это, кстати, окончательно его успокоило, – если бы она легко написала то, что он ей диктовал, он бы, возможно, закрылся вновь). – Зайнитц... По-немецки – Фридрих, на кастильяно – Федерико... Инженер радиоаппаратуры, живет в Барилоче с сорок второго года. Второй – доктор Фрибль, Эрнандо Фрибль, живет в окрестностях Барилоче, поддерживал постоянную связь с Людовико Фрейде... Запомнили? И третий – Зигфрид Труле.
– Боюсь забыть... Лучше мне все же написать...
– Нет, лучше выучить... Давайте поучим вместе, если у вас есть полчаса времени.
– О, у меня есть время! Самолет возвращается в Барилоче вечером, я все выяснила в Аэрогаре25...
– Ну, давайте повторять... Хотите – сначала запишите, некоторые лучше запоминают по написанному, хотите – повторяйте про себя, я тоже не тороплюсь, мне приятно быть с женщиной, которая так верит своему бородатому другу, который умеет слушать как никто другой...
На улице Клаудиа оглянулась; никто за нею не шел; Эстилиц смешно говорил: «могут топать». Это малыши топают своими перевязанными ножками – топ-топ-топ, полицейские крадутся, у них отвратительные глаза, я помню их глаза, когда работала стенографисткой в военной контрразведке, они такие подозрительные, такие настороженные, кажется, что не верят даже самим себе, как можно жить такой изнуряющей, боязливой жизнью?!
На стоянке такси никого не было; какое счастье, сегодня ночью я увижу Эстилица; в ней сейчас была поющая радость, предчувствие счастья; он позволит мне остаться в горах, у меня есть сбережения, я вполне могу обеспечить себя, я не буду ему в тягость, я же видела в его глазах такую усталость, такое одиночество, у меня сердце перевернулось. Как это ужасно, когда люди обрекают себя на одиночество. Хотя мы все рабы обстоятельств; наверное, он живет жизнью волка не потому, что ему это нравится... Интересно, а кем я стану после смерти? Я много раз чувствовала себя собакой – рыжей, с темными подпалинами и пронзительно черными глазами. Странно, я ощущала себя собакой без хозяина, но при этом удивлялась, отчего у меня черные глаза, такие бывают только у немецких овчарок, а я их не люблю, они постоянно рвутся вперед, в них слишком силен инстинкт хватки, это противно...
Шофер подъехал к ней с выключенным мотором, распахнул заднюю дверь:
– Куда вас доставить, сеньора?
– В Аэрогар, пожалуйста.
– Доставим, – ответил шофер. – Только, пожалуйста, отодвиньтесь от двери, а я запру кнопки, позавчера на Пласа дель Майо был ужасный случай: из машины вывалилась мать с дочкой, ребеночку всего полтора годика, можете себе представить?
– Погибли?
– Ребенок погиб, мать изуродована, но врачи говорят, что выживет... Стоит ли? Знать, что ты виновата в гибели своего дитя, хоть даже и косвенно...
– Она молода?
– Лет двадцать...
– Какой ужас...
– Вы, наверное, подумали, что она сможет родить еще одного ребенка? Ах, сеньора, кому дано забыть ужас? Разве можно вычеркнуть из памяти ту страшную секунду, когда летишь в воздухе и на тебя надвигается неотвратимое, а ты бессилен помочь крошечному комочку, вырывающемуся из твоих рук?
– У вас есть дети?
– Трое, сеньора, – ответил шофер и, обернувшись, улыбнулся. – Две девочки и мальчик. Девочки старше, они занимаются Мигелем, жена не знает забот с малышом, какое счастье, если первенцы девочки... Я, конечно, хотел сына... Наследник, продолжатель рода, носитель фамилии. И пошел к врачу – советоваться, как быть... А он ответил, что девочки рождаются в том случае, если в браке сильнее мужчина, мальчики рождаются только у тех кабальеро, кто слаб или очень устал от жизни... Когда у вас самолет, сеньора?
– В шесть вечера.
– Вы не будете возражать, если я на минутку заеду домой? Это по дороге к Аэрогару... Честно говоря, я забыл свою шоферскую лицензию, поэтому не езжу, а крадусь по городу... С приходом новой власти полиция стала крайне жестокой, карает за малейшее нарушение... Хотя с нами так и надо, наверное! Только дашь послабление, как мы сразу садимся на шею... Люди привыкли к кнуту, уважают только тех, кого боятся, без страха нельзя править народом...
– По-моему, народом надо править по справедливости, – возразила Клаудиа. – Нет ничего разумнее справедливости... Страх рождает насилие, жестокость, его вспоминают с содроганием... Вы недолго задержитесь дома?