Неправильный треугольник, или Геометрия для взрослых

– Игорь, давай не будем…

– Нет, давай будем! – упрямо настаивал друг, усаживаясь на ящик для обуви. – Я, между прочим, перед тобой всегда душу выворачиваю.

– Ну, это скорее нужно тебе, а не мне, – съязвил Герман.

– Друг, не хами, – обиделся Игорь и уткнулся в висящие на вешалке пальто.

– Ладно, извини, – пошел на попятную Герман, вспоминая, что у пьяных свои особые аргументы и чувства. – Что ты хочешь услышать?

– Правду!

– Какую правду? – спросил Герман, начиная нервничать.

– Всю! Вот пока не скажешь, я никуда отсюда не уйду, – ответил Игорь, пытаясь улечься все на том же обувном ящике, но не удержал равновесие и свалился рядом.

Герман поднял его и поставил на ноги.

– Игорь, тебе нужно поспать… дома.

– Дома! Ну, конечно… Спать нужно дома… и только с женой… Тебе легко говорить, у тебя вон как… А у меня дома… Ладно, не будем усугу… гу… блять, – на этом слове Игорь споткнулся, но не отстал. – Ты мне скажи… только честно… любишь ты свою жену или нет?

– Ну, не люблю, – ответил Герман, понимая, что Игорь все равно не отвяжется.

– А-а! То-то же! – непонятно чему обрадовался друг. – Слушай, а какого хрена ты взял в жены эти «домашние тапочки»?! У тебя же такие бабы были!

– Были… и будут… Если захочу, – без тени бравады, даже как-будто с сожалением ответил Герман. – Но, понимаешь, вся прелесть в том, что я этого не хочу…

– Не понимаю! Убей меня, не понимаю! Но, почему?! – не мог успокоиться изнывающий от зависти собеседник.

– Потому что их я тоже не люблю. А с Алиной мне по крайней мере тепло. Очень. И еще… Она единственный человек, которому я верю. Как оказалось, мне это весьма необходимо для жизни.

– А как же я?! А мне ты, получается, не веришь?! – «полез в бутылку» перебравший друг.

– Не верю, – с тем же спокойным великолепием ответил Герман. Женившись, он стал необычайно лаконичен. И это опять же только добавило ему шарма. – Игорь, тебе пора. Я вызову такси, – попытался он закончить тяготивший его разговор.

Через четверть часа машина ждала Игоря у подъезда.

– Значит вы так, Герман Вениаминович! Значит так вы с лучшим другом! Запомним! – еще долго бормотал гость что-то бессвязно-невнятное, обиженно поджимая губы. И в очередной раз вылезая из такси, куда Герман пытался усадить его, въедливо спросил:

– Ну, хоть кого-то вы любите, маэстро?

– Люблю, – ответил Герман, поправляя на шее друга сбившийся шарфик.

– Кого? Кому же так повезло, а?! – с трудом удерживая равновесие, Игорь раскинул в стороны руки. Но не удержал и осел на мокрый асфальт.

– А вот это тебя уже точно не касается! – ответил Герман, поднимая друга и в очередной раз запихивая в машину. Быстро захлопнув дверцу, крикнул шоферу:

– Всё, командир, упаковано! Трогай!

Машина сорвалась с места, увозя на заднем сидении смертельно обиженного пассажира, а Герман, вздохнув с облегчением, заспешил домой, где его всегда ждали и любили. По-настоящему.

Через год в семье Ростоцких родилась девочка. Герман был на седьмом небе от счастья, дедушка – необычайно горд, а о бабушке и говорить нечего. Распираемая самыми нежными чувствами, она, можно сказать, совершила гражданский подвиг: связала крохотные розовые пинетки. Вязала она их почти полгода, поэтому внучке они, конечно, оказались безнадежно малы. Но тем не менее навсегда остались самой ценной семейной реликвией, олицетворяя собой символ самозабвенной бабушкиной любви.

Белокурое ангельское создание, нареченное Маргаритой, росло во всеобъемлющей любви и щедро задаривалось подарками всеми по очереди, но больше всего возвращающимся с гастролей отцом. Он обрушил свою неизрасходованную любовь на дочь, исполняя все её желания и капризы, звал принцессой и с готовностью носил на руках ночи напролет и на прогулке.

Герман отогрелся и увяз в семейной жизни. Вроде бы и не утерял свой неповторимый шарм и лоск, но как-то набрал тела и одомашнился. Женщины по-прежнему с тоской провожали его глазами, с откровенным недоумением переводя взгляд на идущую рядом с ним жену, ревниво оценивая её старенькие джинсы, неброскую кофточку и волосы, собранные на затылке в нехитрый хвостик. Мужчины завидовали свету в её глазах, той жизнеутверждающей любви, которую эти глаза излучали, когда она смотрела на своего спутника. Её чувство к нему было таким огромным, что ни спрятать, ни скрыть его Алина просто не могла.

Казалось, это и было счастье. Тихое, светлое, настоящее. «Мой дом – моя крепость!» – любил повторять Герман, возвращаясь с очередных гастролей, обцелованный и умиротворенный. Ему нравилось наблюдать за быстрыми, но не суетными движениями жены, когда она двигалась по дому, рождая после себя вихревой поток. Казалось, она ничего не делала сама, а, едва касаясь, лишь передавала энергию вещам, которые сами собой ложились на привычные места. Всю домашнюю работу она делала так бесшумно и легко, с таким вдохновением, словно танцевала свой главный, самый счастливый танец.

С появлением Германа в доме все оживало, начинало вращаться вокруг него, наполняя его и её жизнь особым, понятным лишь им двоим смыслом.

И только в спальне все шло по-другому сценарию. Многоопытный и искушенный муж безуспешно пытался раскомплексовать маленькую провинциальную девочку, хоть как-то разбудить в ней чувственность и разжечь желание. Или хотя бы приручить. Самыми мучительными в их отношениях были эти минуты, когда перепуганным зверьком она замирала в его руках, глядя куда-то в сторону широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Поначалу Германа даже забавлял этот неподдельный страх и девичья неискушенность. Растроганный её безгрешным целомудрием, муж окутывал молодую жену заботой и нежностью, предельно бережно, с немыслимым терпением и пониманием, боясь нарушить и разрушить, совершал обряд посвящения.