Тайна римского саркофага

Жизнь зовет к борьбе

Отец Сперри, потомственный металлист, работал на одном из заводов Рима. В доме у них никогда не было достатка: семья состояла из пяти человек, а работал только один. Анджело был вторым ребенком в семье. Он рос хрупким и нежным, малейшее препятствие вызывало в нем чувство страха. Джулио, старший брат, посмеивался: – В кого ты у нас уродился такой? Ни рыба, ни мясо… Да и имя-то у тебя такое – Анджело – «Ангел»…

У Джулио-то характер был другой – волевой, решительный. Этот парень никому не позволял обижать себя.

Мать умерла при последних родах, оставив девочку. Убитый горем отец собирал по соседям гроши на гроб и. белый коленкор.

И понял тогда Анджело Сперри, почему отец протягивает иссохшие, со вздутыми синими жилами руки к немому, бессильному и ненужному распятию…

Анджело было двадцать лет, когда разразилась первая мировая война. С продуктами стало совсем плохо, и девочка, лишенная материнского молока, скоро умерла.

Джулио призвали в армию, и в доме Сперри стало совсем уныло. Сначала Джулио регулярно присылал домой письма, потом вдруг замолчал. Через полгода пришло извещение о его смерти. Пришло и письмо от его товарища, в котором тот писал, что Джулио погиб на юго-западном фронте.

Анджело работал на заводе. Там он встретил девушку по имени Мара, о которой говорили, что природа таких красавиц вторично не создает.

Ясными теплыми вечерами приходили они на берег Тибра. Анджело играл на гитаре и потихоньку напевал. Мара обычно сидела, обхватив колени руками, и неподвижно глядела в мутные воды Тибра.

– Анджело, – обращалась она иногда к нему, – когда мы пойдем с тобой в кино?

Анджело сдержанно вздыхал. С его заработком, которого едва хватало на хлеб, только и ходить в кино…

А иногда девушка вдруг спросит:

– Анджело, неужели ты всю жизнь так и будешь только рабочим?

Анджело пожимал плечами:

– Мой отец всю жизнь работает металлистом и гордится этим…

Мара, неопределенно хмыкнув, умолкала.

Анджело чувствовал, что девушке надоело жить в нищете, она тянется к богатству, к роскоши.

И случилось то, чего он тайно боялся.

Однажды, когда он возвращался с работы усталый и озабоченный, – отец заболел и не вышел на работу, надо было вызывать на дом врача, а денег не было, – он заметил, как в конце улицы его Мару догнал автомобиль-люкс «Альфа-Ромео». Кто-то открыл дверцу и заговорил с девушкой. Вероятно, предлагали подвезти. И пока Анджело с раскрытым ртом стоял и ждал, что будет дальше, Мара уже села в машину…

С тех пор она больше не приходила на берег Тибра.

Анджело затосковал. А тут еще со здоровьем отца стало совсем плохо. Анджело выбивался из сил, чтобы побольше заработать на еду и на лекарства отцу, который теперь совсем не вставал с койки.

В один из весенних дней 1923 года отца не стало. Анджело остался совсем один. Отчаяние захлестнуло его. Растерянный, подавленный горем, ходил он в эти дни по улицам города и боялся прийти домой – в эту холодную, наполненную равнодушным молчанием комнату, где каждый раз его охватывало суеверное чувство страха.

Постепенно, правда, Анджело начал привыкать к своему одиночеству и, возможно, успокоился бы, если б одним летним вечером не повстречал Мару.

Сначала он видел, как к дому, где жила она, подъехала серо-зеленая машина. Потом из нее вышла Мара. Кровь бросилась в лицо Анджело. Что же он стоит, почему не бежит к ней навстречу? Почему не напомнит ей о клятве верности, которую она давала ему? Покажи хоть раз в жизни, Анджело, способность бороться за свое счастье! Анджело рванулся вперед.

– Мара!

Она обернулась.

– Ты?.. – удивленно и в то же время равнодушно спросила она.

– Мара! – не обращая внимания на ее тон, горячо заговорил Анджело. – Мара, милая! Я тебя не видел так давно! Почему ты не приходишь ко мне? Может, я обидел тебя?

Мара как будто колебалась…

В это время отъехавшая машина дала задний ход, поравнялась с ними, и из нее высунулся незнакомый мужчина с холеным свежевыбритым лицом.

– Мара, что случилось? – недовольно спросил он, не обращая внимания на Анджело. – Ты же торопилась домой!

Анджело зло поглядел на него. Так вот он, соперник, который перехватил его счастье! Он вдруг решился на отчаянный шаг.

– Мы, кажется, вас не звали, – сухо сказал он. – Можете ехать, путь открыт!

– Что-о? – дверцы машины резко распахнулись, и мужчина выскочил из машины. – Что ты сказал? А ну, повтори!

Анджело побледнел.

– Я сказал, чтобы вы катились отсюда ко всем чертям! Вас, кажется, никто не…

Он не успел договорить: мужчина резко ударил его по лицу.

– Что вы делаете, Джакомо! – испуганно вскрикнула Мара, стараясь встать между ними. – Прекратите сейчас же! Иначе я закричу…

Мужчина стоял и ждал, что будет дальше. А Анджело провел по лицу рукой, словно стараясь стереть с него пощечину, потом повернулся, и ни слова не говоря, медленно побрел домой. Нет, он не был, конечно, борцом… Одной пощечины хватило, чтобы остудить весь его жар, весь пыл…

Дома Анджело, не раздеваясь, упал на койку и пролежал без движения несколько часов…

А в это время по притихшим переулкам «вечного города» осторожно пробирался человек. Серое пальто и широкая шляпа скрывали его военную выправку. Встречая патруль рослых карабинеров, он тихо называл пароль: «Поход на Рим». Ему отвечали: «Поход на мир» – и скороговоркой добавляли: «Идите, вы свободны»». Так он добрался до дома № 7 по улице Анунцио, поднялся на третий этаж и подошел к знакомой с детства квартире…

Была глубокая ночь. Анджело вдруг показалось, что кто-то тихонько стучится в дверь. Он оторвал от подушки голову. Стук повторился, такой же тихий и осторожный. Кто это мог стучать? Мысли Анджело лихорадочно заработали. В душе проснулась отчаянная надежда: а вдруг это Мара? Что, если это его милая? Быть может, она поняла, как низко вел себя ее новый знакомый, и пришла просить у Анджело прощения? Быть может, счастье снова вернулось к нему!?

Анджело зажег свет и рванулся к двери. Перед ним выросла фигура незнакомого человека. Анджело вгляделся… и чуть не вскрикнул от удивления. Побелевшими губами он тихо произнес…

– Джулио?

– Ну конечно же, я! – засмеялся брат, сбрасывая с плеч вещевой мешок. – Я, Анджело, дорогой мой, я самый!

Анджело попятился к стене.

– Не бойся, я не привидение! – снова рассмеялся Джулио. – Рано меня похоронили, я еще поживу, мы еще…

Анджело не дал ему договорить, он кинулся брату на шею…

– А где отец? – с беспокойством спросил Джулио.

– Умер. Несколько месяцев назад.

Джулио тяжело вздохнул. Наступило молчание.

– Похоронная на меня была? – спросил, наконец, Джулио.

– Была.

– Хорошо!..

Анджело удивленно поднял глаза.

– Хорошо, Анджело, хорошо, – подтвердил Джулио. – Пускай все думают, что меня не существует… Жить я все равно буду на нелегальном положении, под новым именем. Запомни – меня зовут Джорджо Пасторе.

– Но почему? – Анджело ничего не понимал.

– Почему? – Джулио нахмурил брови. – Потому что Муссолини пришел к власти… А таких, как я, он не любит… Разве ты не знаешь, что на теле трудовой Италии звенят уже кандалы фашизма, а средневековые монастыри превращаются в тюрьмы?.. Разве ты не знаешь, что даже матери, приходя по субботам на могилы расстрелянных сыновей, плачут молча, без слов, ибо незримый, всеведущий карабинер ходит по их пятам?.. Разве ты не знаешь, что фашисты в черных рубашках с белыми черепами на груди во все горло орут свою песню: «К оружию, фашисты, умрут пусть коммунисты»? Но ты не вешай носа! Народ Италии еще не весь поставлен на колени… Лучше покорми меня, я голоден, как черт!

Скоро они сидели за столом, и Джулио рассказывал брату свою историю.

Полк, в котором служил Джулио, воевал против австрийцев. Очень быстро Джулио понял бессмысленность жестокой бойни, каждый день уносившей сотни людей. Ему и его товарищам не за что было воевать. В одном из боев их рота попала в плен. А в конце 1917 года Джулио вместе с несколькими товарищами был зачислен в австрийскую армию и направлен на Украину – на подавление молодой Советской Республики. Если против австрийцев Джулио кое-как воевал, то выступать в роли палача русских рабочих и крестьян, взявших власть в свои руки, ему совсем не хотелось. К этому времени он уже начал понимать, что такое солидарность пролетариев.

Однажды в его руки попала советская листовка. Она окончательно решила его судьбу. Листовка была со статьей Ленина «Социалистическое отечество в опасности!» Он прочитал ее и передал товарищам. В ту же ночь в роте начался обыск – искали «крамольные листки», подброшенные большевиками, – и Джулио, поняв, чем это для него пахнет, бежал и сдался в плен красным. Потом он вместе с венгерскими коммунистами проводил агитацию в тылу белогвардейцев в России, в городе Самаре, освобождал Поволжье.

В Италию он прибыл коммунистом, в ряды РКП (б) он вступил в Симбирске. В своем заявлении Джулио писал: «В ответ на покушение врагов народа на дорогую всем пролетариям мира жизнь В. И. Ленина прошу принять меня в партию большевиков»…

В городе Оренбурге он познакомился со своим прославленным земляком – командиром Красной Армии Джованни Штиксом. Воюя в одном интернациональном батальоне, они уничтожали белые банды в Приуралье. В 1922 году Джованни Штикс выехал на Родину, а вслед за ним, годом позже, выехал и Джулио. И вот теперь он на родной земле…

– Что же ты думаешь делать? – задумчиво спросил Анджело, выслушав рассказ брата.

– То же самое, что делали русские у себя в России, – спокойно ответил Джулио. – Бороться!..

С этого дня у Джулио началась полная опасностей и лишений нелегальная жизнь. С Анджело они виделись редко: ищейки Муссолини рыскали всюду.

Однажды Джулио пришел к брату поздней ночью.

– Анджело, есть очень важный разговор. – Джулио пристально посмотрел в глаза брату. – Вот что, Анджело… не сможешь ли ты оказать нам одну очень важную услугу? Подумай хорошенько! Мы, конечно, никого не принуждаем…

Анджело широко открытыми глазами глядел на брата и ждал, что тот скажет.

А Джулио продолжал:

– Итальянские тюрьмы заполнены коммунистами… Необходимо иметь там своих людей… Ты понял меня?

– Не совсем… – растерянно ответил Анджело.

– Ты должен бросить работу на заводе и устроиться надзирателем в Реджина Чели. Партии нужен надежный связной…

Анджело вытер холодный пот со лба. Он никогда не был борцом, никогда не лез в драку, а теперь ему, кажется, предлагают партийное задание…

– Многого мы от тебя не потребуем, – как бы угадав причину его замешательства, продолжал Джулио. – Итак, подумай хорошенько, через несколько дней я приду за ответом…

Анджело молчал. И вдруг в душе его проснулись все молча перенесенные обиды, вспомнилась пощечина, полученная, как он потом узнал, от сына фабриканта, вспомнились унижения, испытанные на заводе, гроши, получаемые за целый день работы, насмешки мастеров и скудные, почти нищенские обеды…

Через несколько дней Анджело, побрякивая связками ключей, ходил по коридору вдоль мрачных камер Реджина Чели.

Так он примкнул к тем, кто боролся за свободу и счастье людей.

С виду это был прежний, немного флегматичный Анджело. Никто бы и не подумал, что именно он выносит важные сведения из тюрьмы, что это он сумел облегчить участь многих узников-коммунистов, что сотни политических заключенных навек остались благодарны ему за помощь и участие…

– А работы было много, – рассказывал Анджело Сперри. – Со всех уголков земного шара пробивались в нашу тюрьму бодрые товарищеские письма. Я не раз видел, как за решетками загорались радостные глаза, читая желанные строчки. С трудом приходилось иногда доставлять письма и особенно те, которые приходили из России…

В день похорон Ленина заключенные выпустили рукописный журнал: «Дело его не умрет». Он тайно переходил из камеры в камеру. А потом ежегодно отмечали день смерти Ленина. В пять часов пятьдесят пять минут дня из камеры в камеру стуками в стену передавалось: «Встанем, товарищи! Наступает годовщина смерти Ленина».

И камеры оживали. Под тяжелыми сводами Реджина Чели раздавались волнующие слова песни: «Замучен тяжелой неволей». Так могли петь лишь те, кто в борьбе за дело великого Ленина пошли на все: на заключение, на пытки, на самую смерть…

Многие коммунисты в тюрьме изучали русский язык. А это было строго запрещено. Как только администрация узнавала, что тот или иной заключенный изучает русский язык, его тут же сажали в карцер и приковывали толстой цепью к стене на целую неделю.

Не раз Анджело приносил в камеры итало-русские словари.

– А мне еще сам Грамши говорил: «Изучай, Сперри, русский язык. Когда-нибудь пригодится»… И вот, как видите, пригодился…

Сперри закончил рассказ.

– А что стало с вашим братом? – спросил Алексей. – Где он теперь?

– Что с ним стало? – медленно переспросил Сперри. – Когда началась гражданская война в Испании, он уехал туда. И не вернулся… Не каждому суждено выходить из боя живым… Погиб под Барселоной… Он был комиссаром батальона в бригаде кубинца де ля Ториента. Похоронили его с почестями, которые он заслужил. В тот день в Барселоне нельзя было купить цветов, все они были принесены на городское кладбище и возложены на могилу Джулио Сперри.

Алексей и Остапенко стояли молча.

Очень верно сказал итальянец. Не всем дано уцелеть в смертельной схватке с врагом. Их бой тоже еще не кончен. Как знать, выйдут ли они из него живыми и невредимыми?..

Сперри поднялся и усталой походкой направился к выходу. У двери он остановился и, стиснув руку Алексея, сказал:

– Будете живы, положите эту гвоздику к изголовью Владимира Ильича. От нашей Италии… – И Сперри сунул в карман Алексея маленький конвертик с красным цветком.

Снова побег

Над ними было ночное небо. Облака, раскинувшись, словно серые овчины, медленно проплывали с запада на восток и там терялись за горными вершинами, плотно покрытыми полуночной дымкой. Воздух был напоен весенним ароматом. Чувствовалось дыхание близкой грозы. Тюремные фонари, тихо покачиваясь на ветру, посылали туманно-дымный свет на узкую каменную полосу двора. Лишь из караульного помещения, где сидела охрана, светила большая яркая лампочка. Немецкие солдаты играли в карты и о чем-то спорили.

В темном углу тюремной ограды стояла крытая брезентом машина. В ней сидело человек десять заключенных. Как только Сперри подвел Николая и Алексея к машине, воздух прорезал высокий, режущий звук тюремного звонка. Это был сигнал к началу вечерней поверки. В здании тюрьмы поднялся невообразимый шум: поворачивались автоматические замки, распахивались двери камер, заключенные бежали по коридорам, надзиратели выкрикивали команду: «Стройся!».

Во время этого шума шофер завел мотор и тихо подъехал к воротам. Николай и Алексей уже сидели в машине. Открылись ворота, и машина пошла на юг, дальше от Рима.

Алексей окинул прощальным взглядом стены тюрьмы. В темноте она напоминала ему огромную жабу, в предсмертной агонии вцепившуюся в тибрскую набережную. «Много слез пролито за ее стенами, – думал он, – много раздавалось стонов, были муки, было отчаяние. Но все-таки намного больше было мужества и бесстрашия»…

Через два часа машина подъехала к небольшому концлагерю. Военнопленные из этого лагеря рыли для немцев запасные траншеи и блиндажи.

…А союзники с каждым днем все ближе подходили к Риму. Был конец мая.

Однажды Алексея и Николая послали на машине с палатками и продуктами. Въехали в лес. Конвой приказал разгружать машину и ставить палатки. Проработав весь день, Алексей и Николай упали вечером на траву, как убитые. Возле палаток ходил немецкий часовой с автоматом.

– Сейчас или никогда, – прошептал Алексей своему другу, плотно прижимаясь к земле, как будто набираясь от нее сил для решительного шага.

– Сейчас, – так же шепотом ответил Николай, и Кубышкин успел увидеть, как лихорадочно и отчаянно сверкнули глаза товарища.

Вот немец скрылся за палатками. Они вскочили и побежали в глубину леса. И вдруг у крайней палатки налетели на кучу хвороста. Затрещали сухие ветки. Немец, не ожидавший такой дерзости, на секунду опешил. И эта растерянность спасла беглецам жизнь.

Когда часовой пришел в себя и открыл огонь, Алексей и Николай уже были в самой гуще леса. Немец пускал наугад в темноту короткие автоматные очереди. Возле самой щеки Алексея пропела пуля. Кубышкин бросился на землю и пополз. То же сделал и Остапенко. Но пополз он, видимо, в другую сторону.

Минут через пять Кубышкин на миг остановился, подождал, не покажется ли Остапенко… В темноте они потеряли друг друга, автоматные очереди разделили их. А кричать было нельзя.

Часовой очумело бегал по лесу. Как назло подъехала машина с солдатами. Алексей то полз, то бежал, прячась меж стволов. Вскоре взошла луна, и лес стал светло-полосатым от теней. Алексей вдыхал теплый запах ночной земли и думал: «Снова я на свободе»…

Несколько часов плутал он по лесу. Место было ему незнакомо.

Выйдя к железной дороге, Алексей пошел вдоль полотна. У поворота заметил: что-то чернеет впереди. Подошел – это был домик стрелочника. В окнах было темно. Алексей осторожно подкрался к домику, прислушался. Ни звука. Тихо-тихо постучал в дверь. Никто не отозвался. Он постучал вновь… Послышались шаркающие шаги и стук отодвигаемого засова. Вышла пожилая черноволосая женщина с бронзовым светильником в руке, громко откашлялась, спросила с тревогой:

– Что надо?

– Руссо, – ответил Алексей.

– Кто? – В голосе прозвучало изумление.

– Руссо! – повторил Алексей.

Женщина поднесла светильник ближе к его лицу, внимательно вгляделась и посторонилась, впуская незнакомца в комнату. Дрожащими руками она зажгла свет. Тусклая лампочка без абажура выхватила из темноты небольшой круг в центре комнаты и статую Минервы, покровительницы дома. На стене – зеркало, календарь на деревянной пластинке, расписанный поблекшими от времени красками. От земляного пола веяло сыроватой прохладой.

На кровати сидел старый итальянец с лицом, как из бронзы, и немигающими тускловатыми глазами глядел на гостя. Борода, закрывавшая всю грудь, была белая, как утренний снег на вершине горных высот. Вытертый до блеска, наверное, единственный, костюм подчеркивал бледность его лица. Он дожевал кусок сухой ослиной колбасы, запил водой из глиняной чаши, потер о брюки угловатые коричневые руки и зажег окурок дешевой сигареты «Национале».

– Как зовут тебя, руссо?

– Алексей.

– Алессио, – кивнул итальянец. – А сына моего зовут Альберто. Он тоже в партизанском отряде. Недавно заглядывал к нам, оставил автомат своего друга. Убили его… Автомат ты возьми. Без оружия идти опасно.

Старуха тем временем собрала на стол, налила стакан виноградного вина.

– Спасибо!..

Старик, по-видимому, был доволен своей долгой жизнью. Ему уже было далеко за шестьдесят, старому Джузеппе. Его отец когда-то сражался вместе с Гарибальди, в честь которого и дал имя своему единственному сыну – Джузеппе.

– Мой отец, вспоминал старик, – до самой своей смерти не переставал рассказывать о русских гарибальдийцах… Был один. – Отец о нем говорил очень тепло. Ваш великий хирург… Сейчас вспомню… Пирокоф!.. С ним отец встречался в Специи, в шестьдесят втором году. В том веке, конечно. Пирокоф приезжал лечить Гарибальди после тяжелого ранения. И если бы тогда не он, ваш Пирокоф, то Гарибальди остался бы без ноги.

Алексей понял, что речь идет о Пирогове.

Теперь он решил ничего не скрывать. За время, пока Алексей находился на итальянской земле, он сумел близко узнать простых итальянцев. И Алексей рассказал, как он бежал от фашистов.

– Хорошо, сынок, хорошо, – проговорил старик. – Иди на чердак. Там в углу, под корзиной, есть автомат. Он и Минерва спасут тебя…

Алексей торопливо поднялся на чердак и начал шарить… Нашел.

Вдруг где-то близко послышалась песня. Алексей пытался разобрать слова: они не были похожи на итальянские. «Значит, немцы. Как они тут очутились? Сколько их?» Алексей хотел выскочить во двор, но поспешно поднявшийся на чердак старик удержал его:

– Не успеешь. Они уже рядом. Заметят. Сиди здесь. – А сам начал спускаться.

Тут же в дверь дома нетерпеливо постучали. Послышались пьяные голоса немцев.

Хозяева испуганно попрятались до углам. Стук повторился. Немцы собирались взломать дверь прикладами. Женщина, дрожа от страха, открыла дверь.

Немцы требовали вина и закуски, а когда узнали, что вина нет, стали избивать старика… Потом они вышли на железнодорожное полотно и принялись петь. Слушая их голоса, Алексей думал о том, что поют они, как и все люди на земле, а вот откуда у них столько ненависти к другим народам, столько жажды к убийству?..

Было светло. Луна заливала все вокруг серебром. Алексей отчетливо видел три фигуры. Он крепче сжал автомат и произнес беззвучно, одними губами: «Это вам за смерть Галафати!»… Раздалась короткая очередь. Алексей услышал крики и стоны. Все трое упали.

Алексей быстро слез с чердака. Сердце у него учащенно билось. Ему казалось, что он еще слышит предсмертные хрипы гитлеровцев.

– Беги скорее, – старик с трудом пошевелил слипшимися губами. – Беги, сынок. В городе Фрасскати – американцы.

«Откуда там взялись американцы? – подумал Алексей. – Ведь только что там находился главный штаб немецких войск. Но раз старик сказал, значит, знает…

– Как хорошо, что во Фраскати нет немцев, – продолжал старик, – как хорошо, что они больше не топчут кипарисовые аллеи и сосновые рощицы. А ведь по ним когда-то ходил сам Цицерон. Он жил в Тускулуме. Это на вершине Тускуланской горы. Чуть повыше Фраскати. Там и поныне остатки стен его виллы… Да что об этом говорить…

Старик хотел еще что-то сказать, но заторопился:

– Прощай, сынок, не слушай мои рассказы… Тебе надо во Фраскати.

Старуха дала Алексею на дорогу лепешек из каштановой муки и уговорила выпить немного вина. Она поделилась последним, что было в их доме.

Выйдя из дома, Алексей подошел к убитым. На воротниках у них виднелись нашивки «СС». Это были солдаты из бронетанковой дивизии «Герман Геринг». «Надо убрать их, – решил он, – а то эсэсовцы подумают, что их убил старик».

Алексей оттащил трупы под откос железной дороги и забросал сухим хворостом и травой. Он быстро зашагал по направлению к городу, временами огибая небольшие горки, покрытые густыми зарослями пиний, олив и виноградников.

Наступило утро. Кубышкин поглядывал на бледные утренние звезды, на светлеющее небо и невольно вспомнил такое же небо под Псковом, когда увозили его оттуда в Италию. И вдруг он увидел падающую звезду вблизи Большой Медведицы и загадал. Вышло, что его желание – вернуться на Родину – исполнится.

Было тихо. Только кузнечики по обочинам пыльной дороги тянули трескучую монотонную песню. Где-то за этой уходящей ночью была Россия, и там жили мать, отец, Маша, братья и сестры. Алексей шел и думал: «Когда же, наконец, увижу я свое родное небо, родную землю, близких людей?.. Может, кто-нибудь из них шагает вот так же сегодня – только по родной земле и так же смотрит на Млечный Путь и видит те же падающие звезды»…

…Англо-американские союзники не торопились наступать на Итальянском фронте. Это давало Гитлеру возможность перебрасывать часть своих войск из Северной Италии на Восточный фронт.

Только в первых числах июня 1944 года союзники активизировали наступательные операции в Италии.

На окраине Фраскати, только что освобожденного союзниками, Алексей впервые в своей жизни увидел американцев и закричал, размахивая автоматом:

– Друзья, я ваш союзник! Я русский… русский… руссо!..

Заметив Алексея, американские танкисты оставили машины и подошли к нему.

«Наконец-то свобода! – подумал Алексей. – Наконец-то можно возвратиться на Родину и сражаться в своей армии»…

Но… почему это американцы, окружив его, вырвали из рук автомат и разбивают его о гусеницу танка? И почему офицер, к которому он обратился, демонстративно отвернулся в сторону.