Бумеранг не возвращается

За океаном

За несколько дней до того, как коммерсант Мехия Гонзалес появился в Советском Союзе, по ту сторону океана произошли небезынтересные события.

Появившаяся в газете «Спикен Ньюс» статья «Сталинград сегодня» вызвала переполох. Смелые люди в кулуарах редакции говорили, что эта статья – укол камфары для газеты, страдающей упадком сердечной деятельности на почве хронической лжи и обмана своих читателей.

Интерес спикенбургских граждан к каждому слову правды о Советском Союзе был так велик, что уже в полдень ни в одном киоске Спикенбурга нельзя было достать газету.

Ричард Ромбс, проживающий в Марсонвиле, получил «Спикен Ньюс» на следующий день. Прочтя «Сталинград сегодня», он чуть не подавился сигарой. В результате энергичной деятельности упомянутого Ричарда Ромбса удалось выяснить, что автор этой статьи Патрик Роггльс является специальным корреспондентом агентства «Марсонвиль Ньюс Сервис» в Москве, а мать Роггльса мирно проживает здесь же в Альтаире.

На следующий день газета порадовала своих читателей статьей самого господина Ромбса. Автор метал громы и молнии против «Красного Роггльса» и требовал его мать, мисс Роггльс, к ответу.

Элизабет Роггльс ни жива ни мертва с утренним поездом приехала из Альтаира и предстала перед грозной комиссией по расследованию антипатриотической деятельности.

Старушка заявила: «Мой Патрик был всегда хорошим, любящим сыном, воспитанным в добропорядочной строгой семье. Каждое воскресенье Пат посещал церковь. Я положительно не понимаю, как он мог написать что-нибудь неугодное богу и Марсонвилю!»

Наконец, шум, поднятый Ричардом Ромбсом вокруг статьи «Сталинград сегодня», докатился и до сенатора Мориса Поджа.

Дело Роггльса подвернулось кстати. Потерпев целый ряд неудач в расследовании «красной крамолы» в Марсонвильском университете, Морис Подж ринулся на Красного Роггльса.

С легкой руки достопочтенного мистера Ромбса дело Роггльса покатилось, точно снежный ком с горной вершины, обрастая все новыми и новыми подробностями. На страницах газет запестрели заголовки: «Коммунист Роггльс», «Роггльс предает интересы нации», «Элизабет Роггльс отрекается от своего сына!», «Вон из Марсонвиля Красного Роггльса!».

Наконец, неистовство Мориса Поджа достигло предела. Случилось это тогда, когда в руки сенатора попала книжка «Предатели нации», принадлежащая перу того же Патрика Роггльса.

В этой книжке Роггльс разоблачал преступные связи марсонвильских монополий в дни войны. Изданная в Советском Союзе, на русском языке, с портретом автора на обложке, книга вызвала новый прилив бешенства у сенатора Поджа. Выступая в сенате, он гневно вопрошал:

– Не следует ли нам воздержаться от посылки в Россию наших сыновей, чтобы уберечь их от воздействия доктрины коммунизма? Не следует ли нам в нашей свободной, демократической стране создать изолированные убежища для красных, как создаются лепрозории для прокаженных?!

– Не ново! – крикнул кто-то с балкона. – Это уже было у Гитлера! – и в голову сенатора полетел кулек с папкорном (жареной кукурузой).

Встреча

Был декабрьский морозный вечер. Легкий, но колючий ветер гнал из Александровского садика мелкую снежную пыль. Пламенели многоцветные огни реклам. Ровным молочно-белым светом заливали улицу гроздья фонарей. Неудержимый людской поток стремительно заполнял широкие тротуары. Шум автомобильных моторов, гудки клаксонов, оживленный говор – все сливалось в один неумолчный шум большого города. В этот послеслужебный час Москва была особенно оживленной и шумной.

Патрик Роггльс в нерешительности задержался на углу, затем пересек улицу Горького и вошел в кафе «Националь».

Во втором малом зале – мягких цветов золотистой осени – оказалось свободным одно место. Роггльс направился к столику:

– Разрешите?

– Прошу! – не глядя на него, резко бросил человек, углубленный в чтение газеты. Его прямые жесткие рыжеватые волосы, серые глаза за толстыми стеклами очков, брезгливо опущенная нижняя губа, как бы висящая на двух складках, показались Роггльсу знакомыми. Он еще раз внимательно посмотрел на соседа, на его светлый, явно не по сезону костюм и яркий галстук, но так и не вспомнив, опустился в кресло.

Смяв и швырнув газету на подоконник, человек в очках, вглядываясь в Роггльса, произнес скрипучим фальцетом:

– Где-то я вас видел… Не помню… Да! – воскликнул он. – Я видел вас в конце сорок седьмого в Лондоне, в Ланкастр-Хаузе, на заседании Совета министров иностранных дел четырех держав.

– В Ланкастр-Хаузе… Нет, я вас не помню… – все еще напрягая память, сказал Роггльс.

– Я был от «Марсонвиль Стар», мое имя Уильям Эдмонсон.

– Теперь я вспомнил – Уильям Эдмонсон! Джентльмен пера, так, кажется, звали вас парни из пресс-рум? Мое имя Роггльс, Патрик Роггльс.

– Черт возьми! – вместо приветствия бросил Эдмонсон. – Стоит ближе к ночи упомянуть черта, как он тотчас появится!

– Нельзя сказать, чтобы это было любезно, – заметил Роггльс.

– Я читал, – указав на смятую газету, проскрипел Эдмонсон, – читал и удивлялся! Вот в моем кармане лежит ваша книжка «Предатели нации». – Он вынул книжку и потряс ею в воздухе. – Она мне не по зубам: я плохо знаю русский язык, но я прочту ее! Обязательно прочту! Какого дьявола вам, Роггльс, понадобилось так обеспокоить сенатора Поджа?

– Беспокойному сенатору я предпочитаю спокойную совесть.

– Стало быть, ваш «Сталинград сегодня» и эта книжка – не рекламный трюк? – спросил Эдмонсон.

– Нет, это объективный репортаж.

– После такого объективного репортажа вы знаете, что вас ожидает за океаном?

– Знаю, – со спокойной улыбкой ответил Роггльс и заказал себе кофе с коньяком и русский пирог с яблоками.

Эдмонсон не был пьян, но, судя по уже почти пустому графину коньяка, можно было предположить, что Джентльмен пера был основательно под градусом. Смешивая очередную порцию коньяка с боржомом – эта смесь напоминала ему виски-соду, – Эдмонсон рассматривал Роггльса. Так знатоки рассматривают произведения искусства, наклонив голову и прищурив глаз. Он даже вынул книжку и, сравнив портрет Роггльса на обложке с оригиналом, не без зависти обронил:

– Черт возьми, вашему фасаду позавидовал бы и сам Морис Подж! Это единственное, чего ему не хватает!

Эдмонсон был прав, лицо Патрика Роггльса бросалось в глаза: у него были темные, отливающие бронзой, слегка вьющиеся волосы, большой, немного покатый лоб, выразительные карие глаза, правильная линия носа, рта и подбородка. Черты его лица создавали ощущение силы и строгой мужской красоты. Он располагал к себе, вызывая ничем непреодолимое доверие.

Пропустив мимо ушей комплимент Эдмонсона, Роггльс спросил его:

– Чем вы думаете, Эдмонсон, удивить читателей вашей газеты?

– Не знаю, Роггльс. Правда, только неделя, как я в России, но еще ни одной строчки не передал в редакцию. Был я в раменском колхозе, смотрел здание университета, автозавод…

– Теперь вам необходимо посмотреть балет «Лебединое озеро» в Большом театре. Кстати, вы это можете сделать сегодня, – с легкой иронией сказал Роггльс.

– По-вашему, это и есть главное? – не почувствовав иронии, спросил Эдмонсон.

– Это символ современной России, если «Марсонвиль бэнк билдинг» или бронзовая группа Марса и Меркурия у пирса Марсонвильской гавани являются символом нашей родины.

– А что же, по-вашему, является символом нашей родины?

– Трущобы Марсонвиля и дворцы пригорода, бараки химического концерна «Фроман», Марсонвиль-авеню, богатство и нищета, высокий уровень производства и низкий уровень потребления.

– Да, вы действительно красный, Роггльс!

– Скорее розовый, – парировал Роггльс и рассмеялся. – Однако я вижу, вы с успехом «Скотч» заменили русским коньяком.

– Здесь нет шотландского виски, к тому же русский коньяк не хуже, – согласился Эдмонсон. – А что, если нам действительно пойти посмотреть балет?

– Могу доставить вам это удовольствие, у меня свободен один билет.

– Я мог бы обойтись, Роггльс, и без вашей любезности…

– Каким образом?

– Купить билеты у перекупщика, переплатить…

– Положительно, Эдмонсон, вам не хватает знания России. Здесь частнокапиталистическая инициатива – преступление, бизнес наказуем законом. Близкий нам по детским рассказам рождественский мальчик, сделавший свой первый бизнес на коробке со спичками, здесь попал бы в лагерь малолетних преступников!

– Холодная, непонятная страна, – проскрипел Эдмонсон, прижимаясь спиной к деревянной обрешетке отопления. – Холодная… – еще раз повторил он и, подтянув портьеру, отгородился ею от окна.

В Большом театре

Большой театр в 1950-е годы

Искусно подсвеченные с внутренней стороны колонны Большого театра спокойно и величаво несли на себе портик с квадригой Аполлона. И здесь колючий ветер с мелкой снежной пылью бил прямо в лицо. Казалось, что колесница Аполлона мчится вперед, вздымая снежную пыль.

Под портиком театра, как река, тек шумный людской поток. Прижавшись к колонне, чтобы не мешать движению, девушка в нетерпеливом волнении озабоченно всматривалась в оживленные лица празднично настроенных людей. На большом циферблате уличных часов минутная стрелка вздрогнула и упала с двенадцати, было пять минут восьмого.

Прошло еще десять минут обидного, томительного ожидания. Девушка с досадой вынула из сумочки два билета. Решив продать один из них, она хотела оторвать билет, но была атакована сомкнутым строем любителей балета:

– Девушка, вы продаете билет?

– Девушка, я подошел первый!

– Девушка, этот гражданин лжет! Его здесь не было! – решительно заявило грудное контральто и, энергично работая локтями, протиснулось ближе.

Девушка растерялась, но на помощь ей пришла та, кого она ждала, – высокая яркая блондинка в розовом шерстяном капоре и меховой шубке:

– Красуля, ты, кажется, собираешься продать мой билет?!

– Ох, Люба, меня тут чуть не растерзали! – сразу повеселев, сказала она, пробиваясь вместе с подругой к главному входу.

– «Красуля»?! – уничтожающе фыркнуло контральто и также энергично бросилось к другой группе добывать билет.

С трудом прокладывая себе дорогу в плотной массе людей у входа в театр, мрачно настроенный Джентльмен пера едва поспевал за Роггльсом.

Первый акт балета на Эдмонсона не произвел большого впечатления, но второй акт взволновал его, он расчувствовался и, направляясь в буфет с Роггльсом, интересовался народными истоками «Лебединого озера».

Глубокая, волнующая музыка, исполнительское мастерство и поэтическая одухотворенность балета привели Эдмонсона в состояние внутреннего смятения. Он почувствовал всю тоскливую обыденность своих повседневных интересов и особенно остро понял, что годы уходят и молодость, в борьбе за свое место под солнцем, растрачена глупо и по пустякам.

Бокал холодного искристого вина освежил Эдмонсона, второй бокал настроил его на философский лад:

– Знаете, Роггльс, – сказал он, – я, быть может, пьян, но… Не важно. Я хочу сказать, Роггльс, что у меня давно выработался иммунитет против вируса идей войны, я средний мыслящий марсонвилец. – Эдмонсон протянул свой бокал буфетчице и, получив полный, взял Роггльса под руку и отвел к окну.

– Мне кажется, Роггльс, что наши парни из военного министерства сошли с ума. Мы можем отлично драться с русскими, не стреляя из пушек. Война систем! Побеждает тот, кто создаст самый высокий уровень жизни для среднего человека своей страны. Хорошо, пусть в этой схватке мы будем разбиты, но ведь и поражение принесет нам победу!

– Очевидно, Эдмонсон, «мирное соревнование социализма и капитализма» будет темой вашей первой статьи для «Марсонвиль Стар», – иронически заметил Роггльс, прихлебывая маленькими глотками шампанское.

Слова собеседника вернули Эдмонсона к действительности. Он молча приложился к бокалу и, немного помолчав, сказал:

– Еще пару сот лет тому назад Томас Пейн, американский публицист-демократ, говорил: «Мы переживаем испытание для человеческих сердец!»

– Я представляю себе, Эдмонсон, как вы справитесь с испытанием, выпавшим в данном случае на долю вашего сердца.

– Например? – резко спросил Эдмонсон, и взгляд его маленьких светлых глаз, непомерно увеличенных сильными стеклами очков, стал злым и колючим.

– Вы, как и большинство ваших предшественников, отправитесь на кухню пресс-атташе посольства и спишете слово в слово очередную скверно пахнущую провокационную стряпню…

– Сан оф эйбич! – выругался Эдмонсон и широким жестом выплеснул шампанское в лицо Роггльса.

Роггльс был моложе и сильнее, схватка была бы не в пользу Эдмонсона. К тому же Роггльс был трезв. До боли сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, он сдержал себя, улыбнулся, вынул носовой платок, спокойно вытер лицо, борты пиджака и извинился перед рядом стоящими.

– Простите, это неосторожность, – сказал он, увлекая Эдмонсона из буфета.

Третье действие Джентльмену пера посмотреть так и не удалось. В фойе к ним подошел человек и, пригласив их в комнату первого этажа, уютно обставленную мягкой мебелью, обратился на хорошем английском языке:

– Вы корреспонденты газет?

– Я специальный корреспондент «Марсонвиль Стар», Уильям Эдмонсон, – назвал себя Джентльмен пера, предъявляя свой корреспондентский билет.

– Очень приятно. Я Лавров Иван Леонидович, – представился администратор и, возвращая корреспондентский билет Эдмонсону, спросил:

– Вы, очевидно, до Советского Союза длительное время находились в Западной Европе?

– Откуда вы это знаете? – удивился Эдмонсон.

– В нашей стране не принято выплескивать содержимое бокала в лицо своего собеседника.

– Разрешите закурить? – вместо ответа спросил Эдмонсон, доставая пачку сигарет. – Курите, это «Фатум», отличные сигареты.

– Благодарю вас, я не курю, – отказался Лавров.

Эдмонсон сел в кресло и закурил: он был взволнован.

– У вас очень странное представление о Советской стране, мистер Эдмонсон. У нас нельзя безнаказанно оскорблять человека. Я вызвал дежурного секретаря посольства и попрошу вас, когда придет машина, покинуть Большой театр.

– Я надеюсь, вы не лишите меня удовольствия увидеть третье действие балета, – вежливо напомнил Роггльс.

– Прошу вас, антракт уже кончился, – сказал Лавров и проводил Роггльса до двери партера.

Девушки были свидетельницами инцидента в буфете. Услышав обращение Эдмонсона к Роггльсу, они узнали в нем автора нашумевшей у нас книги «Предатели нации». Кроме того, сегодня газеты, напечатав большую статью «Прогрессивный журналист перед судом реакции», вновь напомнили о Патрике Роггльсе. В этой статье было рассказано о выступлении в сенате Мориса Поджа и об отказе матери Роггльса от своего сына.

Прогрессивный журналист вызывал к себе чувство симпатии и дружеского уважения как мужественный и сильный человек.

Когда Роггльс вошел в партер и занял место, не очень уверенно, по-английски, Люба спросила его с большой долей участия:

– За что он вас оскорбил?

– Видите ли, не знаю, искренне или нет, Эдмонсон, корреспондент «Марсонвиль Стар», в буфете высказал несколько красивых гуманных мыслей, но одно дело кудрявые фразы за бокалом вина, другое – мужественное заявление в печати. Я знаю этих джентльменов пера: в кулуарах общественных учреждений – мысли со следами завитушек перманента, а на страницах газеты – статьи, издающие подозрительный запах посольской кухни. Эдмонсону я сказал правду, но правда оказалась ему не по вкусу, – ответил Роггльс на отличном русском языке.

– Тише! – в благородном негодовании прошипела рядом сидящая старушка.

Началось третье действие балета.

– Дай мне, Красуля, программу, – шепотом попросила Люба и углубилась в чтение.

Машеньку нельзя было назвать красавицей, она скорее была дурнушкой, но девятнадцать лет – такой возраст, когда девичья свежесть ярче зрелой красоты. Радость жизни, нетерпеливое ожидание этого вечера, редкого вечера без внимательной опеки отца, делали ее особенно оживленной, хорошенькой. На ней было новое платье сиреневого крепа с маленьким декольте. Букетик ярких искусственных цветов у корсажа выгодно подчеркивал ее свежесть. А мамин золотой медальон на бархотке и тоненькое колечко с бирюзой увеличивали сознание того, что она переступила порог своей юности и жизнь раскрывает перед ней какие-то новые, еще не изведанные дали.

В Большом театре Маша бывала и прежде, но каждый раз здесь все как бы вновь поражало ее своим масштабом и великолепием. «Лебединое озеро» она впервые видела еще девочкой, второклассницей. Теперь она смотрела балет будто впервые. Тема романтической любви Одетты и Зигфрида волновала ее. Тревога за их светлое и чистое чувство вызвала у Маши слезы. Поймав на себе внимательный взгляд Роггльса, она смутилась и отвернулась.

В антракте между третьим и четвертым действием они вместе вышли в фойе. Роггльс предложил зайти в буфет, но девушки отказались. Люба была оживлена и болтала за двоих. Машенька еще под впечатлением третьего действия молчала, прислушиваясь к разговору Любы и Роггльса.

– Простите, – извинился Лавров, подойдя к Роггльсу, – ваш коллега забыл на столе сигареты. Не откажите в любезности передать ему эту пачку.

– Очень жаль, но вряд ли я в ближайшее время увижу его, – вежливо ответил Роггльс и, взяв девушек под руки, чем окончательно смутил их, направился дальше.

– Скажите, – спросила Люба, – вашему коллеге за этот поступок в буфете что-нибудь будет?

– Дежурный секретарь посольства прочтет ему скучную лекцию о вреде пьянства и отправит на своей машине в гостиницу, – улыбаясь, ответил Роггльс.

– Правда, что у вас неприятности? Когда вы вернетесь домой в Марсонвиль, они вас… ну… я… – так и не договорив, Машенька смутилась и покраснела.

– А что вам известно о моих неприятностях?

– Все. Я читала в газете. Они заставили мать отказаться от вас. За что? За правду?

– У нас в Альтаире говорят: «Леди Трабл приходит к вам в дом, принимайте ее всерьез и надолго». «Трабл» по-русски «огорчение».

– Я знаю. Мы учимся в институте иностранных языков, на английском.

– На каком курсе?

– На третьем.

– А вы оставайтесь здесь, у нас, в Советском Союзе, – сказала Люба.

– Если все мы будем покидать родину, кто же будет бороться со средневековым варварством господ морисов поджей?

Высотный дом на Котельнической набережной

После спектакля они вышли вместе. Люба жила поблизости, в Брюсовском переулке. Она простилась и пошла одна. Машенька жила в новом высотном доме на Котельнической набережной. Роггльс предложил девушке отвезти ее в такси, но Машенька отказалась, и они пошли пешком через Красную площадь.

Ветер утих. Шел крупный, пушистый снег. На металлическом остове будущего дома в Зарядье вспыхивали слепящие огни электросварки.

Они шли по набережной молча. Рядом с Роггльсом, высоким и сильным, Машенька казалась маленькой и даже хрупкой. Девушка чувствовала, как тепло его руки проникает сквозь рукав шубки, поднимая в ней какое-то новое, еще неизведанное, волнующее чувство.

Портфель с монограммой

В Целендорфе, юго-западном районе Берлина, на Клейаллее, улице особняков и вилл, впрочем, как и везде на Западе, реклама «Кока-кола» назойливо лезла в глаза, настойчиво заявляя о себе с крыш автобусов и со стен домов, из жерл репродукторов, с экранов телепередач и кино.

По тому, как Адам Кноль рассматривал шикарный плакат «лучшего в мире напитка», можно было заключить, что «вдохновляющий», «возбуждающий» и «дающий все радости жизни» «Кока-кола» был пределом его желаний.

С утра Адаму Кнолю не удалось промочить горло, кружка баварского пива была для него недосягаемой мечтой. И все-таки его интересовал не «напиток радости». Рассматривая плакат, Кноль внимательно наблюдал за человеком, ожидающим машину. В руке этого человека, одетого в костюм вызывающего бутылочного цвета и песочное пальто, был портфель из тисненой кожи с серебряной монограммой.

Человек небрежно переложил портфель под мышку, засунул руку в карман и вышел на середину проезжей части. Отсюда перед ним открывалась перспектива Клейаллее. Но машины, по-видимому, не было, так как Пижон (Кноль окрестил обладателя портфеля Пижоном) вернулся на тротуар.

Адам Кноль, как он говорил сам, «был геологом по исследованию карманных недр». Сумочки и портфели были не по его специальности, но… «Кто знает, – думал он, – быть может, кружка пива и порция сосисок таятся как раз в этом портфеле с монограммой?»