Повесть о чекисте

– Вот здорово! – сказал мальчуган.

– Ты, парень, квартиру семь знаешь? – спросил его Николай.

– Знаю.

– А дядю Яшу знаешь?

– Там дядев Яшев нет, там только тети…

– А ты, парень, сходи, постучи и скажи, чтобы дядя Яша вышел на улицу.

Забрав бумажную птицу, гордый поручением, мальчуган удалился, а Николай снова зашел в чье-то парадное и стал наблюдать за домом. Через некоторое время из ворот показалась молодая женщина, в юбке и платке, наброшенном поверх рубашки. Она осмотрелась по сторонам и хотела было уйти, как вышел Николай…

– Вы спрашивали Якова Семеновича? – обратилась она к нему.

– Да, Вагина Якова Семеновича.

– А зачем он вам нужен?

– Привез ему весточку от друга…

В то же время Николай зорко наблюдал за улицей, поэтому появление патруля не застало его врасплох, он быстро юркнул в ворота.

Видимо, его бегство и послужило ему лучшей рекомендацией, потому что, оглянувшись, женщина не спеша вошла во двор, подождала, пока заглохли шаги на улице, и сказала:

– Яков Семенович в сорок первом, десятого октября, ушел из Одессы на военном транспорте… Я его жена… Глаша. Может, слыхали? Теперь и не знаю, кто я – солдатка или вдова… – Женщина утерла глаза кончиком платка и стала заправлять выбившуюся прядь волос.

– Я к вам, Глаша, дней через пять зайду. Разрешите?

– Господи, да конечно ж!..

Николай простился с женщиной и зашагал на Арнаутскую.

«Скверно, – думал он. – Вагин выбыл. Теперь я один… Совсем один в целом городе… А что, если воспользоваться рацией „молодоженов“? Ладно, поживем – увидим! – решил он. – Вагин ушел на транспорте, – снова он мысленно вернулся к связному, – ушел, и с тех пор никаких вестей…»

Им девушки платками не махали,И трубы им не пели, и женаДалеко где-то ничего не знала.А утром неотступная войнаИх вновь в свои объятья принимала…

– вспомнил он чьи-то стихи, думая о простоволосой женщине, о Глаше с Коблевской улицы.

Николай шел углубленный в свои мысли, когда неожиданно услышал за спиной окрик. Первое побуждение – бежать! Но, сдержав себя, улыбаясь, он повернулся…

– Если не ошибаюсь, господин Гефт?!

С протянутой рукой к нему шел пожилой человек в нарядном, хорошо сшитом костюме песочного цвета, с пухлым, желтой кожи портфелем в руке. На груди его был Железный крест второй степени.

– Евгений Евгеньевич?! – удивился Николай.

Это был Вагнер, его преподаватель по Институту инженеров водного транспорта.

– Не помню кто, но мне сказали, что Советы сослали вас в Сибирь… С женой и детьми… Вы в Одессе? Как это вам удалось?

С подобающим выражением лица Николай произнес:

– Вырвался из ада… Перешел линию фронта, попал в Харьков, болел… И вот теперь, как лицо немецкой национальности, оказался на месте своего постоянного жительства… Только вчера прибыл.

– А семья? – сочувственно спросил Вагнер.

– А семья, – повторил Николай и, махнув рукой, отвернулся, – не спрашивайте…

– Может быть, я смогу быть вам полезен? Знаете что, – Вагнер взглянул на часы, – у меня еще есть полчаса времени. Зайдем в бодегу!

Они свернули с Полицейской на Ришельевскую, зашли в бодегу и заняли столик. День был жаркий. Вагнер заказал пиво.

Приняв почтительную позу, Николай произнес, не жалея патоки:

– Простите, Евгений Евгеньевич, я должен был это сделать раньше. От всей души поздравляю вас с высокой наградой!

Поглаживая пальцами крест, Вагнер сказал по-немецки:

– Служу великой Германии!..

Они чокнулись кружками и выпили.

– Так вот, милый Гефт, я заместитель начальника «Стройнадзора». Чтобы была понятна наша структура, я вкратце вас информирую. Во главе оберверфштаба – адмирал Цииб. В системе штаба – «Стройнадзор», который осуществляет контроль за ремонтом и строительством судов. Во главе «Стройнадзора» по одесским мастерским баурат Загнер. Я его заместитель. Мне известно, что на судоремонтном заводе есть нужда в инженерах… Хотите? Могу дать рекомендацию.

– Благодарю вас, Евгений Евгеньевич! Как только удастся получить аусвайс и оформить прописку, я воспользуюсь вашим любезным предложением. Простите, администрация на заводе румынская? – спросил Николай.

– Да, румынская, но кто же их принимает всерьез!

– Не говорите, Антонеску отхватил территорию от Днестра до Буга, наконец, Одесса, порт…

– Это небольшая компенсация за Трансильванию! – перебил его Вагнер. – Мозговая кость за верную службу хозяину! И если хотите, румыны не вывезут из «Транснистрии» и десятой доли того, что Германия выкачает из Румынии… – Вагнер покровительственно улыбнулся. – Так-то, молодой человек!

Вагнер имел весьма представительную внешность: седые виски, холодные серые глаза, массивный с горбинкой нос и руки, главное, руки – холеные, белые, с большим золотым кольцом-печаткой на безымянном пальце.

– Если, господин Гефт, вам понадобится помощь, можете на меня рассчитывать, – закончил Вагнер, поднялся и протянул руку.

Размахивая портфелем, не спеша, Вагнер двинулся вверх по Ришельевской.

«Переметнулся, мерзавец, со всеми потрохами! – глядя ему вслед, думал Николай. – Колоритная фигура! С него и начну я список…»

По проезжей части Полицейской улицы жандармы вели под конвоем человек двадцать мужчин и женщин, босых, оборванных, истощенных. На груди некоторых из них были дощечки с надписями: «Я был связан с партизанами», «Я распространял панические слухи», «Я перерезал провода связи». Сопровождая их, по тротуару двигались женщины и дети.

Николай пошел быстрее. Чувство гнева душило его. До боли в суставах он сжимал кулаки.

Возле дома на Арнаутской его поджидала Юля Покалюхина:

– Где вы пропадали? У вас же нет никаких документов! Я так волновалась!

– А вот волноваться и не надо было.

– Конечно! Храбрый заяц!.. – замолчав, Юля глазами показала ему на шмыгнувшего в ворота мужчину.

Мужчина в чесучовом пиджаке, глядя на него, чуть не вывернул шею. Глаза его, точно два буравчика, вонзились в Николая.

– Полюбуйтесь, это господин Пирог! – тихо представила чесучовый пиджак Юля. – Профессиональный антисемит и доносчик. Он водопроводчик, работал с напарником Давыдом Инжиром, так он на Давыда несколько раз доносил в сигуранцу, пока напарника все-таки не повесили. Обратили внимание, храбрый заяц, как он на вас посмотрел?..

– Пирог с гнусной начинкой! – усмехнулся Николай и перевел разговор на другую тему: – Как дела, Юля, со справкой?

– Вот ваша справка! – сказала она, передав ему документ. – Подписал доктор Буслер, человек он порядочный и держится с достоинством.

– А что, если, подписав справку, он позвонил в сигуранцу?

– У Буслера была Ася, моя сокурсница, с глазу на глаз, прямо сказала: «Стоящий парень, нужно помочь». Нет, доктор Буслер на подлость не способен. Пойдемте, Николай Артурович, в дом. Есть еще одна хорошая новость. – Она открыла своим ключом дверь, и они вошли в квартиру. – Я была на Дерибасовской у стариков. По представлению Нолда оберштурмфюрер Гербих подписал ваш аусвайс. Теперь дело за пропиской. Завтра вам надо пойти с отцом в полицию, поставить штамп и прописаться.

– За добрую весть спасибо! – Николай плотно закрыл окно и неожиданно спросил: – Скажи, Юля, все это время со дня оккупации Одессы что делала ты?

– Не понимаю вашего вопроса…

– Мне знакома твоя нетерпимость ко всякой несправедливости, и я хочу знать, до какой силы протеста поднялся твой голос?

– По какому праву об этом спрашиваете вы?

– Чтобы довериться тебе, я должен знать…

– Вы сказали «довериться»?

– Да, речь идет о доверии.

– Хорошо. В дни обороны я работала, как все, на земляных работах. Когда наши войска оставляли город, я хотела эвакуироваться, но тяжело заболел отец… Пришли оккупанты. Мать совсем опустила руки, и все заботы по дому легли на мои плечи. 22 октября, когда взлетела на воздух комендатура на Маразлиевской, начались репрессии, массовый террор. Помните на Арнаутской, 17, примусную мастерскую Миши Шраймана? Я была дружна с сестрой его жены, Фримой. Наступило тяжелое время, и мы все предупреждали Мишу об опасности, но он и слушать не хотел. «Э, что там, – говорил он, – я, Миша Шрайман, кустарничал при Советах и буду кустарничать при румынах! Миша Шрайман не делает политику! Миша Шрайман – король одесских примусов и керосинок!..» Когда все это началось, Миша Шрайман исчез… Жена и Фрима очень волновались… Мы пошли искать короля одесских керосинок… И нашли… Его повесили в Александровском сквере на старом платане… Их было много на деревьях сквера, сотни… – Юля зябко потерла руки, ей стало не по себе от воспоминаний. – Шрайманы боялись оставаться дома и перешли ко мне. Жили в этой комнате. Моя семья увеличилась вдвое… Прошла неделя или две… Не помню… Но однажды ночью ко мне пришла Тася Бакман с маленьким ребенком. Потянулись дни, недели, месяцы, полные страха и тревоги… Вы не думайте, что все это было так просто! Вот!.. Я покажу вам… – Юля достала из-за висящей на стене картины сложенную пожелтевшую от времени «Одесскую газету» и развернула перед Николаем. – Вот, читайте, здесь, подчеркнутое карандашом!..

«ПРИКАЗ

командующего оккупационными войсками

г. Одессы.

…

Ст. 2. Все жители Одессы обязаны сообщать в полицию о каждом скрывающемся еврее.

Укрывающие, а также лица, которым было известно местопребывание евреев, но они не сообщили об этом, – КАРАЮТСЯ СМЕРТНОЙ КАЗНЬЮ».

Николай прочел и молча сложил газету.

– Как-то девочка Таси Бакман заболела. Услышав детский плач, Пирог донес в полицию. Они пришли, когда дома не было Шрайманов, схватили Тасю Бакман и ее ребенка, их убили по дороге в полицию… А господин Пирог сделался коммерсантом, деньги, полученные за услуги полиции, он пустил в оборот, открыл комиссионный магазин… За Тасей Бакман пришла очередь Шрайманов, они погибли все, и Мишина дочка, Рая, такая красивая… Она хотела стать киноактрисой… В начале февраля умер отец…

Николай встал и прошелся по комнате. Он знал Мишу Шраймана, веселого, предприимчивого одессита.

– У меня к тебе есть один вопрос… – сказал он.

– Да?

– Ты знаешь Артура Берндта?

– Берндт… Берндт… – Вопрос был неожиданным.

– Помнишь, на «Украине» ты отправилась к нам в Туапсе, – напомнил он. – Тебе было плохо, и Артур Берндт, радист, уступил тебе свою каюту.

– Как же, помню. С его сестрами дружила ваша Аня, их звали Эльза и Эрна…

– Я с Артуром учился в Институте инженеров водного транспорта, он был на факультете связи.

– Берндт по-прежнему живет на Малороссийской, рядом с родными Ани.

– Артур работает?

– Нет. Он не желает работать на оккупантов.

– Узнаю старую гвардию! Что он делает?

– На Большой Фонтанской дороге, против тюрьмы, открыл магазин. Отец Артура, колбасник, поставляет ему копчености. Торговля идет бойко. Вы, наверное, не знаете, Берндт женился.

– Вот как? Кто же она?

– Елена Холм. Вдова. Ее муж, врач, был арестован в тридцать седьмом году… Интересная женщина. Артур влюблен в нее по уши.

– Скажи, Юля, могли бы мы сегодня же навестить родных Ани? Ну и, конечно, если удастся, повидать Берндта.

– Признайтесь, Николай Артурович, вы сегодня обедали?

– Признаюсь, не обедал…

– Как вы относитесь к манной каше?

– Весьма положительно, еще с детства. Особенно с клубничным вареньем…

– Сейчас я сварю, правда на воде и… Обойдетесь без варенья, ну а после…

Но и после на Малороссийскую они не пошли: подумали и решили отложить визит к родным Ани до получения документов.

Вопрос с пропиской был решен на следующий день: Артур Готлибович вписал сына в «авторизацию» – список жильцов квартиры, а в полиции сказал, что его семья обменяла паспорта на аусвайсы, и попросил поставить штамп. Не сверив представленную «авторизацию» с копией, хранящейся в полиции, чиновник поставил штамп прописки.

С легальным положением пришло чувство уверенности, и Николай отправился на Мечникова, два, в Управление «Стройнадзора».

Чтобы внушить большее уважение к своей персоне, Вагнер продержал его в приемной около часу, но в кабинете поднялся Николаю навстречу, был очень любезен, тут же написал отличную характеристику и рекомендацию на имя директора завода инженера Купфера.

– Купфер – румынский немец, – предупредил его Вагнер, – но ярый румынофил. Отлично владеет русским. Если у вас возникнут какие-либо трудности, обращайтесь прямо ко мне.

Но трудностей не возникло. Шеф завода, как его здесь называли, инженер Купфер дал приказ о зачислении Николая Гефта старшим инженером по механической части.

Уже наследующий день надо было приступить к работе, поэтому нельзя было откладывать встречу с родными жены и Артуром Берндтом.

На Малороссийской его и Юлию приняли сердечно, Николай не открыл им своей миссии, но и не рассказал официальной версии своего появления в Одессе, держался он просто, непринужденно. Разумеется, родителей интересовала жизнь дочери и внуков, но Николай не мог полностью удовлетворить их любопытство: он расстался с женой и детьми полтора года назад, а письма от Ани были скупыми и краткими. На вопрос, что он думает делать в Одессе, ответил, что завтра начинает работать на судоремонтном заводе. Отец поджал губы и, не скрывая своего неудовольствия, сказал:

– А вот Берндт отказался работать на немцев…

Николай это замечание пропустил мимо ушей и обратился к свояченице:

– Кстати, Зина, у меня к тебе просьба: зайди к Артуру и спроси, могу ли я его повидать.

Зина вышла из комнаты.

Общий разговор как-то заглох, поэтому все оживились, когда вошла Зина и сказала, что Берндт дома один и, конечно, ждет его.

С Артуром они не виделись пять лет. Он мало изменился. Такой же быстрый в движениях, немного угловатый, вот только глубокой складки на переносье раньше не было.

Артур вышел.

Николай осмотрелся: в комнате чувствовалась заботливая женская рука. На стене среди фотографий теплохода «Украина» висел портрет женщины.

Артур вернулся с бутылкой холодного вина и фруктами.

– Жена? – спросил его Николай, разглядывая женский портрет.

– Да, Лена…

– Красивая женщина. Ты счастлив?

Словно не слыша вопроса, Артур разлил по бокалам вино. Они чокнулись.

– Поздравляю! – сказал Николай.

– Счастлив я? – потягивая маленькими глотками вино, повторил Артур. – Даже не знаю, что тебе ответить… Тревожно мне… Не сплю по ночам, прислушиваюсь…

– Ты чего-то боишься?

– Не за себя, за нее боюсь, за Лену. Открыл я маленькую лавочку на Большой Фонтанской, напротив тюрьмы. Лена завела интрижку с тюремным начальством, спаивает надзирателей, угощает вином конвойных, и все это ради того, чтобы «толкнуть», как она говорит, передачи заключенным, письма…

– Смелая женщина! А ты, что же, против?

– Я против безрассудного риска, против бравады, с которой она все это делает. Начиталась чувствительных романов и вот… При случае еще хвастает, смотрите, мол, какая я бесстрашная! Понимаешь, у нее это азарт, игра в конспирацию. Я удерживаю ее, а она меня иначе, как немецким прихвостнем, не называет…

– Так, а что же ты, «немецкий прихвостень», на немцев не работаешь?

– Ну, этого они не дождутся! Конечно, мы с тобой, Николай, немцы, но не гитлеровцы же. Нет, не будет этого…

– Стало быть, сопротивление?

– Да, сопротивление.

– Пассивное… – усмехнулся Николай.

– Да, пассивное, – по инерции согласился Артур, но тут же спохватился: – Постой, ты это к чему?

– К тому, что от такого сопротивления врагу ни жарко, ни холодно.

– По-твоему, чтобы жарко, надо так, как Лена?

– Нет, я этого не говорю. Но, изображая на лице мировую скорбь, сидеть в лавочке и продавать оккупантам колбасу… Ты меня извини, но для этого большой ненависти не требуется.

– Что же делать?

– Сопротивляться! Сопротивляться активно!

– Ты считаешь, что я могу?

– Еще как!

– Например?

– Ты можешь собрать радиоприемник, чтобы можно было принимать сводки Совинформбюро?

– Конечно, могу…

– Сколько тебе на это нужно времени?

– Дней десять, двенадцать.

– Детали у тебя есть?

– Надо порыться в барахле. В крайнем случае можно купить на базаре, и не только переменные конденсаторы, там по дешевке идут станковые пулеметы, ручные гранаты… Недавно у румынского солдата за три марки я купил партизанскую листовку!

– Где она? – заинтересовался Николай.

– Сейчас принесу. – Артур вышел из комнаты и тут же вернулся с листком из детской тетради в клеточку.

Печатными буквами, кое-где расплывшимися, химическим карандашом на листке было написано:

«ТОВАРИЩИ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИКИ!

На ваших глазах гитлеровские бандиты вывозят в Германию награбленное добро из нашей Отчизны.

Кровопийцы высасывают все соки из нашего города.

А из Германии возвращаются вагоны с пушками, пулеметами, бомбами, несущими смерть нашему народу.

Саботируйте немецкие приказы, срывайте перевозки, уничтожайте паровозы, вагоны, пускайте составы под откос!

Не мазутом, а песком засыпайте буксы! Поджигайте эшелоны, цистерны с бензином!

Смерть фашистам!

Да здравствует свободная Советская Украина!

Подпольный райком КП(б)У

Одесского Пригородного района».

– Очень сильно и убедительно! – в раздумье сказал Николай. – Мужественные люди, как видишь, они не сложили оружия! Можно взять эту листовку?

– Да, конечно, если она тебе нужна. Так ты, Николай, серьезно?..

– Насчет радиоприемника? Совершенно серьезно. Через две недели я к тебе зайду. Надо только, чтобы Лена об этом ничего не знала. Детали на базаре сам не покупай. Поручи кому-нибудь, кто бы не вызвал подозрений, – подростку, любителю…

– Хорошо, я буду осторожен. Но скажи, Николай, ты в подполье? В самой гуще борьбы? Да?

– Я твой старый товарищ, Николай Гефт. Мы с тобой дружили еще в институте, разве этого мало?

– Так, но…

– Ты мне не доверяешь? У тебя есть сомнения? – перебил его Николай.

– Нет, ты меня не так понял… Я тебе доверяю, но…

– Ты можешь отказаться, я тебя ничем не связываю. Подумай и через Зину Семашко сообщи мне, как-нибудь условно, скажем «Окорок достать не могу». Я буду знать, что Артур Берндт снова перешел на пассивную форму сопротивления. – Николай налил в бокалы вино. – За удачу, Артур!

– За удачу!

Николай вызвал через открытое окно Юлю, и они направились на Большую Арнаутскую. У него было отличное настроение, он даже пробовал шутить, но безответно. Молча они миновали ограду старого кладбища и вышли на Преображенскую. Здесь их остановил патруль, проверил документы и один из жандармов попросил закурить. Николай достал пачку румынских сигарет.

«Странно, – подумала Юля. – Он же не курит!»

Возле Успенского собора, когда они повернули на Большую Арнаутскую, в свете фар идущей навстречу машины она увидела на его лице улыбку, и долго сдерживаемое раздражение прорвалось, она резко спросила:

– Вы что, не обратили внимания на замечание Семашко?

– У меня, Юля, хороший слух. Ты можешь говорить тише, – по-прежнему улыбаясь, сказал Николай.

– Мне, например, не безразлично, что родители Ани считают вас подлецом! – вскипела Юля.

– Это заблуждение, оно скоро пройдет.

– Вы же не курите, откуда у вас сигареты?!

– Я готов носить при себе даже флягу с вином, если это обеспечит мне расположение жандармского патруля…

– А вы понимаете, что это противно?

– Понимаю. Тебя, очевидно, привело бы в еще большее негодование, если бы ты узнала, что я собираюсь сделать… Думается, пришло время нам поговорить серьезно.

– Вряд ли сейчас подходящее время и место для серьезного разговора…

Они остановились возле разрушенного дома. На стене, оклеенной веселыми обоями, ветер шевелил отрывной календарь.

Николай полез по груде битого кирпича, добрался до полуразрушенной стены, сорвал листок календаря и вернулся к поджидавшей его Покалюхиной.

– В этом доме жизнь остановилась, – он чиркнул спичкой, – пятого октября сорок первого года. А пятнадцатого наши войска оставили город… Придет время, и люди по крупинке будут собирать приметы этого времени, и календарный листок… На, Юля, сохрани его. Ты меня прости, девочка, что я не сказал тебе раньше. Я всегда в тебя верил. И пришел я к тебе первой – не к отцу, не к родным Ани, к тебе. Но дело, которое мне поручено, не терпит слепого доверия. Я должен был проверить тебя, узнать, с кем ты. Если ненависть твоя горяча, а ум холоден и сил у тебя хватит для борьбы, мне нужен такой, как ты, человек. Не торопись с ответом, подумай.

Некоторое время Юля стояла молча, нервно комкая листок календаря… Потом она, протянув руку, сказала:

– Я обещаю вам…

Николай пожал протянутую руку, и они пошли быстрее – приближался комендантский час.

Сражение начинается

Ровно в семь часов утра Николай был в Управлении «Стройнадзора». Каждый рабочий день начинался с оперативного совещания в кабинете морского строительного советника Загнера. На «говорильне», как мысленно окрестил эти совещания Николай, завод принимал заказы на ремонт судов от Морской транспортной службы – «Зеетранспортштелле».

В этот день присутствовали: майор Загнер – человек с красным бугристым лицом, в очках с золотой оправой, в форме СС; его заместитель Вагнер – самодовольный, одетый в безукоризненный серый костюм, с крестом на груди; шеф завода Купфер; главный инженер Петелин; главный механик Сакотта и Николай Гефт.

В начале совещания майор Загнер передал заказ на ремонт одного бота марки «РО» 16-й гафеншуцфлотилии, двух ботов серии «Д» 30-й деляйтфлотилии, одного катера 9-й флотилии Очакова и двух судов 4-й флотилии фишкутеров из Ак-Мечети. Майор уточнил сроки ремонта судов, подписал требование на материалы и, остановив невидящий взгляд на Купфере, сдерживая раздражение, по-немецки сказал:

– Объясните, шеф: почему в ковше завода четыре недели стоит сторожевой корабль «ПС-3», принадлежащий германскому военному флоту? Работы по установке двигателя должны были быть закончены к первому июня! Вчера меня вызывал по этому вопросу начальник оберверфштаба адмирал Цииб. Я не желаю краснеть перед командованием из-за вашей нераспорядительности!

Николай написал записку и передал ее через стол Вагнеру.

Купфер поднялся с кресла и, глядя в окно на бегущие облака, по-румынски начал что-то неторопливо говорить…

– Прикажете, господин шеф, пригласить переводчика?! – перебил его Загнер. – Потрудитесь говорить по-немецки!

Проглотив обиду, Купфер перешел на немецкий. Корректно, так же тихо, не повышая голоса, он долго объяснял причину задержки монтажных работ. По Купферу, выходило так, что на заводе нет специалистов по двигателям этого типа, что машина получена некомплектной, в связи с чем целый ряд деталей приходится изготовлять на месте…

Во время длинного монолога Вагнер подошел к баурату с запиской Гефта и, наклонившись, что-то тихо ему сказал.

Баурат согласно кивнул головой, оставил записку у себя и перебил Купфера:

– Все ясно, господин шеф. Ответственным по установке двигателя на «ПС-3» назначите инженера Гефта! Даю вам три дня срока. Двадцать пятого июня я сам приеду на ходовые испытания!

Николай заметил ироническую улыбку инженера Петелина, за этой улыбкой скрывалось: «Посмотрим, инженер Гефт, как с этой задачей справишься ты. Смотри, не сломай себе шею!»

Мысленно Николай принял вызов Петелина, он знал, что с главным инженером предстоит еще не одна схватка впереди. Этот, с позволения сказать, русский инженер только при оккупантах защитил диплом. С прилежанием, достойным лучшего применения, он в совершенстве изучил румынский язык. В качестве главного инженера, Петелин старался больше, чем Купфер, пустить завод на полную мощность. Он издевался над рабочими, подвергал их незаслуженным наказаниям и штрафам. Все это Гефт узнал за то краткое время, что был на заводе.

Из Управления «Стройнадзора» Гефт выехал на машине с Купфером, Сакоттой и Петелиным.

В машине Купфер по-русски, примиряюще, сказал:

– Я очень сожалею, господин Гефт, что вам не дали времени осмотреться, но… – он развел руками. – Говорят, с корабля на бал, а у вас с бала на корабль…

– Если то, что сейчас произошло, можно назвать балом! – вставил Петелин.

В здании дирекции Гефту отвели кабинет на втором этаже с окнами на механический цех, электростанцию и эллинг. Где-то там, за всеми этими сооружениями, было море, перечеркнутое линиями причалов.

Николай снял трубку телефона и попросил механический цех. Услышав визг и грохот работающих станков, он потребовал:

– Шефа механического цеха!

– Кто говорит? – по-немецки спросил кокетливый женский голос.