Олигарх

В те дни, когда правил на Руси царь Борис, случился голод в земле рязанской. И пошел один человек с женою и двумя сыновьями жить на обильных полях Ленинградской области. Лягушек в болотах преизобильно, позаброшенных домов, как и везде. И если повезёт, можно посадить картошку и даже частично выкопать.

Звали человека, конечно, Рустам Ибрагимович. Из потомков тех самых татар, что земле русской принесли цивилизацию. Жену его звали Нюра, значит простая, значит наша, значит хорошая. Сыновья, один пил умеренно, звали Иваном. Другой запоем, хороший человек, звали Николай.

Рустам Ибрагимович куда-то подевался. Говорят, что умер. Ещё говорят, что видели в республике Татарстан. Но что б ни говорили, Нюре от этого не легче.

Сыновья взяли жен из местных, в Ленинградской области знаете какие хорошие невесты. Вот приезжайте сами, тогда узнаете.

Иван женился на Ирке Савоськиной. Из продавщиц. Николай взял в жены Жанну, потомственную крестьянку, очень хорошую девушку, всем бы такую, но на всех её не хватало.

Стали они жить-поживать. Добра особого не нажили. Но голод через десять лет вроде и кончился, все кому надо было помереть, взяли и померли. Ивану с Николаем тоже не повезло, а уж на что мужики были хорошие. Но хорошим мужикам всегда не везёт. И хоть магазин теперь круглые сутки, но всё равно не везёт.

И осталась Нюра одна. Картошку колорадский жук поел, а в рязанской области, слух прошел, пенсии опять проиндексировали. Сказала Нюра снохам своим: идите-ка откуда пришли. Как вы со своими мужиками, так чтоб и вам, в особо крупных размерах. Дай бог вам мужей хороших, а если плохих, то дюжину. А я на вас на всех …. не в обиде. Поцеловала каждую. Добрая была Нюра. И до чего душевная, до чего душевная, уж даже и не знаю, вроде и не русская. А снохи ей в ответ, не будь дуры, “мы с тобой пойдём”. И, действительно, кому они в Ленинградской такие нужны. А там, может быть, и понадобятся. Дескать, с тобой пойдём, с тобой пойдём. Уже и попутку поймали.

Нет, говорит Нюра, идите дочери мои любезные, и идите, и идите. И не просто идите, а идите-ка вы к …папе. Женихи не картошка, я их вам не выращу и на стол жареными не подам.

Савоськина, та послушалась и пошла, и так шибко пошла, что к вечеру уже и замуж вышла. И бутылка была и всё остальное. Но не о ней речь. Жанка, вот чудачка, крестьянка, что с неё возьмешь. Говорит, мать, ты чё, одна-то попрёшься? И годы твои не те. И сердце, обратно, барахлит. Ещё окочуришься. Давай я с тобой пойду. Х.. ли мне в Ленинградской, и комарья тут и мужики нелюди. Вместе жили-ругались, давай и дальше вместе. Помрёшь, так будет кому похоронить. А у Нюры, к слову сказать, с собой ни рубля, вещей чтоб каких ценных НИЧЕГО. Чего Жанке сдурилось? Ну, я за дур не ответчик.

И пошли они и поехали. Сколько у шофёра бензина хватило. В рязанской как увидели, говорят: Во, Нюрка припёрла. Мы уж думали, давно померла. И избу спалили и огород под свалку пустили. По ночам светится, видно что нехорошее вылили. А Нюра говорит землякам: Падлы вы были, падлы и сдохнете. Крохоборы, портяночники, пьянь радиактивная. Землю колхозную кому продали? Найду на вас управу, ох, найду на вас управу.

И если б Жанка не вмешалась, то точно б нашла управу и точно б Нюру убили. Потому, односельчан, хоть и пьяные, но много. А Нюра, хоть и почти трезвая, но одна.

А так Нюра отошла, жрать-то надо, а чего жрать, неясно. Рядом фермер, все они гады, спекулянты, сволочи, но этот, вроде как родственник. Жанка говорит, сейчас они турнепс убирают, пойду наковыряю, может и не убьют. Размечталась. Ну, до чего мечтательная. Хотя с голодухи бывает. До галлюцинаций доходит. Её трактористы уже почти и убили. Но фермер тут как раз подкатил, на тойёте на своей. – Вы чего, кричит, правительственная комиссия со дня на день. Куда труп денем? Кредит не дадут! Я вас!!!

И всё к душе, всё к душе налегает. Сколько ж можно. Турнепс дело чистое, копать его надо чистыми руками. А потом спокойно и спрашивает, а чья это баба? Ему и говорят, так мол и так. Нюркина сноха, была тут такая Нюрка, ещё при царе Михайле Горохине, вот пришла, а жрать нечего. А фермер тот, звали его Василий Алексеевич, не злой был человек. Раньше, чем фермером стать, и вообще добрый. И сейчас не совсем озверел. Вспомнил Нюрку, оказывается в один класс ходили. Школу потом сожгли, учительницу убили. Пожалел.

Подбирай, говорит, турнепс, всё равно пропадает, до холодов не успеваем. И морковь, где недокопана, можешь докопать. Не трогайте её, мужики.

Жанка аж обалдела. Месяц не мылась. А тут зацвела. “Спасибо вам, Василий Алексеевич. За то, что меня чужую, неместную, не убили, не изувечили, даже морковку разрешаете накопать. Не стою я вашей доброты. Вы б мне ещё хлебушка.” А фермеру и хлеба некуда девать и настроение у него хорошее, слегка поддатый. – Раз ты такая хорошая к Нюрке, моей можно сказать и родственнице, а уж точно однокласснице, то и хлеба тебе не пожалею. Всё равно, свиньям отдаём. Лопай и свекрови своей не забудь отнести.

Жанка так и сделала. Сама начавкалась, всю ночь пердела. Но и свекрови своей любезной принесла, не пожалела. Сидят в позаброшенной хибаре, варят мешанку из овощей, соли где-то раздобыли. Хлеб есть. Крыша над головой есть. Что ещё нужно для счастья? До холодов ещё месяц. Успеем помереть.

– А ты, знаешь что Жанка сделай. – Говорит опытная Нюра. А Жанку и учить не надо. На другой день она пошла на поле и всё повызнала. Что комиссия завтра приезжает. Что пьянка большая намечается, что гудеть будут до утра. Здесь же на поле и заночуют. Василий Алексеевич, человек старый, но ещё очень свежий, к Жанке приглядывается. Она ночью воды нагрела, помылась, волосы распустила. Ну вылитая Лорелея. Это такая немецкая русалка. Василий Алексеевич её за попу ущипнул, хотел было трахнуть, но вокруг народ, неудобно. А Жанка вроде бы стесняется, вроде бы она чистая и это у неё почти в первый раз. Такая любовь во взоре, что Василий Алексеевич ей ещё хлеба дал.

Они с Нюркой всю ночь не спали. – Дай тебе бог, дочка. – Хныкает Нюрка. Опять надралась, где только и достала.

А поутру машин понаехало. Прокурор приехал, проверить, как фермер ворует. Замминистра приехал, полюбоваться, как фермер выполняет и перевыполняет. Привезли кредит, не в деньгах, конечно. Но это дело надо обмыть. И только успели морковку посмотреть, да картошечки в костре испекли. И загудели. Жанка особо на глаза не лезла, на подхвате была. То поможет, это в карман спрячет. А далеко за полночь, ночь тёплая, полнолуние. Спряталась в кустах, глядит. Ну и гудёж! Сама трезвая, уж как хотелось, но ни рюмки, ни полрюмки. Когда надо, наши бабы умеют. Ночью, ближе к трём, все из сил выбились, спать залегли, кто где.

Жанка из кустов-то и выползла. Мёртвое царство вокруг. Храпят, стонут, мать поминают. У приезжих, у всех, у кого мобильник, у кого часы золотые, ролекс называются. У кого и вообще, золотое кольцо. А Жанка, чтоб тебе часики, чтоб колечко, ни ни. Честная. Подобралась к своему Василь Алексеичу. Тот лежит, угораздило в луже, весь обделался. Принял столько, что и кредит не поможет. Но живой, вроде. Жанка прилегла к нему. Так по доброму, по домашнему. Расстегнула, где надо, вытащила, что полагается. Ну, у мужиков за шестьдесят, что мужикам за шестьдесят полагается? Но Жанка не растерялась. И так Василию Алексеевичу помогла, так помогла. Что я, лично, за Василия Алексеевича рад, большое счастье встретить такую вот чуткую и опытную женщину. И ожил Василий Алексеевич, то что положено ожило, сам-то мычит, не просыпается. А Жанка не теряется, ловит миг удачи. Поймала, оседлала и поскакала. Ловкие у нас в Ленинградской девки, шустрые у нас в Ленинградской бабёнки, недаром мы по СПИДу первое с Зимбабве делим. Но Жанки это не касается, она чистая, ночью мылась, старается, сопит и чувствует. Пора! Вцепилась в Василия Алексеевича, краном не оторвёшь. И заорала: НАСИЛУЮТ!!! НАСИЛУЮТ!!! Василий Алексеевич! НЕ НАДО! НЕ НАСИЛУЙТЕ МЕНЯ! ПО-МО-ГИ-ТЕ!!!

Так громко закричала. Так жалостно завопила. Поля рязанские, леса рязанские всякого горя видывали, от царя Бориса до царя Батыя. Но такого ора, такого воя не слыхивали. Проснулась вся правительственная комиссия, сбежались трактористы, из окрестных деревень народ пришел. Старики, старухи. Шумят. “Разврат! Тому ли нас учил товарищ Сталин?!!”

Прокурор, человек семейный, на мобильнике № набирает, вызвать кого надо, составить, что надо. Замминистра гневается, кредит грозит отобрать и проверить, по закону ли фермер Василий Алексеевич Елимелехов земельный участок получал и не было ли тут злого умысла и тайного сговора. Десятка Василию Алексеевичу светит. Жанка ему на ухо: Женись. А то упеку. Давно мечтал Василий Алексеевич о хорошем добром семейном счастье. С женщиной тихой, хозяйственной. Ну вроде Жанки. И привалило счастье. На нём верхом сидит.Не стал разыскивать Василий Алексеевич других родственников. Да и некогда. Милиция уже едет. Говорит кристально честным голосом: “Мы тут с Жанной посоветовались. У нас это серьёзно. Венчаемся сегодня в местной церкви. Приглашаем всех на свадьбу. Внедрим передовые технологии. Повысить урожайность. Сына назовём в честь нашего замечательного прокурора. Я кончил, товарищи. Слезай Жанна.”

И Жанка вся зарделась, глаза потупила. Такая красавица, всем завидно, вот, думают, счастье Василию Алексеевичу, кровососу.

Милиции, конечно, отбой дали, но она всё равно приехала и тоже на свадьбе плясала. Правительственная комиссия по этому случаю на денёк задержалась, телевидение там из города, всё как у людей. Передовой фермер женится на потомственной крестьянке.

Нюрка, ну такая тёща! тебе б такую, похорошела, помолодела, не узнать. Целует Василия Алексеевича взасос, еле оторвали.

Обвенчались, пир горой, неделю все пьяные ходили, но турнепс успели убрать до холодов.

Сынок родился весь в папу. Трактористы до сих пор с исцарапанными мордами ходят. Жёны выясняют: “кто сблядовал?” Но Василий Алексеевич сияет. “Под такого пацана мы ещё один кредит возьмём”.

Маленький, а играет на гуслях, коровы заслушиваются. В Москве тоже заслушаются. Порешат братки очередного царя. Будет, будет наш Коля (Николаем назвали) царём всеа Руси.

От Кабыздоха 1-го до нашего Кольки четырнадцать родов, от Николая 3-го до переселения в места компактного проживания на Земле Франца-Иосифа четырнадцать родов, а там рукой подать.

Воссияем.

***************************************************

Amata nobis quantum amabitur nulla

Светлой памяти товарища Евсюкова посвящает автор эти лирические строки.

Маньяк-милиционер-педофил-садист вышел в ночное дежурство.

– Дяденька! Только о гуманизме!

Он посмотрел. Молодая, но уже плотная. Слегка смуглая. В темноте особенно пикантно. Не видно, что грязная.

До лесополосы недалеко, успею додежурить, решил милиционер и повёл девочку.

Девочка по дороге объясняла, что папочка напился пьяным, долго зачем-то бил мамочку. Мамочка сейчас лежит, ничего не говорит. А папочка зачем-то залез на дерево, зацепился за веточку, висит и качается.

Как удобно, вздыхал милиционер. Третьей будет. В состоянии аффекта, в результате суицида. Нашел, обнаружил, почти предотвратил, но уже не дышала.

Светила премия в квартале. Светила луна. Пели соловьи. В лесополосе их развелось. И никто не убивал.

Девочка шла и думала.

О чём думают девочки. Лунной ночью. В лесополосе. Рядом с верным надёжным другом. Папочка в беде. А этот поможет и защитит. Вон он какой плечистый. Он и мамочке поможет. А потом мы станем хорошими друзьями. И у него хорошая квартира. И он почти неженатый. Ах, как поют соловьи.

Вот, кажется, и то место. Луна ярко освещала поляну. Милиционер расстегнул кобуру. В ветвях действительно что-то белеется. Под деревом действительно что-то чернеется. Девочка не соврала.

Поют соловьи. Он вспомнил, что он ещё не женат. Лучшие минуты в родном общежитии вдруг вспомнились ему.

Как он подглядывал, а она писала. Как он писал на стене, а она смотрела. Как он писал на стенку, а он писал выше всех. И она смотрела, она одобряла.

И они не знали, что трихомоноз приводит к тяжким последствиям.

Но всё проходит.

Он прожил жизнь и ни о чём не жалеет.

А она пожалела. Она была первой. И он её убил с особо зверской жестокостью.

Никогда не зверейте, думал он. Всегда оставайтесь человеком. Кто ещё, как не человек, может изобрести такое, что ни одному зверю не додуматься.

Додумывал он уже на автомате.

Он бил, а она увёртывалась.

Он душил, а она кусалась.

Папочка качался на веточках, молча одобряя:

Бей её, все они такие!

И не встала мамочка, не сказала своё пьяное, но искреннее. Хуй ли бьёшь, матерьял портишь?

И он смирил свой пыл безудержный, удаль карамазовскую в кобуру спрятал.

Привязал дитё к белой берёзе. Заткнул ей рот грязной тряпкой. Сколько их тут, в лесополосе валялось. И грязных и очень грязных. Может быть, жениться, думал он. Изнасилую вот и женюсь. И она таинственно блестела восточными загадочными глазами. Не пожалеешь, женишься. Но сначала изнасилуй.

Пел соловей что есть мочи. Надорвался и затих.

Надо же, удивился он. Она удивлённая новым ощущением, мычала что-то ласковое, что-то обнадёживающее.

Когда он достал свой хорошо отточенный, проверенный в боевых точках клинок и уже подносил к горлу, она ещё на что-то надеялась.

И её вера, её надежда, её кроткая беззаветная любовь потрясли душу опытного педофила.

– 14-то хоть стукнуло? – Хрипло выдавил он сквозь стиснутые зубы. Использованный презерватив жалким свидетельством ненужной победы лежал в траве. Не то, всё не то. О том ли мечтал я?! – Рвалось из горла. Она мигнула, слеза прокатилась по щеке. В будущем году и 14 будет*, понял он скупой разговор щедрого женского сердца. Сделал женщиной – женись, падла, вспомнилось, как говаривала бабка после четвёртой рюмки. Золотая женщина, золотое сердце.

Уйду в горы, приму ислам, женюсь.

Руки сами развязывали верёвку. Соловей крякнул уткой, закукарекал петухом. Карр. Карр. Ку-ка-ре-ку!!!

Папочка качался во всё возрастающей амплитуде. Мамочка вроде растерзанная, а вроде куда-то ушла.

Ветер затих. Он поцеловал её в губы крепким поцелуем опытного мужчины.

Миньета не будет, поняла она. Это на всю жизнь.

Мамочка вышла из-за деревьев с большой семейной иконой. Папочка с берёзы благословил их босой правой ногой.

Она ближе к сердцу, понял он. Мутант. Мутанты они верные и надёжные друзья.

Своей маленькой шестипалой ручкой гладила она обросшее шерстью сердце милиционера. И милиционер мягчал, перерождался, восставал к новой жизни и уже верил в самое святое.

В кустах был спрятан у них лимузин. Простенький Майбах, подарок к свадьбе.

Решили не ехать в Куршавель. Расписаться в Саудовской Аравии. А там начать новую жизнь. Уйти в пески и выйти оттуда другим человеком. Вскормленный верблюжьим молоком, наш сын вырастет богатырём.

Машина поехала. Родители уютно поместились в багажнике. Ночное дежурство всё не кончалось. Да и ночь ещё не кончилась. Такую ночь неплохо и продлить, вспомнились популярные слова из популярного сериала.

По дороге почти никого не убивали. Местные жители радовались и поили их парным самогоном.

От бешеной коровки. Испейте. От всего сердца. И она пила как взрослая. И взрослела с каждым часом. Часы у него остановились. Они не наблюдали часов, они сбились с дороги, родителей иногда кормили, выпуская только по нужде. И отец гордился своей дочкой. Внука назовите… говорил. Как-нибудь назовём, соглашались, запихивая будущего деда обратно в багажник. Плакала от счастья мать. В кабине остро пахло мочой.

Ночевали в лесу, потом начались пустыни, но все говорили по-русски.

И такие душевные, такие душевные. Руки сами чесались, но она гладила его по рукам, и он задушил только троих. Шутя, играя, вот она новая жизнь. Как легко быть добрым.

На какой-то очередной границе у них опять не спросили документов. Он, слегка разгорячённый, достал револьвер. Она, уже слегка беременная, заслонила грудью пограничника.

И пуля ни в кого не попала.

И их опять пропустили, ни о чем, не спрашивая, ни о чём не жалея.

Рашен мафия, у них масса денег. Пусть едут.

А денег у них совсем не было. А было тёплое, душевное отношение местных жителей. И неограниченный кредит

у деда, он воевал там вместе с моджахедами и его там знали.

Всё-таки иногда хотелось:

Купить ей тюльпанов

Сводить в Тюильри

Трахнуть по-нашенски, со всеми удобствами, в пятизвёздочном люксе.

Первый верблюд отнёсся к ним наплевательски. Второго приручили, заставили везти машину, пусть мотор отдохнёт.

Они устали, шептали они звёздной аравийской ночью и звёзды с ними соглашались, и кобры их почти не кусали.

Переплыли Суэцкий канал.

Выбирая себе пирамиду, она думала о Клеопатре. В триумфе поведу школьного учителя. Ставил мне, зараза, трояки, отравил юность.

Муж, а он был почти муж. Неожиданно ласковый, богатый на неожиданности. Она укрощала его. Она росла и выводила бородавки на руках. И педикулёз, такой привычный, такой обыденный, наконец оставил её… видела как поплыли по Нилу, пристраиваясь к встречному крокодилу, её последние иллюзии, её последние воши.

Глотнуть воды из Нила и умереть.

Он неуклонно уходил в легенду.

Дорогой умерла мать. Похоронили с воинскими почестями. Старик отец рыдал из багажника.

Ничто не проходит зря.

Когда засияли ледники Антарктиды, когда могучая река Конго встретила в океане могучую реку Амазонку, когда они уже почти поставили штамп в паспорте, но вовремя решили ещё подумать, когда Интерпол подал сведения в тамбовский районный отдел милиции, когда деду в очередной раз захотелось пописать. Они решили ещё раз проверить свои чувства, ещё раз расстаться, чтобы ещё раз встретиться, но уже прочно, там в Гималаях, где течет река их судьбы, могучая Лимпопо, там, где вызреет нарыв на её красивой челюсти.

Он плакал. А знаешь ли, что значит, когда маньяк-……..(см. выше) плачет.

Он обещал ей, и она верила обещаньям. Майбах разделили, старика оставили в пустыне, ушли оба и долго-долго не оглядывались и когда оглянулись.

Только пепел былой любви, только барханы несбывшихся надежд и где-то далеко-далеко пел соловей в той незабвенной лесополосе, в той незабвенной стране.

_____________________________________________________________________________

*Второгодница-перестарок. Лживая, глубоко порочная девочка, давно уже 14+.

Мутанты, все вы таковы.

***************************************************

Олигарх

Она хотела выйти замуж за олигарха. Но передумала. И вышла замуж за простого бандита.

Томили неосознанные желания. “Как там мой олигарх?” Бандит работал по ночам, издалека доносились крики и хрип жертв. Хоть бы брал работу на дом. Я бы помогла. Столько во мне нереализованного. Олигарх! Если б ты видел меня, олигарх.

Олигарх видел её внутренним взором. Олигарх летел в самолёте. Самолёт летел и думал, взорваться, а может быть, заплатят больше, поставлю себе новый американский мотор, тогда и взорвусь. Пилот думал, когда ж меня перекупят, парашют давно готов, но некуда прыгать. Никому мой олигарх не нужен. Олигарх думал о ней. Мечты, школьные мечты, пошла не со мной, а могла пойти со мной, а я пошел с Ивановой, а она такая дура, а тут приватизация, вызывают в Кремль, вся жизнь прошла мимо, зачем же брал с собой презерватив?

Пачка презервативов в кармане жгла тело.

В Кремле этой ночью не спали.

Бандит, расчленив все свои жертвы, сыто рыгнул и пошёл домой. Жалкий ограниченный человек, он не знал, каким сокровищем владеет, какие бриллианты душевных совершенств сияют в ночи её волнительной души. Папа её дедушки был цыганом.

Она только приняла ванну, только приготовила тело. Он ворвался. Он обладал её телом, не душою. Он применял самые отвратительные приёмы нетрадиционного секса. Она, предаваясь безудержному, думала о простом и робком, тихом и безответном мальчике. Ну что с того, что у него веснушки, скача верхом на беспредельно возбуждённом, пусть рыжий, пусть, губами с отвращением жадно лаская, покорно глотая пьянящую влагу. Олигарх!!! Разве так бы я тебя ласкала?!

Олигарх пошел в хвост. Самолёт заприметил очень соблазнительную сопку. Пилот глотнул виски. Без содовой, это западло, нас не уважают, уйду в Юнайтед Стейтс Америка.

Пастух пас оленей.

В Кремле не спали.

– Сука! Ты меня не любишь! – Наконец догадался бандит.

В тёмном небе, где давно уже летают не ангелы, а только материально обеспеченные граждане, в тёмном небе поняли, летят, сволочи, не туда.

Олигарх не успел отворить дверь туалета, не успел достать из кармана презерватив. Да и К ЧЕМУ ОН?!

Она гоняла его по всей квартире. Она била его: ножом, кастетом, рукояткой пистолета, гранатой с вынутым запалом. Он дважды выпадал из окна, она затаскивала его обратно и снова била.

– Братки не помогут. – Понимал он. – Я истеку кровью. Я слишком плохо знал ЭТУ ЖЕНЩИНУ. Она не прощает. Светало. Грохнуло. Донеслось через тысячи километров, два сердца почуяли друг друга. Любимый в беде. Она оставила в покое мужа. Жалкий беспомощный человечек, он, кажется ещё и обкакался, как он мог работать на такой ответственной должности с ТАКИМИ ХИЛЫМИ БИЦЕПСАМИ. Любимый в беде, чувствовала она зов трубы. Она мчалась, она летела, она летела Боингом только нашей авиакомпании.

В Кремле не спали. Выясняли, кто заказал олигарха и почему не поделился.

Пастух пас своих оленей, ругаясь матом. Олешка рожать будет, опять самолёта упала. Олешка напугала, опять орёт какой-то, наверно опять спасай. Всё летают, летают.

Олигарх уже прилетел, сидя в снегу, думая о прошлом и на обрывке неиспользованного презерватива писал завещание. Всё ей, всё любимой, жене немного в акциях де Бирс, Лукойл, Майкрософт и Камаз. Она уже пролетала новый Уренгой. Вспомнила и спешно сделала эпиляцию. Ей принесли парашют. Пастух упрямо брел через буран. Белый медведь учуял вкусный запах олигарха.

В Кремле не спали и уже раскаивались.

На саммите стран ОПЕК был поднят вопрос об отсутствии олигарха. Нефть стремительно дорожала. Муж, залечивая синяки, прощал жене всё и готовился выйти в ночную смену. Ночь. Страшная ночь висела над страной. Вышеупомянутый медведь приближался к повсеместно упомянутому олигарху. Луна пробираясь сквозь буран, дрожала от страха. Страна могла потерять своё всё. Она подошла к люку, и смело шагнула в ночную бездну. Она шла спасать НАШЕ ВСЁ!!!

Братки любили своего пахана. Он, вытирая слёзы, особенно сегодня мучительно мучил свою жертву. Жертва, понимая глубокие душевные переживания своего мучителя, мучилась красиво и мучительно.

– Так ему! Так ему! Так ему! – Думал бандит, представляя себе олигарха. Медведь уже составил меню. Как вкусно будет похрустеть косточками, выедая у олигарха: а) брюшину б) половые органы в) лёгкие и сердце. Сердце олигарха! Сердце страны! Страна ты спишь и не знаешь, что твоё сердце, твоя честь и твой разум уже почти в лапах не нашего белого медведя. Славяне!!! Кого теряем?!!!

– Нет, Вова, мы пойдём иным путем, думал Дима.

– Нет, Дима, не таким путём надо идти, думал Вова.

В Кремле не спали, привезли ещё один ящик водки.

Пастух упорно гнал свою олешку. Уже близко то самое место. Она, рассекая воздух, умело манипулируя стропами, думала о любимом, приближались месячные, но её прокладки выдержали всё. У самой земли она раскрыла парашют и врезалась в землю. Олигарх закончил завещание и встретил своего медведя с гордо поднятой головой. Медведь понял, что это будет трудный олигарх.

– Плохо ещё у нас поставлена работа с олигархами. – Протягивая лапу, подумал он.

Жертва, наконец, издала свой первый крик.

– Ночь удалась. – Думал бандит.

Она бежала через снег. Из-за сопки вывалил пастух. Страны ОПЕК опять о чём-то договорились. ВСЕ ТРУБОПРОВОДЫ ВСЕ БАРРЕЛИ И ВСЕ ТАНКЕРЫ ДУМАЛИ О ТЕБЕ мой олигарх. Ты не имеешь права умирать. Стране нужны свои герои.

В Кремле задумались.

Сколько раз, представляла она себе их первую встречу. Он, робкий и застенчивый. Она, смелая и решительная. Медведь всё пытался что-то сказать. Они, не замечая медведя, решали свои, волнительные и естественные проблемы.

– Почему ты не сказал мне этого раньше? – Шептала она, ногой лягая надоедливого медведя.

– Нет, не так. Не так!!! Мой олигарх.

– Слушай, садись мои нарты, езжай мою юрту, делай там и так и так, не пугай моя олешка, моя спать хочет.