Немецкие предприниматели в Москве. Воспоминания
- -
- 100%
- +
Самое раннее ее воспоминание связано с путешествием в Карлсбад в 1834 году. Ее родители отправились туда по совету докторов, чтобы бабушка могла поправить здоровье, и взяли с собой четырехлетнюю дочь. Путешествие было долгим – только до Берлина они добирались три недели – и утомительным, поскольку ехать приходилось через литовские леса и гати.
Все остальные воспоминания маленькой Юлии об этом путешествии вытеснила радость, испытанная ею по возвращении от свидания со своей куклой. Уезжая, она уложила ее в кроватку и велела спать, пока она не вернется. Возвратившись же домой, она тотчас поспешила к своей кукле, чтобы поскорее разбудить ее. Вскоре послышался ее радостный голос, которым она сообщила маме, что кукла за время ее отсутствия родила ребеночка. Правда, через минуту выяснилось, что счастливой мамашей стала не кукла, а мышь, обосновавшаяся в ее кроватке.
Воспитание, которые получали девушки из приличных семей в 30‐е и 40‐е годы в России, разумеется, было домашним и с современной точки зрения не отличалось разносторонностью: много Закона Божьего, немного арифметики, немецкий, французский и русский языки, музыка, танцы и рисование. С этим скромным багажом знаний и умений девушка шестнадцати или семнадцати лет считалась готовой к замужеству. Я не знаю, в каком объеме изучали они – и изучали ли вообще – историю и географию. Во всяком случае, наша дорогая матушка располагала весьма скудными познаниями в географии, а ее осведомленность в мировой истории можно уподобить торчащей из безбрежного моря неведения скале с начертанными на ней именами римских царей. Услышав имена Ромула и Рема, наша матушка тотчас могла без запинки перечислить всех семерых римских царей. Упоминать же Нуму Помпилия или Анка Марция и тем более спрашивать ее, когда эти господа жили, было совершенно бесполезно.
В шестнадцать лет мама была обручена, в семнадцать вышла замуж67, в восемнадцать стала матерью и затем родила еще одиннадцать детей, двое из которых рано умерли. Двенадцатый ребенок родился мертвым. Поскольку мама к моменту обручения еще не прошла конфирмацию, ей, чтобы выйти замуж, пришлось подвергнуться этой процедуре в экстренном порядке, под видом «неизлечимо больной и обреченной на смерть». До первых родов матушка тайком играла в куклы.
Письмо, которое написал ей папа по случаю помолвки, у меня, к сожалению, не сохранилось: его вместе с другими документами из нашего семейного архива забрали в Петербурге большевики. Оно дышит безграничной нежностью и благоговением к избраннице сердца и проникнуто духом романтизма, не имеющего ничего общего с сегодняшними представлениями о любви.
Впрочем, моему отцу даже в качестве жениха не чужд был определенный практицизм. Так, он потребовал, к изумлению и огорчению своей будущей тещи, чтобы невеста проявила способности к рукоделию и своими руками сшила себе свадебное платье. Ситуация была не из приятных, так как воспитательная программа юных барышень не включала развитие подобных навыков. Фройляйн Юлия вышла из положения, распоров свое старое платье и изготовив по нему выкройку нового, которое и сшила из нового материала. А заодно освоила начальные навыки швейного мастерства.
Мама была среднего роста, имела темные волосы, удивительный цвет кожи и очень тонкие черты лица. Однако ее душевные качества превосходили ее внешние достоинства и необыкновенное обаяние. Есть люди, благопристойное и безупречное поведение которых является следствием хорошего воспитания или – что еще ценнее – самовоспитания, потому что в последнем случае они повинуются собственной воле. Мама же была по натуре своей добра и справедлива и действовала, подчиняясь собственной натуре; она вообще не могла вести себя иначе, подобно тому, как, скажем, фиалка не может перестать быть синей.
Мама была глубоко религиозна. Ее естественной, по-детски наивной религиозности был совершенно чужд фанатизм. Насколько некритичным было ее отношение к Богу, я узнал, когда готовился к конфирмации, то есть когда ей уже исполнилось сорок пять лет. Она спросила меня, существует ли на самом деле дьявол, и с явным облегчением приняла мой отрицательный ответ, обоснованный замечанием, что всемогущество Бога исключает существование дьявола.
Мама обладала простым природным умом, который, однако, не получил должного развития, да и вряд ли мог бы получить его в силу ее некритичного восприятия мира. Ей претило все сложное, проблематичное. Поэтому всеми полученными нами духовными импульсами мы обязаны не ей, а исключительно отцу, а младшие из нас еще и моей дорогой и незабвенной сестре Юлии68.
Зато мамино влияние на нашу душевную жизнь оказалось очень глубоким и необыкновенно благотворным. Она сделала из нас порядочных людей своим личным примером, своей добротой, мягкостью и любовью. Не думаю, чтобы все дети в нашей семье были порядочными от природы; во всяком случае, о себе я этого сказать никак не могу. Правда, я с самого начала был очень чувствительным и впечатлительным ребенком, что не мешало мне быть проказником, ловким и изворотливым малым и к тому же мастером притворства.
Посредством этих предосудительных качеств я, еще будучи малышом, постыднейшим образом злоупотреблял добротой матушки.
Так, например, я лежал однажды в кровати, после того как матушка «приняла» мою вечернюю молитву, и даже не думал засыпать, когда она вдруг еще раз заглянула вместе с Генриеттой в детскую, чтобы удостовериться, что все малыши уснули. Я мгновенно закрыл глаза, сложил руки на груди поверх одеяла и сделал смиренно-невинную мину. Матушка умиленно прошептала Генриетте: «Ты только посмотри – какой славный мальчик!»
В другой раз я прибегнул к еще более гнусному обману, оригинальности которого, впрочем, не могу не отдать должное и сегодня. Я не выучил уроки и, чтобы не идти в школу, притворился больным. Тем более что это было так заманчиво – немного «поболеть» дома. Во-первых, больному полагалось особое питание, например вкусный куриный бульон, курочка с рисом. Во-вторых, – и это главное – кровать больного перемещали в мамину спальню, так что можно было полдня болтать с дорогой мамочкой и слушать сказки и истории, например «Мальхен и вязальная спица»69.
Итак, притворившись больным, я успешно изобразил ужасные боли в животе. Мне удалось внушить матушке чувство глубокой жалости, и, чтобы избавить меня от страданий, она решила прибегнуть к касторке, которую я, мягко выражаясь, не жаловал. Это решение противоречило моим планам. Но, как говорится, голь на выдумки хитра. Как только матушка отлучилась из комнаты, я, недолго думая, вылил касторку в свой ночной горшок, присовокупил к содержимому свой совершенно нормальный стул, и мама, вернувшись, с удовлетворением констатировала положительный результат лечения.
4. Братья и сестры
Потребовалось бы много места, чтобы подробно рассказать обо всех моих десяти братьях и сестрах. Между нами сложились прекрасные отношения, и узы братской любви, связывавшие нас, успешно выдержали все жизненные испытания.
Правда, в детстве братская любовь не всегда способна была преодолеть наш эгоизм. Особенно ярко это проявилось, когда Адель слегла с «нервной горячкой», как тогда называли тиф70. Мы, трое ее братьев, не придумали ничего лучше, как прилипнуть к стеклянному шкафчику с разными безделушками и затеять дискуссию, кому что достанется из «наследства» сестры в случае ее смерти.
И когда смерть и в самом деле вырвала из наших рядов с детства страдавшего болезнью сердца Роберта71 на двадцать четвертом году его жизни, я, несмотря на свои двенадцать лет, странным образом недолго предавался скорби о нем. По-видимому, душа ребенка все же просыпается гораздо позже, чем предполагают взрослые.
5. Наш московский дом
Если отвлечься от этой единственной мрачной тени, которая легла на нашу семейную жизнь, все детство наше сияло подобно безоблачному, залитому солнцем небосклону. Местом действия этой идиллии стал приобретенный отцом вскоре после моего рождения – а я родился 8 декабря 1861 года по новому стилю – городской дом, в котором по тогдашним обычаям имелись и конторские помещения. Он находится в боковой улочке Маросейки, а именно в переулке с труднопроизносимым для иностранца названием Спасоглинищевский. Переулок этот спускается в одну из низин, образуемых пресловутыми семью холмами (Москву часто называют «городом на семи холмах»). Так что мы, дети, стали счастливыми обладателями великолепной естественной катальной горки, которую представлял собой наш двор.
Это здание когда-то принадлежало одному старинному русскому дворянскому роду72 и, поскольку было выстроено из камня, уцелело во время великого пожара 1812 года. В бельэтаже были устроены вестибюль, комната для моих взрослых сестер, большой зал (обязательный атрибут русских домов), мужская гостиная, комната для гостей (так называемая Штукенская комната), а позже зимний сад, соединявший наши апартаменты с квартирой деда Купфера. В верхнем этаже (имевшем отдельный вход) располагались помещения торгового дома «Штукен и Шпис», в том числе кабинет моего отца, из окон которого за садами наших соседей Боткина73 и Гучкова (сын которого в 1917 г. в Пскове принял отречение Николая II)74 открывался прекрасный вид на холмистый городской пейзаж в сторону долины Яузы. Первый этаж занимали многочисленные, обставленные в старомодном стиле хозяйственные помещения и жилые комнаты прислуги (тоже неотъемлемая часть русских домов), «черная» кухня (для слуг) и, наконец, множество каморок, в одной из которых мой брат Альберт (друг животных) разместил своих горлиц, кроликов и прочую живность.
К этому зданию был пристроен под прямым углом двухэтажный деревянный флигель с остальными жилыми помещениями: гостиными, спальнями и прочими комнатами и «белой» кухней (для господ).
Все это было по внутреннему периметру участка окружено широкой дорожкой. Между этой дорожкой с одной стороны и вышеописанным комплексом построек с другой располагался очаровательный сад, главное место наших детских игр и прогулок.
Однако это еще не все постройки, находившиеся на участке. Вдоль улицы, то есть параллельно главному корпусу, стоял еще один двухэтажный жилой дом, в котором после замужества (1869) поселилась моя сестра Генриетта Фосс; к нему примыкали, уходя вниз по склону холма, каретный сарай и конюшня. Наконец, за садом, на всю длину участка, были построены обширные складские помещения, в которых хранились тюки с хлопком и сахар в бочках. Почти каждый день во двор въезжали несколько саней – иногда целый караван! – и, обогнув дом, направлялись к складам, чтобы разгрузить привезенное добро или забрать уже проданные товары.
Так что я с детства чувствовал живой пульс торговой жизни. Я рано полюбил движение, кипучую деятельность – вещи, ставшие позже неотъемлемой частью и моей жизни.
Конечно же, склады были самым любимым местом наших игр. Ибо что может быть прекраснее, чем, ускользнув из-под надзора гувернантки, карабкаться по штабелям тюков с хлопком или прятаться между бочками с сахаром? Немало хлопот доставили мы заведующему складом Якову Семеновичу Лопатину, который потом, тридцать лет спустя, верно служил и мне, уже в другой должности.
Отцовская контора предлагала развлечения другого рода. С кассиром, господином Трепфаном, у нас, конечно, было мало точек соприкосновения, зато толстый добродушный главный бухгалтер, господин Люэр, виртуозно и с любовью точивший гусиные перья, пользовался у нас особой популярностью. Ведь тогда, в 60‐е годы, еще не было стальных перьев и прочих ухищрений, с помощью которых сегодня облегчают жизнь нерадивым и бестолковым ученикам в торговых домах. А поскольку папа заботился о том, чтобы у нас был приличный почерк, мы закладывали основы сей важной канцелярской премудрости под руководством приветливого и отзывчивого господина Люэра.
Однако отнюдь не секреты каллиграфии были главной причиной, по которой нас тянуло наверх, в контору. Гораздо больше нас привлекала комната с образцами, куда мы тайком пробирались по воскресеньям, когда там не было служащих, а папа работал в своем кабинете в другом крыле здания. Образцы хлопка нас, разумеется, не интересовали. Куда более занятными казались нам коробочки с кошенилью, из которой можно было сделать очень красивые чернила. Главным же предметом нашего вожделения был стол, уставленный множеством круглых картонных коробок с сахарным песком, граммов по сто в каждой. Открыв такую коробку, мы просто высыпали себе в рот внушительную часть ее содержимого.
Я не помню, чтобы воспринимал подобные действия как воровство. Может, потому, что нас ни разу не застукали за этим занятием и не вернули насильственно на стезю добродетели. А может, потому, что мы не рассматривали съеденный украдкой сахар как «чужую» собственность.
Мне кажется сегодня, что наша тогдашняя прожорливость и гипертрофированная тяга к сладкому объясняются спартанской простотой нашего меню и очень распространенным в то время предубеждением в отношении сахара, основанным на неверной оценке его питательной ценности. Сахар считали излишеством и старались не приучать детей к этому «предмету роскоши».
6. Поездки отца в Киев
На всю жизнь запомнилась нам еще одна деталь нашей семейной жизни: каждый год в феврале папа отправлялся в Киев на так называемые контракты, то есть на ежегодную сахарную ярмарку в Киеве, важнейшем центре российской сахарной промышленности. Украинские сахарные фабрики к тому времени заканчивали переработку сахарной свеклы, и рафинадные заводы заключали свои годовые контракты на поставку сахара-сырца. Отсюда и пошло это название ярмарки75.
Надо заметить, что путешествие в Киев зимой было весьма непростым предприятием. Если в мою бытность в Москве поездка в Киев в комфортабельном спальном вагоне длилась всего двенадцать-четырнадцать часов, то папе в 60‐е годы приходилось тащиться туда много дней на санях. Эти дорожные, соответствующим образом оснащенные крытые сани больше напоминали карету на полозьях и были внутри обшиты шкурами. Лошадей несколько раз меняли на почтовых станциях.
Для нас, детей, главным во всех этих путешествиях было то, что папа всегда привозил нам восхитительные засахаренные фрукты, которыми славился Киев.
7. Вилла в Сокольниках
Когда заканчивалась долгая зима, мы в мае переезжали в наш загородный дом в Сокольниках, пригородном дачном местечке на границе с сосновыми лесами, куда можно было добраться только на лошадях.
Этот дом в швейцарском стиле, расположенный в обширном саду, больше похожем на парк, отец в свое время купил у аптекаря Феррейна76 за 7000 рублей, довольно незначительную по тем временам сумму. Правда, покупательная способность рубля тогда была совсем другой, гораздо выше, чем может показаться сегодня. На фронтоне широко раскинувшейся и очень аппетитной на вид виллы были вырезана надпись, сделанная большими буквами: «An Gottes Segen ist alles gelegen» [«Все зависит от Божьего благословения»], которую оставил и следующий, русский владелец виллы.
Будучи большим любителем цветов и садоводства, папа много сделал для обустройства и украшения виллы. Он велел сделать оранжереи и посадить плодовые деревья и кустарники, и все это содержалось в образцовом порядке. Любимым его занятием и отдыхом было собственноручно, с садовыми ножницами и ножовкой, ухаживать за своим детищем.
Нас, детей, больше интересовал фруктовый сад со своими многочисленными стройными шеренгами кустов малины, земляники и крыжовника, а также огород, где мы лакомились великолепными маленькими огурцами, досадуя на то, что нам не добраться до вишни, вызревавшей в недоступных для нас, сорванцов, теплицах, – ведь холодный московский климат исключает зимовку вишневых деревьев под открытым небом.
8. Дядюшка Кнут Шернваль
С Сокольниками связано одно из самых ранних моих воспоминаний: визит маминого зятя, дяди Кнута фон Шернваля77, который жил в Петербурге и однажды побывал у нас в гостях.
Ему, как высокопоставленному чиновнику, полагалась роскошная карета с гербами, на которой он и прибыл к нам в Сокольники. И когда наше семейство в полном составе выстроилось на веранде для встречи высокого гостя, я, увидев лакея в ливрее, обшитой золотым галуном, и, видимо, полагая, что такое богатое платье может носить только император, вскричал: «А на козлах сидит император!»
Этот дядюшка в 50‐х годах приступом взял младшую сестру мамы, тетушку Софи, и увез ее в свое финляндское отечество. В то время он был военным инженером на службе у Николая I, занимался строительством южного участка железной дороги Петербург – Москва и стал свидетелем известной сцены, когда император, чтобы положить конец дискуссиям по поводу маршрута этой железнодорожной трассы, взял линейку, провел на карте линию, соединившую Петербург, Тверь и Москву, и приказал вести строительство именно по этой линии.
Не понимая экономической ценности железной дороги, император хотел построить ее исключительно с одной целью – чтобы в случае восстания в бывшей столице как можно быстрее, кратчайшим путем перебросить туда гвардейские полки. Поэтому даже знаменитый торговый город Великий Новгород на озере Ильмень, который в Средние века имел огромное значение в качестве перевалочной базы Ганзы, остался далеко в стороне от новой железнодорожной линии. Николаевская железная дорога78 стала одной из лучших в мире и выгодно отличается от всех построенных в России вслед за ней железных дорог, потому что при прокладке большинства из них качество было принесено в жертву предпринимательским интересам.
Когда я узнал дядюшку, он уже занимал высокое положение в Министерстве путей сообщения. Одной из его обязанностей было сопровождение императора Александра II во время его путешествий по России. Этот добрый и замечательный монарх, отменивший в 1861 году крепостное право в России и всегда благосклонно настроенный по отношению к отечеству моего дядюшки, соединенному с Российской империей лишь личной унией, в своей государственной деятельности в значительной мере опирался на немецко-балтийских и финских дворян. Оценил он также деловые качества и порядочность моего дядюшки и, я бы даже сказал, удостоил его своей дружбы, во всяком случае, благосклонности. Дядюшка Кнут, принадлежавший к финской знати со шведскими корнями, был возведен государем в баронское достоинство.
Когда император в 1881 году пал жертвой покушения нигилистов, на российский трон взошел его сын, Александр III, человек ограниченный, но с сильным характером. Его пагубная националистическая политика в конце концов привела к Первой мировой войне и гибели Российской империи.
Финляндия, несмотря на свою конституцию и особый государственно-правовой статус, тоже подверглась насильственной русификации. И тем не менее дядюшка Кнут верой и правдой служил и новому императору и дорого заплатил за свою верность: сопровождая его во время поездки по Украине, он серьезно пострадал во время покушения на царя на станции Борки. Это произошло, кажется, в 1886 или 1887 году79. В свое наследное поместье Линднес в Финляндии он вернулся с тяжелыми увечьями.
9. Путешествие в Финляндию
Через несколько лет после того, как я принял лакея на козлах за императора Александра II, мне представился случай познакомиться со своими финляндскими родственниками в Линднесе, которые всегда были мне ближе всех остальных. Это было, кажется, летом 1868 года. Бóльшая часть нашего семейства под предводительством дедушки Купфера совершила путешествие в Финляндию.
Сначала мы провели несколько дней в Петербурге, о котором у меня сохранились весьма смутные вспоминания. Больше всего меня поразила там степень избалованности Даниэля Штукена80, сына папиного партнера, мальчика приблизительно одного возраста со мной. В отличие от моих крошечных и неказистых оловянных солдатиков, его игрушечные солдатики были величиной с палец. Мы довольствовались кроликами, а у Даниэля была собственная обезьяна, которая с визгом скакала по комнате и корчила нам гримасы из-под потолка, вскарабкавшись по гардинам на карниз.
Строительство железной дороги Петербург – Гельсингфорс81, которым руководил дядюшка, тогда еще не было завершено, поэтому до столицы Финляндии приходилось добираться по морю. Это плавание по Финскому заливу было первым ярким впечатлением той поездки: все наше семейство, за исключением дедушки, не боявшегося качки, страдало морской болезнью, так что он с нами изрядно помучился. Ему любезно помогал граф Строганов, проявивший особенную заботу обо мне и опекавший меня, как добрый самаритянин.
Наконец впереди показалась наша цель: приветливый город, раскинувшийся на изрезанном бухтами полуострове в окружении множества островов. Не задерживаясь в Гельсингфорсе, мы устремились прямо в Линднес.
С родовым поместьем Шернвалей у меня связаны самые приятные воспоминания. Позже я много раз бывал в Линднесе, и меня всякий раз встречали с сердечной любовью.
Шернвальское гостеприимство дополнялось еще и поистине сказочной добротой нашей тетушки Софи82, жизнь которой я не могу не сравнить с жизнью святой. Любая попытка описать эту удивительную женщину обречена на неудачу: любые слова выглядели бы банальностью. Поэтому я не стану даже пытаться это сделать.
Неудивительно, что и ее дети – Лилли, Мари, Хенрик и Кнут – тоже каждый по-своему были необычайно милы.
Старинный дом привольно раскинулся на берегу озера, принадлежавшего Шернвалям. Позже я увидел это озеро метрах в четырехстах от поместья: оно сместилось в сторону в результате дренажных работ, имевших целью расширение лугов. Дом окружали хозяйственные постройки, кладовые, павильон для гостей и – не могу не упомянуть – домик для отправления естественных надобностей, в необычном обустройстве которого проявилась трогательная забота о разных объемах тела посетителей. Поскольку частым и желанным гостем Шернвалей был дядюшка Шарпантье83, человек необычайной толщины, в упомянутом домике имелось три стульчака разного диаметра: один для нормальных взрослых, второй для детей и третий, огромный, для доброго дядюшки Шарпантье. Об этом дядюшке, которого я, впрочем, никогда не видел, говорили, будто он так толст, что у него уже дважды лопался живот. Поэтому в моем воображении этот дядюшка играл особую роль.
В Линднесе мы в полной мере наслаждались помещичьим образом жизни – бродили по лесу, ловили раков, купались в озере (причем я категорически отказывался купаться вместе со своими прелестными кузинами, которые были старше меня на год и на три года, и вообще с «девчонками»), скакали верхом, дурачились. Все это было чудесно, но самым веселым занятием было вместе с Лилли и Мари гоняться в свинарнике по щиколотку в грязи за хрюкающими и визжащими свиньями. Это было незабываемое время! Однако все кончается, даже длинные российские школьные каникулы.
10. Школьные будни в Москве
Я еще ничего не рассказал о предпринятых моими родителями попытках обучать меня разным наукам. Должен признаться, это будет неприятная для меня исповедь. Впрочем, в свое оправдание могу заметить, что причина тому заключалась не только во мне, но отчасти и в довольно курьезных представлениях о воспитании детей, которые, судя по всему, возобладали в обществе в 60‐е годы, во всяком случае, в России.
Когда мне исполнилось пять лет, у моей дорогой матушки было восемь детей, семеро из которых жили под родительским кровом. Три мои сестры воспитывались дома. Моему младшему брату Вильгельму84 была два года, и мамочка, верно, уже предчувствовала, что аист принесет еще Эмми85. Одним словом, она света белого не видела из‐за своей роли наседки. Чтобы хоть немного облегчить ей жизнь, меня в пять лет отправили в школу.
Директор школы при реформатской церкви господин Керкоф даже набрал ради меня и своего сына Рене отдельный класс, но то ли потому, что он считал нас вундеркиндами, то ли потому, что мой отец переоценил педагогический талант Керкофа, я с первого класса должен был одновременно учиться читать и писать сразу на трех языках: немецком, русском и французском, в дополнение к арифметике и Закону Божьему. И хотя я, как и все мои одноклассники, мог с грехом пополам изъясняться на этих трех языках, все же ожидаемые от меня результаты оказались мне недоступны. Как я ни старался, сколько бы слез отчаяния ни проливал, голова моя решительно отказывалась усваивать всю эту премудрость. Я просидел в первом классе четыре года, так и не добившись ничего, кроме почетного прозвища «старейшины».
В конце концов мой отец пришел к выводу, что, возможно, меня следует перевести в другую школу. Его выбор пал на гимназию Креймана, где преподавание велось на русском языке. В то время она считалась лучшей школой в Москве. В ней я проучился с весны 1870 по май 1874 года и был учеником четвертого класса, когда наша семья переехала в Германию86.
У Креймана я хотя бы кое-чему научился, однако для того, чтобы быть принятым в пятый (!) класс гимназии Витцтума в Дрездене, мне пришлось почти все лето брать частные уроки. Определенную роль во всем этом, по-видимому, сыграл и переход на другой язык.