Завтра были девяностые

Арсов опоздал на полторы минуты, Ирина Зелинка – на шесть. Она уверенно и шумно, не стесняясь гула шагов, прошла через пустое фойе и вошла в канцелярию суда, где её ожидал Арсов.

Арсов узнал её сразу – сероглазую блондинку, олицетворявшую удачное соединение симпатичности и сексуальной привлекательности. Направленность информационно-энергетических всплесков двух толкнувшихся навстречу друг другу микролептонных полей грозила изогнуть составляющие существования их источников.

Подкрашенные утренним впечатлением очертания форм частей тела Зелинки, их пропорциональность, симметричность, грация и ритм движений, эстетичность совокупной цветовой гаммы, привлекательность игры света и тени, приятный для слуха звук голоса – все эти компоненты чувственного восприятия – в разной степени, не поддающейся количественной градации, - на фоне ясного осознания Арсовым противоположности пола Зелинки, усиливали притягательностъ молодой женщины, создавая иллюзию непреодолимости.

Арсов повернул голову в сторону окна и между ветками берёзы увидел дом, балкон, на балконе – молодую пару. Она выдавливала прыщи на его спине, и это обоих очень веселило.

А до наблюдения сцены выдавливания прыщей были «Здравствуйте» и «Добрый лень», «Проходите, садитесь, где вам будет удобно» и «Спасибо... Мне здесь будет очень удобно», «Мы сегодня ехали с вами в одном вагоне» и «Неужели? У вас, очевидно, хорошая зрительная память», «Увы, способен запомнить лишь самые яркие впечатления. Вы закурите?» и «Нет, спасибо. Я выкуриваю лишь семь сигарет в неделю».

- Прежде всего, уважаемая Ирина Степановна, - добавив в голос лёгкости и дружелюбия, Арсов перешёл к официальной части встречи, - я хотел бы узнать ваше мнение о смерти Зудитова. Что вы думаете о причинах его самоубийства? Или полагаете, его убили?

- Нет-нет! – с некоторой экспрессивностью сказала Зелинка. – Конечно, он сам… - И убеждённо (и убеждая Арсова) добавила: - Сам!

- А причины? Зачем он это сделал? Что могло толкнуть на этот шаг? – как бы удивляясь поступку Зудитова, спрашивал Арсов.

- Я думаю… Он, я думаю, разочаровался в жизни, перестал верить, что когда-нибудь будет лучше.

Зелинка говорила осторожно, как человек, ещё не сделавший выбора нужного тона.

- А в чём конкретно, по вашему мнению, он разочаровался? У вас был с ним когда-нибудь разговор об этом?

Арсов сидел удобно и, приглашая собеседницу к длинному разговору, выпускал слова неторопливыми, бережными движениями губ.

- Да нет, я не сказала, что разочаровался он. Просто… жить тяжело. Ведь тяжело же жить. Вы согласны?

3елинка улыбается так, словно речь идёт о погоде и она спрашивает: «Чудесная погода, не правда ли?»

- Но я – не о нас с вами. Я хотел бы, чтобы вы рассказали о нём. – Арсов делает паузу, надеясь внушить женщине мысль о своей терпеливости. – Я просил бы вас быть откровенной со мной, - добавляет Арсов, и Зелинка слышит именно то, что он хотел бы произнести: «Я требую откровенности. И я заслуживаю её».

Максим Арсов, переживающий неделю сниженных жизненных сил, не способный должным образом задействовать глубинный поток сознания, решил всё-таки, что он в состоянии результативно побеседовать с Зелинкой.

- Мне сказали, вы больше других должны знать о Зудитове, - начал Арсов. – Мне даже сказали – прошу меня простить, если это сплетня, - что вы были близки и некоторое время встречались.

- Да это же неправда! – спокойно ответила Зелинка и добавила много лишних слов: - Кто вам мог такое сказать?! У нас никогда ничего не было. Никогда и ничего... Хотя я и нравилась ему. Я знала.

- Он говорил вам об этом? Или писал?

- Нет, он никогда мне не писал, он говорил, когда eщё был жив, - помотала Зелинка головой. Первая часть фразы, состоящая из того же количества слов, что и вторая, была произнесена несколько быстрее второй.

- И как вы к этому отнеслись? – спросил Арсов, незаметно погружаясь в размышления. Ему было о чём поразмыслить.

- Как? Ах, я уже не помню. Ну… – Зелинка сменила позу, расслабив спину и слегка запрокинув голову, словно ей предстояло совершить серьезное усилие над памятью. – Ну… конечно же, я дала ему понять, что он не в моём вкусе, что мне нравится другой. Да и мне действительно в то время нравился один молодой человек! – в заключение воскликнула она.

- А когда, при каких обстоятельствах, Ирина Степановна, Зудитов объяснился с вами?

- Где-то полгода назад тому... Да, в январе. Мы сидели у Бякина. И на кухне... Да, на кухне мы почему-то оказались одни, курили, кажется, ну и он... В общем, стал ухаживать.

- Прошу меня простить, Ирина Степановна, но для меня важны подробности. Если можно, - попросил Арсов и откинулся на спинку стула в ожидании, опустив, правда, голову.

- Если говорить откровенно… - Зелинка усмехнулась, помолчала и продолжила: - Его ухаживания, этакие плебейские, суетливые, даже, я бы сказала, смущённо-суетливые какие-то, у меня лично вызывали раздражение. Простите, но в его возрасте полагается уже не ухаживать, а волочиться. И сразу же сообщать о своих возможностях. Желательно, естественно, умно или хотя бы интеллигентно, что, кстати, по зубам и людям с невысоким коэффициентом интеллектуальности. А он завертелся вокруг меня, прикоснуться боится… А на лице этакая розовая беззаветная восхищённость, как у шестнадцатилетнего онаниста, простите за грубость. И лепечет: «Очаровательная, непредсказуемая...» Женщинам, естественно, нужны такие слова. Но их же, простите, нужно произносить с соответствующим концу двадцатого века отношением к подобным словам! А он лепетал, всегда лепетал, даже когда кричал! Он был приговорён к пожизненному лепету!

Последние слова Зелинка произносила непосредственно в лицо Арсову. Однако, закончив, неожиданно улыбнулась и вновь приняла удобную позу.

Арсов улыбнулся в ответ, как бы осуждая Зудитова и занимая место рядом с нею. Он помолчал, не торопясь сгонять с лица улыбку, потом заговорил:

- Давайте продолжим... Согласитесь, Ирина Степановна, вы не назвали сколько-нибудь существенной причины самоубийства Зудитова, но, тем не менее, убеждены в этом. Отчего вы убеждены, что он не убит?

- Но если бы его убили, то было бы возбуждено дело! Вы согласны? Нас бы всех сейчас... Нас в милицию всех вызывали бы, допрашивали. Так же?

- Признаю, что в ваших словах – огромная сила убеждения, однако, увы, не достаёт убедительности.

- А не пробовали смотреть на смерть Зудитова иначе?

Тональность голоса Зелинки сменилась, и Арсову показалось, что взгляд её стал очень спокойным и жёстким.

- Иначе? – спросил он.

- Как на освобождение от звериных жизненных отношений, от хаоса жизни, который не по зубам комплексующим неврастеникам. И который, между прочим, ими же и создаётся. Не выдержал давления отбора. Ну и Бог с ним! Исчез, превратился в пространство или ещё во что-нибудь, чтобы скорее восстановилось положение идеальной разумности. Для него наша жизнь, всё это, что вокруг, - мир страданий. Такие, как он, уходя, уносят кусочки страдания, приближая всеобщую гармонию.

- А не займёт ли кто-нибудь из нас его место? А каким образом это произошло – всё равно?

- Стал рабом обстоятельств, не смог управлять ситуацией – его вина.

- Но если смерть – результат чьих-то действий? Противоправных, например?

- Ну давайте всех волков расстреляем – они зайцев поедают, - а потом за людей примемся. Одни вегетарианцы останутся. Не так тесно будет.

Полемический запал, тонизировав нервную импульсацию, оживил и омолодил Зелинку, преобразил обычно устало-нежный взгляд скучающе-грустных серых глаз.

И Ирина Зелинка была права. Рвущийся из мира эволюционно возникших и наследственно обусловленных поведенческих структур, из мира рефлексов и эмоций – в неуют смещённого сознания единственный представитель семейства людей человек, хищник, вынужден (под гнётом возрастающих потребностей) отказать другим стабильным единицам, в том числе – животным, в наличии у них способности мыслить и рассуждать, благо речью они не владеют, и обращаться с ними по собственному усмотрению.

Однако Арсову Зелинка казалась не хищником, а… приманкой, скорее. И он, почти не слушая её, думал о том, что, покусав зарумянившиеся мочки её ушей и высохшие губки, он не чувствовал бы себя лежащим в чужой несвежей постели.

Ирина Зелинка, между тем, говорила, что всё нелепое, бесполезное и случайное должно быть отброшено, чтобы под свалкой не было похоронено то, что целесообразно. И это – неотвратимо необходимо. Объём неистраченной энергии страстей велик, однако это не может продолжаться бесконечно долго, стремление к равновесию – вечно.

Арсов посмотрел в окно на бредущую за детской коляской молодую женщину в зелёной кофте и чёрной юбке, бордовых туфлях и голубых носках, и ему подумалось, что рудокопы прошлых веков тачки свои толкали более грациозно. «На свалку везёт», - мелькнуло.

- Теперь понимаю, Ирина Степановна, что беседа с вами будет очень полезна. Полезней, чем мог предположить, - сказал Арсов и предложил: - Расскажите ещё что-нибудь о Зудитове. Что он был за человек? Чем жил? Как относился к друзьям? Как относился к женщинам, к родственникам и просто знакомым?

- Да ко всем относился как обиженный ребёнок, жалкий и беззащитный. Правда, скрывал это. Но всё равно у него был такой вид, словно пятнадцать лет – в одной квартире с тёщей. Знаете, он из тех, кто всю жизнь хотят чего-то доказать. Которые верят, что во всех заложено поровну, что всего можно достичь. Только бы подножки не ставили. И всё рвался в заповедники для привилегированных. А ему бы – тренироваться, простите, в самодисциплине и самоограничении, вырабатывать скромненькие потребности и радоваться солнышку да зелёной травке.

- Что, например, он хотел доказать?

- Да взять что угодно! – Зелинка пошарила вокруг себя взглядом. – В магазине нахамили – подайте жалобную книгу. Мы же не можем мириться с oбщей очередью. Это нас унижает. Пусть – очередь, но – не общая. И, конечно, жильё! Он говорил, что убьёт Обобурова. Проще простого – кричать: реализуйте моё право на жилище! Другие на стройки идут или в сантехники за жильём, в начальники лезут или в постель к начальникам, а таким, как он, просто – за красивые глазки. А тут eщё машина замаячила, приняла реальные очертания, а потом пропала. Это его вообще взбесило.

- Неужели был способен убить Обобурова?

- Обобурова? Вряд ли. Припадки презрения и ненависти, естественно, испытывал, но подсознательно он признавал превосходство Обобурова и им подобных.

- Почему так думаете?

- Однажды он при мне просил закурить у встречных. К молодому мужику чиновничьего вида он обратился на «вы» и начал с «извините», а к мужику в возрасте, но пролетарского вида – на «ты»: «Закурить, мол, не дашь?»

Apcову было грустно, ему вовсе не хотелось щекотать в мозгу Зелинки зону отрицательных эмоций, задавая крутившиеся у гортани вопросы. Однако несколько вопросов он всё-таки не мог не задать. Их следовало задать именно сейчас, хотя Арсов и понимал, что ответы на них он получит позднее.

Человек не может не выбирать. И в этом смысле он обречён на свободу. Если бы это действительно было так! Но Сартр не прав. Мир символов и логики овеществлён и признан миром реальности. Эмоциональные реакции завёрнуты в кокон внешних задержек. Поведение людей ритуализировано. Животных заключают в зоопарки и распинают на аренах цирков.

И никто не знает, когда засмеяться, чтобы повысить содержание адреналина, а когда заплакать, чтобы вывести токсины из организма.

- Он всё-таки проводил вас тогда, Ирина Степановна?

- Нет. Точнее, проводил, однако лишь до трамвая.

- Позднее он возвращался к этому разговору?

- Да, раза два или три. Но я не придавала этому значения. – Зелинка пластичными розовыми пальчиками выловила сигарету.

- А он?

- Как будто. Нo он же взрослый человек, он должен был понять.

- А это правда, что он был избит вашими друзьями? Это было сделано по вашей просьбе?

- Что вы?! – ужаснулась Зелинка. – Я лишь пожаловалась на его навязчивость... некоторую. С ним просто хотели поговорить... А что там… - Зелинка приподняла плечи на вдохе, а на выдохе опустила.

- Вы имена друзей ваших не назовёте?

- Нет-нет. Как-нибудь в следующий раз, - улыбнулась Ирина Зелинка.

7.

Арсов подошёл к квартире убитой в тот момент, когда из раскрытой двери доносился голос диктора, сообщавшего, что водитель кооператива «Курс перестройки» сбил пешехода.

В меньшей комнате, десятиметровой, в которой был обнаружен труп, вывезенный к этому времени в морг, откинув в угол дивана постельное бельё, сидели Бегунок и работник прокуратуры Сялова. Сидели и разговаривали о прочитанном, о политике и экстрасенсах.

Надо сказать, что эти существа задержались в своём развитии на стадии создания социальных теорий, концепций, учений. Оправдывая это необходимостью поисков истины, они – с помощью социальных обобщений и типизации – пытаются отразить действительность. В это вовлечена масса людей. Признавая лишь диалектику страстей и стремлений, способностей и личных качеств, навязанных индивиду организацией общества, но игнорируя психофизиологическую организацию человеческой природы с её наследственностью и космической многосвязью, они создали стройную систему мифов.

Однако я, как уже было сказано, не ставлю своей целью вносить вклад в мифотворчество сообщества этих существ. Поэтому после окончания эксперимента будет произведена дематериализация данного опуса.

И, конечно же, Бегунок и Сялова не могли не коснуться национальных конфликтов последнего времени.

- По телевизору как-то одна девочка сказала, - предварительно хохотнув, сказал Бегунок, - дружба народов у нас сейчас, говорит, обостряется.

У Сяловой имелись проблемы с юмором, но и жизненный опыт имелся. И она, откачнув голову назад, широко улыбнулась.

Полчаса она, громоздкая и некрасивая, слушала Бегунка, вставляла реплики, улыбалась. И всё это время, вовлечённая в сферу его обаяния, пыталась сплести цепочку мыслей, однако разум её оказывался беззащитным перед побочными, неконтролируемыми ассоциациями, и звенья мыслей терялись в структурах разогретого электрическими залпами нервных клеток мозга.

А Бегунок, который привык достаточно высоко оценивать проявления полового влечения самого по себе, без необходимости оправдывать его внешними достоинствами объекта, взглядами, улыбками, болтовнёй, прикосновениями, вроде бы товарищескими, активно нагнетал чувственное напряжение.

- По-моему, не только дружба народов обостряется, - проворчал, входя, Арсов.

- Что вы имеете в виду? – с деланным удивлением спросила Сялова. Однако в мыслях зашедшая действительно очень далеко, смахнуть с лица тень смущения не сумела.

Отвечать Арсов не собирался. «Я уже большой – понимаю». Но это мысленно. И в хмуром молчании замер перед Бегунком: пусть, мол, он теперь отчитается о проделанной работе. Уж больно мало удовольствия помогать бездельникам.

Из комнаты не выветрились ещё конвульсирующие остатки царившей здесь некогда эманации беспомощной, неполноценной, ничтожной натуры, не способной реалистически утверждать себя и отчаявшейся до степени покинутости, отверженности и совершенной безысходности, отягощённой критическим количеством пропущенных моментов выбора, когда уже ничто, никакие петли и скидки, не могли помешать покорно замкнуть личный круг, неизбежный и роковой.

Впрочем, дара ощущать это никому из троих не дано. А вот запах трупа они обоняли. Но все трое были в том возрасте, когда страх смерти испытывают лишь увернувшись от трамвая, боязнь физических страданий приближается, однако ещё далека, а ужас осознания возможности никогда не достичь счастья приобретает зловещие контуры материального субстрата.

Бегунок приступил к сообщению о результатах повторного осмотра квартиры потерпевшей, а Сялова, замаскировав материнской снисходительностью отблески угольков грубо погашенного вторжением Арсова эротического костра, поглядывала на «самодовольного и самовлюбленного дилетанта», отыскивая в его внешности особые приметы. Она неоднократно встречала Арсова, однако сегодня вновь не сразу узнала его, и это ощутимо потревожило её самолюбие. Сяловой не было известно, что с первой встречи Арсова запомнил лишь начальник седьмого отдела УВД облисполкома.

Бегунок сообщил, что шифоньер и секретер в маленькой комнате пусты, дверцы и шифоньера, и секретера были открыты, а в постели обнаружены два волоска: светлый и чёрного цвета, длиной оба пять – шесть сантиметров.

- Откуда? Pubis? – спросил Арсов.

- Да, – ответил Бегунок.

- Потерпевшая?

- Блондинка. Натуральная.

Далее Бегунок сообщил, что в секретере имеется мусор, среди которого внимание привлёк лишь обрывок бумаги со словом «прокурору» в правом верхнем углу. В слове «прокурору» имеется исправление – после второй буквы «р», - поэтому, вероятно, листок был смят и на нём ничего больше не написали. В комнате, кроме всего прочего, имеется одна гантель, вторая, со следами крови на ней, обнаружена работниками саночистки во дворе около мусоросборника. Интересно также то, что в большой комнате, в одном из отделений шкафа, находится несвежее постельное белье. Там же находится и ночная рубашка, тоже несвежая. О потерпевшей Бегунок сообщил, что она работала штукатуром-маляром, с мужем разведена двенадцать лет назад, сын – в армии, дочь учится где-то в институте в другом городе. Мужчин видели, однако имеется ли у неё постоянный любовник, опрошенные не знают. Между ею и соседями отношения были прохладными, так как убитая любила позлословить. Опрошены ещё не все.

- Но – самое главное… Слышишь? – Бегунок, улыбаясь, ждёт, когда интерес Арсова возрастёт до необходимого уровня. – Убийца, а правильнее сказать – убийцы, уже установлены. Не сегодня, так завтра мы их найдем и… - Бегунок, нарциссистски ориентированный, едва ли не по-женски кокетливый, как-то неопределённо манипулирует руками. – Соседка сверху видела, как позавчера из этой квартиры выходили два типа. И ей, этой соседке, показалось странным, что один из них сказал другому: «Да ладно, не закрывай!» Поэтому она и постаралась внимательно их рассмотреть. Одного она уже опознала по фотографии. Это Еропкин, он недавно освободился. А второй, судя по приметам, как считает Понгов, - Александр Мшарин. И сейчас производится отлов этих кадров, злодеев таких-сяких. Вопросы есть? Тебя, вот, ждали, чтобы порадовать.

Бегунок побарабанил пальцами по полировке сапога и легонько, одним нижним веком подмигнул Сяловой, у которой также был вид неожиданно премированного отгулом человека.

- А у вас, я понял, вопросов нет? – Арсов мысленно плюнул в сторону Бегунка, а вот Сялову ему очень хотелось разозлить. Сидит, дура, и млеет возле ёрзающего кобеля. Как же, симпатичный, кудрявый, похожий на Джо Дассена брюнет! К тому же не из тех, что, переспав с дамой, в течение целой недели ходят с расстёгнутой ширинкой. И он спросил: – А дверь всё-таки закрыта была или нет? И откуда стало известно об убийстве?

- Да, дверь они закрыли. Соседка после их ухода толкнула дверь и даже позвонила. Она никому об этом не сообщила – спешила на автобус, чтобы уехать в сад. А сегодня утром кто-то позвонил по ноль – два и сообщил о трупе. Мужской голос. Сказали, что по такому-то адресу находится труп.

- И больше ничего?

- Ничего. Ты квартиру-то посмотришь? Или пойдем?

- Я посмотрю, - ответил Арсов. – Раз уж пришёл, посмотрю. А вы пока прогуляйтесь до почтового ящика, если не трудно. Да не забудьте спросить Еропкина и Мшарина, или как их там, куда они дели ключ от квартиры. Спросите при встрече.

Спустя пять минут Бегунок вставил обнаруженный в почтовом ящике ключ с двумя бородками в дверной замок и принялся вертеть его в обоих направлениях. Затем ключ взяла Сялова и лично убедилась, что замок и ключ имеют самое непосредственное отношение друг к другу.

Осмотрев маленькую комнату, кухню, ванну и туалет, мимо топтавшихся у двери туповато нахмуренной Сяловой и незначительно пристыженного Бегунка Арсов прошёл в большую комнату и приступил к её осмотру. Бегунок и Сялова последовали за ним.

И Арсов не смог отказать себе в удовольствии остановиться, повернуться и серьёзно, неторопливо, не допуская иронических ноток, сказать:

- Уважаемые коллеги! Вы не возражаете против подобного обращения к вам? Уважаемые коллеги, мы с вами не должны забывать положение о диалектическом отрицании как отрицании с удержанием всего положительного, имеющегося в отторгаемом...

- Да кончай ты, Макс! – попробовал, не очень решительно, перебить Бегунок.

- Минутку! Не должны забывать, и потому я прошу вас пройти в туалет и приобщить к протоколу… Где ваши понятые-то? Приобщить прилипшую к унитазу бумажку. На всякий случай. А то мало ли что. Вы, конечно, заметили, что в унитазе кто-то сжёг обрывки бумаги. Но вы, очевидно, не обратили внимания, что один клочок не сгорел – остался. – Арсов готов был признать разговор оконченным, однако заметив, что Бегунок и Сялова продолжают пародировать придорожные столбики, вернулся к своему предложению: - Алексей, возьми это на себя, не побрезгуй. Приклеился он очень удачно, поэтому вряд ли его кто-нибудь сумел осквернить. Разве что члены следственной группы.

Произнеся заключительные слова, Арсов посмотрел на Бегунка. От перемещения взгляда на Сялову он удержался, однако Сялова, тем не менее, глаза опустила.

И последовало приобщение к протоколу осмотра места происшествия обрывка, судя по всему, листка записной книжки. Это была правая его часть, длиной десять сантиметров, а шириной вверху около трёх сантиметров, внизу – один сантиметр. В записях, произведённых пастой синего цвета, почерком, схожим с написанием слова «прокурору», уловить какой-либо смысл не представлялось возможным. Имелись неполные слова, окончания слов и всего лишь несколько слов полных. Было ясно, что строчки – разной длины. Поэтому некоторые строчки обрывка были пусты. Вверху имелось неполное слово «...мунизма», ниже через две клетки – «штаны», ещё через одну – «…терел», вновь через две – «флюиды» и через две клетки – «Я», заключенное в кавычки. Что могло связывать слова «штаны», «флюиды» и «Я», взятое в кавычки? Да ещё что-то там коммунизма в первой строчке (ничего иного в голову не приходило).

8.

Ряды могил начинались в трёх десятках метров за забором кладбища. Справа, у первого ряда, шевелилось несколько десятков человек, однако Арсов и глаз не повернул в сторону мраморно-бетонных сооружений. Он знал: хоронить здесь Зудитова не могли – не для него была оставлена эта полоска земли. Нужно идти дальше, скорее всего – в самый конец этой жалкой овeществлённой дани ориентации людей на достижение бессмертия во славе. Сквозь мерзость запустения, неизбежную, пожалуй, и нормальную, сквозь угнетающие воздействия неумелых могильных цветников, наступая на узлы пространственно-временных координат и погружаясь в зону эмоциональных отношений с усопшими, в сферу личных взаимоотношений со смертью, - не неизбежностью возможной и не возможностью неизбежной, а – неизбежностью.

Он скоро нашёл провожавших Зудитова и стал перемещать взгляд по ряду тревожно-напряжённых лиц, сортируя их обладателей на несколько категорий. Тревожная напряжённость – их временное состояние, и скоро его сменит более привычное состояние напряжённой возбуждённости. А сейчас они, потребители, неповоротливые и прожорливые, как тля, приоткрыли рты и расслабили кисти рук, абстрагировавшись от жевания и хватательных рефлексов, и растерянно поглядывают сквозь мутные стёкла разбуженного страха смерти, боясь нарушить общепринятый ритуал.

И блондин уже здесь, вертит головёнкой. Заметил – успокоился. «Значит, им известно, для чего я приехал», - отметил Арсов.

С суеверием придумавшего погребальный обряд неандертальца посматривая в сторону гроба с телом Зудитова, к холму выброшенной из могильной ямы земли выдвинулся Марсик, мощный и близорукий, как носорог, сурово помолчал, заговорил:

- Друзья, сегодня мы провожаем в последний путь нашего товарища. Как говорят, одного из нас. Он прошёл не длинный путь, и это особенно печально, но путь – достойный. Он отдавал все силы борьбе за права человека, но самому ему сил не хватило – он пал жертвой тоталитарной системы...