Простые истории. Короткие рассказы. Продолжение

Галина Семёновна, так звали нашего учителя русского языка и литературы, была для нас не просто классной мамой, она открывала для нас истинную природу вещей. На первый взгляд она была высокомерной, и очень интеллигентной дамой, начитанной и даже надменной. Но это было видно только с первого взгляда. Мы же с ней проживали, пожалуй, лучшие годы своей жизни. Нам было по пятнадцать, шестнадцать лет. Мы были максималистами и страстными патриотами, часами стоявшими на солнцепёке в день рождения вождя всех народов. Мы готовы были перевернуть весь мир, только чтобы честь нашей школы была не опорочена. Невзирая на время и усталость перевернуть и перетащить тонны металлолома, чтобы его хватило на комсомольский экскаватор с инициалами нашего класса, нашей школы…

О любви, порядочности, человечности мы узнавали не из книжек. Она рассказывала о своей семье, о жизни, о личных переживаниях и проблемах. На своём жизненном опыте она учила нас. Никогда не врать, быть открытым и принципиальным, ответственным, а иногда беспощадным… Именно она приносила нам листочки исписанные мелким почерком. Это были запрещённые стихи Бродского и Есенина, Солженицына и письма академика Сахарова, редкие и неизвестные стихи Маяковского и Пушкина, рассказы Бунина и Набокова. Мы открывали для себя абсолютно другой мир, не социалистический, а реальный, человеческий. Она показывала их не всем, а избранным ребятам, в кого верила, кому доверяла, с кем могла быть откровенна и при этом безопасна…

Это происходило примерно так.

Галина Семёновна просила прийти отремонтировать после уроков дверь в кабинете литературы и врезать замок, называла фамилии, и мы приходили. Сначала дело. Мы врезали замок, чинили парты, девчонки убирали в шкафах, а потом классный руководитель раздавала нам небольшие листочки, сильно потёртые и помятые, видно читанные, перечитанные, а на них очень мелким почерком написано несколько глав А. Солженицына «Архипелаг Гулаг». И мы группами с девчонками и мальчишками за партами с упоением вчитывались в эти непонятные, не совпадающие с линией партии, и с нашим в тот момент пониманием, полностью меняющие наши взгляд на события страницы. Потом бурно обсуждали… Понравившиеся стихи, учили тут же наизусть…

Никто никогда не предал классного руководителя и не обмолвился, что читал, и у кого брал. В те времена то, что показывала и давала нам читать учительница, было под запретом и, конечно, для всех нас, комсомольцев, чревато. Могло полностью загубить её карьеру и перечеркнуть нашу жизнь, но она не могла по-другому, и мы её в этом полностью поддерживали.

Было всякое… Ругались… Обсуждали массовые молодёжные течения… Слушали на классном часе тяжелый рок… И группу Мираж… Смеялись над своими проделками… Но всегда были под защитой невидимой, крепкой, непробиваемой…

А потом был выпускной экзамен по литературе, не ЕГЭ, а реальные вопросы по билетам. И мы, ученики, большой комиссии, состоящих из учителей школы и представителей гороно, рассказывали о наших любимых поэтах и писателях, читали наизусть стихи, а растрогавшиеся педагоги плакали и просили ещё раз продекламировать Есенина или Бунина, Маяковского или Пастернака. Мы были гордыми и счастливыми за прекрасные оценки наших знаний, но по другому и не могло быть…

Всё это было тридцать лет назад… Мы не виделись всё это время, лишь альбом с выпускными фотографиями, который частенько открывал, напоминал о тех далёких счастливых замечательных временах беззаботной, порою парадоксальной, но очень интересной и насыщенной юношеской жизни.

Не стало лучшего представителя нашего прославленного десятого математического класса 1988 года выпуска.