Из записок Лаврентия Берии

© Александр Семёнович Черенов, 2020

ISBN 978-5-0051-9025-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие редакции

«Когда изолировали Берию, он попросил карандаши и бумагу. Мы посоветовались между собой… а потом решили, может быть, у него появились какие-то побуждения рассказать искренне, что он знает о том, в чём мы его обвиняли. Он начал писать записки…» (Воспоминания Никиты Сергеевича Хрущёва).

А что, если Никита Сергеевич ошибся не только с кукурузой и Леонидом Ильичом – и Берия написал не только те записки, которые адресовались «товарищам Маленкову и Хрущёву»?! Тем более что и бумаги, и карандашей, и времени ему хватало?! Оснований исключить такую возможность не больше, чем исключить «постановку суда» над Берией. И редакция приняла решение не исключать такой возможности. Полагая рукопись, оказавшуюся в её распоряжении, достоверной, редакция отнюдь не призывает следовать её примеру. Она рассчитывает лишь на то, что эта публикация, как минимум, вызовет интерес у человека, пытающегося дойти до истины не только своими ногами, но и своими мозгами.

P.S. Редакция честно сознаётся в редактировании отдельных мест без ведома автора. Но как бы мы могли это сделать, не имея «обратной связи»?! Да и редактировали мы не мысли, а только слова… ну, кое-где ещё уточнили и дополнили некоторые цифры. И, потом: частично признаваясь в косноязычии, автор не раз сожалел об отсутствии редактора! Мы расценили сожаление как пожелание – и, вот, «они нашли друг друга»! Да и, что тут такого?! Вон, те же спортсмены или генералы, чьим вкладом в «собственные» мемуары являются только имена на обложке – и ничего: «авторы»! Думается, в свете высказанных соображений, автор не был бы… не будет… не есть в претензии на редакцию… и её редакцию. Может, он уже и одобрил нас.

P.P.S. И ещё: мы публикуем труд Лаврентия Павловича под оригинальным, пусть и не слишком оригинальным, названием. Во вкусах мы «совпадаем» с автором, но уже «с другой стороны». Название «Из записок Лаврентия Берии» верно и в смысле того, что мы… сделали из записок Берии! А мы придали им «товарный вид» и подготовили к «употреблению», не посягая на авторскую манеру и оценку фактов. Если это не благо, то, как минимум, грех средней руки.

Предисловие автора

«Из записок…». Я уже слышу вопрос: «почему так скромно? Почему не развернулся на полноценные мемуары? Или, хотя бы на «Записки»? Материала не хватило или духу?». Отвечаю: материалов – с избытком, хоть конкурс устраивай. И на отсутствие духа не жалуюсь. Но кое-чего действительно не хватает. Только не надо крутить пальцем у виска: не мозгов – времени. А не хватает его по причине «дружков».

Да, уж: «дружки-подельники»!.. За одно только и можно их поблагодарить: за бумагу и карандаши. Снабжая меня, эти умники думали, что в благодарность «дурак» Берия либо начнёт «колоться», либо продолжить валять дурака с «записками старым друзьям» на тему «SOS!». Пусть думают, а я «поваляю дурака» в другом направлении – по линии мемуаров. В этом отношении название «Из записок…» – наиболее точное. Это тот случай, когда форма отвечает содержанию. Ведь Хрущёв с Маленковым думают, что я пишу записки только одного «ассортимента»: им лично. Ну, а я немножко «вышел за рамки»! Так, что, как ни крути – «Из записок…»!

Но времени действительно, не «вагон с тележкой». Время поджимает меня, потому что его поджимает следствие, а уже его – кремлёвские заказчики. Поэтому мне надо стараться. Нам с судьбой надо стараться. Мне – для того, чтобы успеть хоть что-нибудь написать. Ей – для того, чтобы хоть кто-нибудь успел прочитать то, что я успел написать.

Отсюда – цель: смахнуть пот со лба под текст «Ещё одно, последнее сказанье – и летопись окончена моя». Поэтому мне не до развёрнутых воспоминаний – про папу с мамой, про дедушку с бабушкой. Пойди я путём классического мемуариста, мне не дойти и до середины. Значит, остаётся лишь одно: изливать из себя наболевшее, плюя на условности и хронологию. Ведь я взялся за карандаш и бумагу не в контексте установки «бойцы вспоминают минувшие дни», и не для того, чтобы поделиться жизненным опытом с подрастающим поколением.

Так, что, не мемуары это, а, скорее, воспоминания и размышления. Так сказать, «Былое и думы». Мне действительно есть, о чём поразмыслить… пока есть, чем. По причине лимита времени и не самых комфортабельных условий мысли мои – подчас хаотичные и обрывочные. Классические мемуары так не пишутся. Для их написания требуется большой «научный аппарат». Нужно сидеть в архивах, в библиотеках, «перелопачивать» тысячи страниц документов и чужих мемуаров, встречаться с очевидцами, подключать всевозможных помощников к делу сбора материалов и редактирования текста.

А у меня всё – не так. Никого я не подключу, и ничего я не «перелопачу». Потому что сижу я не в архиве и не в библиотеке, а в одиночной камере. Отсюда у меня не может не быть мыслей Екклесиаста: «суета сует, – всё суета». Это я – насчёт перспектив и читателей, и тех, и других – отсутствующих. Ведь «дружки», если и снизойдут, то лишь до первой характеристики!

Зачем же я тогда пишу? Из верности принципу графомана: «Не могу не писать»? Отчасти – да, но по другим соображениям. Я ведь не жду ни денег, ни признания. Хотя бы потому, что не дождусь. Моя судьба после июльского Пленума – дело ясное. Потому, что тёмное. Будь оно хоть чуточку светлее, я бы всё ещё существовал в режиме «надежды юношу питали».

Откуда я знаю о Пленуме? Элементарно: «товарищи» «просветили»… чтобы на душе стало ещё темней. И всё же я пишу: рука сама тянется к огрызку карандаша. Я пишу и буду писать! Лучше, уж, изливаться мыслями, чем слезами! «Рецепт выздоровления»: «чем больше слёз, тем больше облегченья, в слезах и заключается леченье!» – не для меня!

Есть и другое обстоятельств: «audiatur et altera pars». «Да будет выслушана и другая сторона». Ведь мне столько уже «нагрузили», что давно пора «разгружаться» с тем, чтобы «сгрузить» хотя бы лишнее.

Итак, за лимитом времени я опускаю «розовое детство и розоватую юность» (мерси, Остап Бендер!). По этой же причине я буду говорить лишь о том, о чём не могу молчать. О том, что приходит на ум само, без спроса, а не по плану мемуариста. Удивительным образом моё вынужденное желание иногда совпадает с «любопытством» следствия. Ведь я пытаюсь остановиться именно на тех вопросах, которые уже сегодня мне «отгружают составом преступления». Вот их краткий перечень. «Как этот враг народа пробрался в органы» – раз. «Как ему удалось натворить то, что ему удалось натворить» – два. «Как он вредил в годы войны» – три. «Как он злоупотреблял доверием Хозяина» – четыре. «Как он не участвовал в добрых делах» – пять. «Что поделывали его подельники – и что он поделывал с ними» – шесть. Ну, и семь – уже от себя: «как я дошёл до жизни такой». До одиночной камеры, то есть, и не по обвинению в революционной деятельности?

Да, уж, товарищи, не скупясь, поделились со мной «коллективным творчеством»! Поделились так: «чёрное» – достояние Берии, «белое» – «партии и народа», врагом которых и объявлен Берия. Отсюда и семь вопросов. Как будто немного… и много. Каждый – словно кусок жизни. Вспомнить всё трудно. И не потому, что не помнится – иногда и наоборот. Поэтому я не гарантирую последовательности. И освещения всех «тёмных пятен» я не гарантирую. На всех у меня «не хватит батареек». Заодно я не гарантирую «Толстого из Берии»: ну, нет у меня ни талантов, ни времени на «причёсывание»! Поэтому я буду лишь излагать факты такими, какими их представляю. Если не получится удовлетворить чьё-то персональное любопытство, не обессудьте, мои «условно-расчётные» читатели!

Меня не смущает то обстоятельство, что мои воспоминания не дотягивают и до уровня «Записок». Я – не тщеславный мемуарист, ревниво подсчитывающий объём страниц. Напротив, выборочный характер не только позволяет рассказать о главном, но и даёт надежду на то, что хоть что-то из написанного дойдёт до читателя! (Под читателем я понимаю, разумеется, не «кремлёвских книголюбов»).

Вот, если бы мне повезло со временем, я бы смог выйти не только из себя, но и «за рамки». То есть, развернуться по-русски, «во всю ивановскую», даром что я – грузин Лаврентий! Бояться мне нечего, потому что рассчитывать не на что – а там, «за рамками», самый смак! Но, увы!

И «увы» не оттого, что не хватит бумаги или карандашей: «дружки» не пожалели «инструментов» в расчёте на «самодонос». Принадлежности мне выдали под честное слово использовать их строго по назначению. Под честное слово выдать им… честное слово о самом себе!

От слова я, кстати, не отказываюсь. Даже от честного. Только, боюсь, оно выйдет совсем не тем, которого от меня ждут «наверху». Не тем, и не там. Боком, то есть, и не обязательно только моим. Именно потому, что слово – честное! Да и по вопросу «назначения» мы уже разошлись.

Наверно, поэтому меня перестали снабжать «орудием производства»: дошло что-то. А, может, хотят поторопить. Не терпится «друзьям» узнать правду, и уже не обо мне, а о себе. После того, что мне «нагрузили», они едва ли сомневаются в моей верности установке Нерона: «Скажи, кто я – скажу, кто ты!». Именно по этой причине других читателей, кроме них, мой труд нескоро обрящет. Если обрящет. Но, пока есть запас и пока, так сказать, «… свободою горим, пока сердца для чести живы, страницам этим посвятим души прекрасные порывы». Ничего, да? (Я имею в виду себя и декабристов).

Да, не зря сказано: время – деньги. Я даже готов «пойти от обратного»: не время – для денег, а деньги – для времени! Уж, я бы вывернул карманы за пару лишних – и совсем не лишних! – недель! А всё потому, что слишком навязчиво общество Руденко и Ко. Видимо, «там» решили «подпереть „самодонос“ плечами товарищей». Но пока там ждут от меня документа, которым я собственноручно «изобличу себя», я буду «себя изобличать». Только бы хватило времени! Это – заблуждение, что у арестанта его – «вагон и маленькая тележка». Раз на раз не приходится.

В моём случае время – товар дефицитный. То его нет, то оно появляется тогда, когда пропадает настроение. Уж, слишком очевидно проглядывают мои перспективы. В плане их отсутствия. Отсюда и грехи с огрехами: пишется так… как пишется!

Предвижу законный вопрос: как я могу говорить об огрехах, если ещё и не начал «грешить»? Признаюсь: начал. Давно начал. Это вступление я добавил к уже написанным страницам. В три приёма добавил: третий, в котором я признаюсь – не в грехах, а в огрехах! – сегодняшний, от 22 декабря 1953 года. Да, на дворе – уже декабрь, а взяли меня в июне. Так, что изъяны уже «взошли и заколосились». Отсюда и признание в них. Будь я литератором, я бы непременно «причесал» рукопись. Тем более что и времени неожиданно стало больше. Парадокс: всего несколькими строками выше я жаловался на дефицит времени, а теперь меня уже целую неделю не водят на допрос! Странное затишье. Уж, не поручили ли кому-нибудь «представлять мои интересы без доверенности»?

Увы, нет у меня под рукой литзаписчика, а самого Господь не сподобил! Поэтому лучше я потрачу это время на воспоминания. Я пока далёк от того, чтобы повторить вслед за пушкинским героем: «ещё одно, последнее сказанье – и летопись окончена моя». О многом ещё не вспомянуто, много ещё осталось за кадром. Так что, моя летопись ещё далека от конца – в отличие от меня самого. (Опять пустил соплю: «житие мое»! )

Конечно, я – не только не писатель, но и не самый большой грамотей. Не то, что Сева Меркулов. Ну, тот, который Всеволод Рок. Вот, у кого слог! А я – практик. Я больше по части дела, чем слова. Нет, у меня тоже были слова, и не только матерные. Но моя «литературная деятельность» ограничивалась, в основном, резолюциями и указаниями. Так, что – какой я литератор?! Некоторые даже считают, что я без бумажки двух слов не свяжу. Это неверно: я и три могу связать. Точнее, два слова и один предлог. Те, что «для связки слов». Замечание справедливо лишь в части официальных речей. С казёнными фразами у меня действительно беда.

Но воспоминания – это ведь не доклад на пленуме. Так, что, я постараюсь разочаровать своих критиков. И, потом, мне думается, что при всех литературных недостатках, в любых воспоминаниях главное – воспоминания. То есть, факты и их оценка. «Мысли по поводу». И, если автору удастся заинтересовать читателя, не оставить его равнодушным, ему, думаю, простятся шероховатости.

Но и это для меня не главное: «развлекать, поучая» – задача искусства. А для меня главное – оказаться понятым. Для начала, конечно, хотя бы «услышанным»! Я не хочу, чтобы единственным документом, по которому судили обо мне и моей жизни, стал приговор суда. Я нисколько не сомневаюсь в том, что документ будет «живописать» и «изобиловать».

И, если, прочитав эти записки, хоть один человек задумается над вопросом «а был ли мальчик?» и «что там выплеснули вместе с ребёнком?», я буду считать свою миссию выполненной.

И, напоследок: мой труд не претендует на истину в последней инстанции. Это всего лишь мой взгляд на историю. Хотя разве сама история не есть всегда чей-то взгляд на события прошлого?! Как закруглил, а?! Хорошо, что успел записать!

Так, что – с искренним уважением к будущему читателю не из Кремля

Л. Берия,

22 декабря 1953г.

Глава первая

«Время – начинаю про Берию рассказ». Небольшая редакция – и получилось хорошее начало. Спасибо, Владимир Владимирович, за подсказку – дальше я сам! «Хорошее начало»… Да, что хорошего?! Я – о начале… с мыслями о конце! Как подумаю – карандаш из рук валится! Ничего хорошего на ум не приходит, потому что «не приводят»! А тут ещё беспросветность в мозгах: ведь ничего хорошего «не светит»! Как в таких нехороших условиях работать хорошо?! А ведь хорошо надо делать даже нехорошее дело – уж, поверьте моему жизненному опыту! Как творить – не вытворять и не натворять! – когда на уме лишь одно: «Сижу за решёткой в темнице сырой, вскормлённый в неволе орёл молодой»?! Как мыслить, когда все мысли на одну сторону оттого, что тебе «шьют дело» и «лепят чернуху»?!

Только не надо банальностей типа «Не знаешь с чего начать, начни с конца!». Совет не по адресу. Мне ли не знать, с чего начать?! Проблема – в другом: хоть с конца начни, хоть с начала, конец будет один! И уже не у «Записок» – у меня! Да и как начать, когда душа разрывается на части от одной лишь мысли о таком начале?! Поневоле вспомнишь старушку Ягу: «Не ангина у меня, не хвороба: душит бабушку Ягу злая злоба!». Никаких параллелей, но меня душит то же самое. Поэтому начало может быть лишь таким и никаким другим. Спасибо «товарищам» за то, что я начинанию с конца, да ещё «плачем Ярославны». Это они обеспечили такое начало воспоминаниям, и такой конец мне.

И пока не пришёл конец мне – такой финал вероятен, «минимум», на сто процентов – я и начинаю с конца той истории. Конец этой истории писать, увы, не мне. И хоть писать его будут чернилами и на бумаге, но точку поставят прямо на мне. Так, что, пока «там» в моей истории ставят запятые, у меня есть шанс «вспомнить всех поимённо, горем вспомнить своим». А всё потому, что «это нужно не мёртвым, это надо живым». Отсюда какой вывод? Правильно: «К топкам, товарищи! К топкам!»

Владимир Владимирович утверждал, что начинает свой рассказ «не потому, что горя нету более». Не знаю, как, там, Владимир Владимирович, но я начинаю свой рассказ именно потому. Именно потому, что горя нету более. Так и есть… что нет. В смысле: «нету». Потому что наболело так, что прямо… наболело! Ни о чём другом и не думаешь, как о том… о чём думаешь! Все мысли – на одну сторону: «Верить ли глазам и слуху? Не страшный ли сон…?», как говорил один товарищ у Чехова. Как могло случиться то, что случилось?! И опять же из Чехова: «Увы, это не сон, и зрение не обманывает нас!». Человек, одно имя которого заставляло «делать в штаны» министров и генералов, кормит теперь клопов в «одиночке» армейской гауптвахты! Того, кого нельзя было обставить даже в теории, обставили на практике!

Я не оговорился: именно обставили. Обставили в игре, в которой все козыри были у меня на руках! Согласен: в игре случается всякое. Но только не в этой. В этой всякого не должно было случиться. В этой должно было случиться лишь то, что должно было случиться… по моему плану!

По сценарию, написанному мной! Ведь каждая роль – роль каждого – была расписана заранее! Каждый должен был появляться на сцене в своё время и со своим – от Берии – текстом! К этой игре я начал готовиться ещё до финала Хозяина. Он «кончался», а она начиналась! Ещё четвёртого марта, когда мы втроём: я, Хрущёв и Маленков – уединились на даче «для решения оперативных вопросов». Ещё живому Хозяину делали «мёртвому припарки» – а мы уже решали, что и как.

Почему именно мы, и почему именно втроём? Ни первое, ни второе – не вопрос: так исторически сложилось. Такая, вот, «дружба между народов», как говорил Никита. Нас так и считали: «дружки не разлей вода». Хотя, честно говоря, и воды не требовалось. А всё потому, что в политике не бывает друзей. В политике есть только соратники, они же подельники. Вот такими соратниками-подельниками мы и были с Никитой и Егором. Оно и понятно: втроём легче держаться. И потом, нас объединяло ещё одно ценное качество: мы не были ортодоксами типа Молотова и Кагановича. Конечно, всякий по-своему. Но уже на закате Хозяина мы понимали: «Хозяина-бис» не будет. В смысле «второго издания». И не только потому, что так дальше жить нельзя, но и потому, что уже не получится. Для продолжения в том же духе ни у одного из нас не хватило бы… духа. То есть, ни один из нас не тянул на роль Хозяина. Хотя, честно говоря, и не пытался тянуть: эта роль была нам не только не по плечу, но и не по душе. Роль такого Хозяина – обуза и тяжкий крест.

Но, при всём, при том, наверх стремились все. На самый верх. Я имею в виду всех из нашей «троицы». Слава Богу, освобождающихся «от Хозяина» вакансий хватало. Нужно было лишь сделать правильный расчёт. То есть, правильно рассчитать силы и перспективы. Мне казалось, что я верно определился с позицией на доске, и правильно двинул фигуры.

Именно поэтому я предложил Маленкову портфель главы правительства, а Хрущёву стул во главе стола в Секретариате. Сам предложил! Себе же я оставил портфель одного из замов Предсовмина, а уже Хрущёв «догрузил» меня Министерством внутренних дел.

Почему я так поскромничал? Потому что «divide et impera!»: «Разделяй и властвуй!»? Отчасти так. Но больше – потому что хоть и не царём во главе, но «с царём в голове»! Я же говорю: я всё правильно рассчитал… То есть, думал, что правильно рассчитал. Я был уверен в том, что Маленков не потянет Совмин и партию «в одной упряжке», поэтому фактическое главенство Никиты в ЦК вскоре станет юридическим. Да и ход насчёт Совмина был неглупым. Ну, какой из Егора глава правительства?! Он же партаппаратчик чистой воды! Конечно, он может работать и по хозяйственной линии, но только по какой-нибудь одной, да и то «под кем-то». Ну, вот, нет у товарища данных на роль вождя. Не сподобил его Господь. «Ни кожи, ни рожи», хотя рожа – дай, Боже!

Ну, а Никита с его начальным образованием – тем более «командный игрок»». И не я его туда зачислил: он сам себя. Оба моих «друга» хороши лишь как краски на холсте. На «художника» никто из них не тянет. Для этого надо быть Хозяином… или мной. Так я думал тогда, так я думаю и теперь, когда меня обставили, и даже «поставили». Я неправ? Ведь, в конце концов, именно два этих «тюфяка» оказались сверху! И не просто сверху: на мне – светоче и, не побоюсь этого слова, «светильнике»! А ведь я был так уверен в своих расчётах! Под эту уверенность у меня было всё: аппарат, люди, сила. За мозги я и не говорю – это само собой разумеется. Да и «дружки» не подводили: соответствовали отписанным ролям.

Разумеется, товарищеские отношения мы не пускали на самотёк. Поэтому, как и прочие верные «камарады», мы присматривали друг за другом. На языке партийных чиновников это называется «принцип коллективного руководства». Нет, конечно, никому не возбранялось выглядеть хорошо, если только не за счёт другого. Поэтому я не видел ничего страшного в том, что и Маленков, и Хрущёв уже на следующий день от проводов Хозяина стали осуждать «культ личности». Меня вполне устраивало такое их «умеренное реформаторство». Сам я смотрел глубже и дальше вследствие разности наших потенциалов. Даже сейчас, пребывая на нарах, я не отказываюсь от своих взглядов… на «товарищей». Я буквально кожей ощущаю эту разность потенциалов. Значит, обставили меня совсем по другой причине. Ведь обставили?! А, раз так – значит, была причина! Следствие не бывает без причины, и, как диалектический материалист, я не могу этого отрицать!

Вероятно, именно от суммы взглядов и представлений – а «товарищей» и о них – и случилось то, что поэт определил словами «лицом к лицу лица не разглядеть». Я не смог разглядеть лица «товарищей», хотя не только приглядывался, но и приглядывал. Вот оно – следствие «работы на два фронта»: всё время приходилось отвлекаться на конкретные дела. Я реформировал органы, вносил предложения о реформе государства и общества, доказывал, убеждал, «проталкивал». И пока я убеждал «товарищей», «товарищи» убеждали себя и друг друга в том, что я им не товарищ. И я им в этом невольно помогал! В результате, пытаясь расшевелить болото, я расшевелил осиное гнездо!

Конечно, я понимал, что мой «радикализм» уже начинает пугать «соратников». Даже тех, которые – «радикалисты-минималисты»: Маленкова и Хрущёва. Никита и Егор согласны были исполнить соло и дуэтом «Отречёмся от старого мира», но на практике отрекаться от него они и не думали! Заходить так далеко по линии перемен они не хотели и не могли. Как это писал Горький: «… гром ударов их пугает». А все остальные «участники коллективного руководства» – так и вовсе «гагары и пингвины». И это при том, что я старался зарываться по минимуму! Я только «вешками» обозначил свои намерения! Если бы они узнали обо всех моих планах,, их бы кондрашка хватила!.. Хотя, не исключено, что меня она хватила бы прежде – благодаря стараниям «товарищей».

Кстати, насчёт планов. Сейчас мне «грузят» подготовку государственного переворота и захват власти. Это даже не смешно: для чего захватывать власть тому, кто и есть власть?! Ну, честное слово: не собирался я захватывать власть! И не от скромности, а потому, что в условиях «переходного периода» «работа вторым номером» – идеальный вариант. «Вызываю огонь на себя» – это для «ненормальных героев»! А я лишь «вносил предложения для коллективного принятия решений». Я не собирался «копать» под Егора: он и без меня «управился бы с лопатой». Да и он ещё управится – дай срок! Государственных мозгов у товарища нет, прожектов – ещё меньше, а вот, грехов – «выше крыши»!

По совокупности причин я бы не только не стал «толкать падающего», но и протянул бы ему руку помощи и подставил дружеское плечо. Относительно дружеское, конечно: не от большой любви – а по трезвому разумению. Мне Георгий нужен был в качестве проводника моих идей, выдаваемых за плод коллективного творчества. Зачем рубить сук, на котором сам и сидишь?! Это я – о Маленкове и себе, «заговорщике». Меня вполне устраивал такой Предсовмина: без идей, но с амбициями. Идеальный «путепровод», он же «громоотвод».

Сейчас меня обвиняют в том, что я приказал Артемьеву пропустить в Москву дивизию МВД – якобы для штурма Кремля. Ну-у, ребята! Во-первых, не дивизию, а батальон. Во-вторых, не для штурма, а в порядке ротации личного состава. Плановой ротации, то есть, замены уставших товарищей отдохнувшими. Нормальный рабочий процесс. Нет, конечно, элемент демонстрации силы имел место. Но ведь не из своекорыстных побуждений, а для пользы дела! «Для просветления в мозгах». А то в последнее время товарищи стали всё чаще говорить мне «нет». Даже не столько мне, сколько здравым мыслям.

И, что самое интересное: мне они стали говорить «нет», а друг другу «да»! Откуда я это взял? Из песни: «но разведка доложила точно!» В интересах дела я попросил коллег «подключиться к товарищам»… и оказался в курсе отдельных критических замечаний в свой адрес. Эти замечания в тот момент ещё не приняли организованных форм, и я позволил себе преступную халатность: как неисправимый гуманист, отложил решение вопроса товарищей «на потом»! Прямо в духе Христа: «пока братья их, которые будут убиты, дополнят число»! Это вместо того, чтобы немедленно «охватить товарищей участием»! Именно поэтому сейчас клопов давлю я, а не мои «товарищи».

Вот так меня подвело высокое. Не знаю только, какое именно больше: то ли недостаточно высокие достижения науки и техники, размещённые в высоких кабинетах моих высокопоставленных «друзей», то ли слишком высокое мнение о себе на фоне невысокого мнения о других?