Солдаты возмездия. Охота на нацистских палачей

Летом 44-го

Вильнюсское предместье Липувка – сюда из леса за православным кладбищем вышел партизанский отряд Абы Ковнера. По пути к освобожденному советскими войсками за день до того Вильнюсу их нагнала легковая машина. Водитель-красноармеец, выйдя, поинтересовался, кто они такие, обратив внимание на то, что партизаны между собой говорят на идиш, и попросил подождать, после чего вернулся к машине. Оттуда вышли генерал и мужчина средних лет в пальто и берете. Это были командующий 5-й армией, войска которой штурмовали Вильнюс, Николай Крылов, генерал и будущий маршал, и Илья Эренбург.

«Мы все кинулись к ним – ведь это было счастьем увидеть живого “наркома мести”, – вспоминала партизанка Рахиль Марголис. – Эренбург побеседовал с нашими и попросил Крылова сфотографировать его с еврейскими ребятами. Все хотели встать рядом с ним… После их отъезда мы еще обсуждали происшествие, но с кладбища стрелял немецкий миномет, и “обсуждение” прекратилось…» Фотографии вильнюсских партизан обошли весь мир – после того, как Илья Эренбург написал о них в «Правде».

Если партизаны называли Эренбурга «наркомом мести», значит, в лес доходили его статьи-листовки. И наверняка та, что была опубликована в газете «Красная звезда» 24 июля 1942 года: «Убей немца! Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьешь немца, немец убьет тебя… Если ты убил одного немца, убей другого – нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! – это просит старуха мать. Убей немца! – это молит тебя дитя. Убей немца! – это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»

Не только Абе Ковнеру был известен Илья Эренбург, тот тоже слышал про Абу Ковнера – от поэта Авраама Суцкевера, накануне ликвидации гетто ушедшего в леса к партизанам и весной 1944 года отправленного военным самолетом в Москву. Послал самолет в литовские леса за Суцкевером председатель Президиума Верховного Совета Литовской ССР Юстас Палецкис – чиновник и поэт, переводивший его стихи с идиша на литовский.

Суцкевер вспоминал, что на Эренбурга произвел сильное впечатление его рассказ о трагедии литовского еврейства и о сопротивлении в гетто. После этой встречи тот написал рассказ «Смерть героя» – о гибели Ицхака Виттенберга. «Эренбург влюбился, – пишет Суцкевер, – в еврейских партизан-героев».

Ружка Корчак вспоминает о еще одной знаменательной встрече: «Здесь, возле моста на Бялой-Ваке год назад ночью, под проливным дождем проходили последние бойцы гетто, прорываясь в лес, а теперь тут стояла Витка в объятиях плачущего танкиста, солдата Красной армии, родом из Могилева. «Да, да, – плакал он и смеялся, – их бин ойх а ид. А ид!» («Да, да, я тоже еврей!»)

Илья Эренбург

Представьте, этот танкист был не кем иным, как Ионой Дегеном. Немногим позже, в декабре того же 1944 года он напишет бессмертные строки, которые долгое время будут переписывать и передавать устно как стихи неизвестного автора-фронтовика.

Участник боев за Вильнюс 19-летний Иона Деген, родом из Могилёва-Подольского, был не просто «солдатом Красной армии», а одним из советских танковых асов: его экипажем было уничтожено 12 немецких танков и 4 самоходных орудия. Ему тоже запомнилась встречи с еврейскими партизанами. В своей книге воспоминаний он пишет, как увидел рядом со своим танком мужчин в рваной одежде с красными повязками на рукавах, говорящих на идиш. С трудом подбирая слова полузабытого языка, он заговорил с ними. «Боже мой! Они чуть не разорвали меня на куски. Каждый хотел обнять меня. Каждый хотел пожать руку. Мало того, что он командир советского танка, так он еще “а ид”! Мои ребята достали бачок, и мы вместе с партизанами выпили трофейный спирт за встречу, за победу».

Но, может быть, то были другие партизаны? Нет, те самые. 20 лет спустя Деген тайно получил из Израиля книгу о суде над Эйхманом и на одной из опубликованных там фотографий увидел знакомое лицо командира еврейского партизанского отряда. Из подписи к ней узнал его имя – Аба Ковнер.

«Советские солдаты-евреи бродят по улицам в поисках соплеменников, – пишет Ружка Корчак. – Они тоже приходят к нам. Волнуются. Коверкая идиш, рассказывают, что прошли много местечек и городов и нигде не встретили живого еврея».

Откуда на улицах Вильнюса оказалось столько солдат-евреев? Возможно, то были бойцы литовской дивизии (в последующем – 16-й стрелковой), сформированной в начале 1942 года в Балахне на Волге. «В самый разгар войны с немцами Сталин дал приказ прочесать все уголки России и найти литовцев, чтоб создать национальную литовскую дивизию, – сказано в рассказе Эфраима Севелы “Моня Цацкес – знаменосец”. – Как ни старались военкоматы, кроме литовских евреев, бежавших от Гитлера, никого не смогли набрать. Пришлось довольствоваться этим материалом».

Ефим Драбкин (в будущем – Эфраим Севела), в 15-летнем возрасте ставший «сыном полка» в этой самой дивизии, знал, о чем пишет, хотя и немного преувеличивал – евреев в ней было 34 процента, тоже немало. В Литовской партизанской бригаде процент евреев еще больше, что ставило ее штаб в трудное положение при представлении партизан к боевым наградам – в наградные списки евреев старались включать поменьше. Ковнер этим возмутился и на глазах у членов штаба порвал представление его самого к ордену.

Иона Деген

Сразу после прихода в Вильнюс Ковнер вместе с вернувшимися из лесов членами «Хашомер Хацаир» отправился в Понары, второе по величине массовое захоронение в Европе – после Бабьего Яра. Год спустя, в 1945 году, на этом месте возведут памятник расстрелянным в Понарах евреям, на собранные оставшимися в живых деньги. В начале 1950-х, в разгар борьбы с космополитами его снесут, а в начале 1960-х – возведут вновь, с указанием о погибших здесь советских гражданах. К тому моменту убийства нацистами евреев стали представлять как злодеяние против всех советских граждан.

Ничего этого, понятно, Ковнер с товарищами увидеть не могли, в Понарах их ждали разрытые братские могилы с нагромождением трупов, присыпанных известью. Весной 1944 года, перед отступлением, нацисты хотели уничтожить следы массовых убийств, но не завершили начатое по не зависящим от них причинам.

Об одной из этих причин я узнал из мемуаров Хармаца, а тот, в свою очередь, из рассказа Мотла Зейделя. Тот был в числе отобранных немцами в гетто мужчин, которые должны были выкопать трупы расстрелянных в Понарах и сжечь их. Им сказали, что этих людей убили русские, но никто в это не поверил. «Время от времени, – рассказывал он, – мы находили документы, и однажды один из нас наткнулся на документы своей жены и детей». В яме, где работал Мотл, по его подсчетам, было около 22 тысяч тел – примерно пятая часть от всех убитых в Понарах, 70 тысяч из которых были евреями.

На воротах рабочего лагеря в Понарах, куда определили рабочих из гетто, была надпись: «Вход строго воспрещен! Смертельно опасные мины». Как они позже обнаружили, пространство между двумя рядами колючей проволоки и вправду было заминировано. Бежать можно было лишь вырыв туннель прямо из барака. На это ушло около трех месяцев – днем они извлекали из земли и жгли трупы, ночью рыли туннель. Кто чем. Ложками. Или голыми руками. 32 метра в длину, 70 сантиметров в высоту и 60 сантиметров в ширину. В ночь на 15 апреля 1944 года 80 узников сумели проползти по туннелю и выйти наружу, где на них обрушился шквал пулеметного огня. И, тем не менее, 11 человек, и Мотл в их числе, добежали до партизанского леса.

Рассказу Зейделя можно доверять, в июне 2016 года израильские археологи в ходе раскопок обнаружили этот тоннель. А вот то, что рассказывается дальше о дальнейших действиях беглецов в книге Хармаца, вряд ли могло иметь к ним отношение. Хармац сообщает, что «в соседней деревне Канюкай, где местные жители сотрудничали с немцами, эти новобранцы-партизаны, разгневанные увиденным в Понарах, сожгли все дома и убили всех жителей до единого, крича при расстреле: “Это за мою мать, это за моего отца, это за мою сестру”». На самом деле случившееся в деревне Канюкай произошло за три месяца до их побега, в январе 1944 года.

В книге Ружки Корчак этот эпизод упомянут, она пишет, что жители села сотрудничали с немцами, и потому штабом партизанской бригады была предпринята против них операция, в которой участвовали партизаны из разных отрядов, в том числе около сорока еврейских бойцов. «После ожесточенной схватки сопротивление сельчан было сломлено. Партизаны жгли дом за домом, от партизанских пуль погибло много крестьян, женщин и детей. Очень немногим удалось спастись. Село было стерто с лица земли… Многие из еврейских бойцов вернулись на базу потрясенными и подавленными». Германская пропаганда опубликовала фото развалин и тел убитых как доказательство «зверств красных бандитов», а партизаны, в свою очередь, распространили листовку с предупреждением, что всех сотрудничающих с врагом ждет такой же конец.

История расправы партизан над местными крестьянами (всего было убито 46 жителей деревни, в том числе дети) получила известность в середине нулевых. В 2008 году на допрос по поводу предполагаемого участия в убийствах жителей села в прокуратуру Литвы вызвали Фаню Бранцовскую, члена ФПО и соратницу Абы Ковнера, вместе с ним ушедшую из гетто в партизанский отряд. Бранцовская (ей было уже под девяносто) свое участие отрицала, и в итоге все закончилось ничем. Но, как говорится, осадок остался. К тому моменту в странах Балтии изменился нарратив освещения военных событий – возникла теория так называемого «двойного геноцида», фактически приравнивающая действия Красной армии и партизан к нацистам.

Фаня все послевоенные годы работала учителем, а уже будучи на пенсии, до столетнего возраста (она умерла в октябре 2024 года) водила экскурсии по Вильнюсу, где знала каждый камень. В городе, где до 1939 года евреи составляли добрую половину жителей, сохранилась напоминающая о них архитектура, взглянуть на которую изредка приезжают издалека их немногочисленные потомки. Едва ли не во всех старых восточноевропейских городах, какой ни возьми, – Прага, Львов, Краков – дело обстоит примерно так же. Здания-то остались, а их обитатели со всем своим этническим своеобразием исчезли, и в этом смысле названные города – памятники Холокоста в неменьшей степени, чем остатки лагерей смерти.

И еще, забыл сказать, Фаня помогала Илье Эренбургу в создании так и не вышедшей при советской власти «Черной книги», где были собраны документальные подтверждения преследования евреев на оккупированных территориях Советского Союза. Там есть и о Ковнере, и материалы, им самим собранные.

После возвращения из партизанского отряда Аба собирал документы, восстанавливал и систематизировал архивные материалы для Еврейского музея в Вильнюсе, тогда восстановленного и закрытого в 1949 году под предлогом реорганизации. Он и его товарищи пытались собрать все следы литовского Иерусалима – книги и бумаги, спрятанные в гетто.

Выступая в синагоге в еврейский Новый год, Ковнер прочитал вслух написанные им воззвания и куски из боевых приказов подпольщиков: «Мы их нашли здесь, среди пепла».

Ковнер встретился с вернувшимся из Москвы после освобождения Вильнюса Юстасом Палецкисом, просил помощи остаткам еврейского Вильно – в оформлении документов, возвращении жилья, создании общежитий для детей-сирот. Среди немногих выживших оказались те, кто после ликвидации гетто почти год прятался в канализационных трубах, в уверенности, что на поверхности нет уже ни одного еврея.

«Когда погибли 200 тысяч евреев, вся Литва пошла за их имуществом», – говорит литовская писательница Рута Ванагайте, автор нашумевшей в Литве книги «Наши». – «Боже мой, у меня от бабушки есть антикварная кровать и шкаф! Купила ли она их? После этого я не могу ходить в антикварные магазины. Любой литовец должен спросить: откуда у меня дома такие вещи? А золото? Один литовец, который работал в 7-м форде в Каунасе (где расстреливали евреев), после войны 10 лет работал зубным техником. Сколько наших бабушек и дедушек умерли с еврейскими зубами во рту?»

Что же должно было случиться с обычными людьми – не только в Литве, едва ли не во всей Восточной Европе, – чтобы они словно с цепи сорвались и бросились терзать своих же соседей с невесть откуда взявшимся энтузиазмом. С чего вдруг привычная для многих нелюбовь к евреям перешла все мыслимые и немыслимые пределы? Или же все намного проще, и антисемитизм явился лишь поводом для проявления в человеке звериного начала?

«Белоповязочник» (короткое отступление)

Расскажу об эпизоде, о котором я узнал из материалов архивного уголовного дела по обвинению Вацлава Климаса, рассмотренного военным трибуналом Прибалтийского военного округа 18 апреля 1951 года. И еще из видеоинтервью с ним, записанного 58 лет спустя, в апреле 2007 года, и хранящегося в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне.

… На дисплее – пожилой человек в клетчатой рубашке, лысый, остроносый, с тонкими губами. Он у себя дома, лежит на диване и охотно отвечает на вопросы невидимого интервьюера, улыбается, время от времени почесывается. Разговор идет на литовском, рядом со мной у компьютера – переводчица, она уверяет, что переводить его совсем не трудно, ведь речь Климаса, по ее словам, незамысловата и выдает малообразованного человека, простого крестьянина. Из его дела мне уже известно, что он закончил три класса и происходит из крестьян-середняков.

22 июня 1941 года помнит хорошо, это было воскресенье, он пошел в церковь и от священника узнал о начале войны с немцами, потом началась бомбежка. На следующий день в соседнее имение вернулся сын его владельца-помещика Альгирдас Петронис, военный летчик, майор литовской армии. В середине июня вся семья Петронис была выслана в Сибирь, а ему каким-то образом удалось от депортации скрыться. Климасу передали, что Альгирдас хочет его видеть, и он, служивший в литовской армии в чине унтер-офицера, подчинился приказу старшего по званию.

На первом же допросе у следователя Климас показал, что 26 июня был принят Петронисом в «белоповстанческий отряд». В ходе вербовочной беседы он попытался получить взамен какую-то выгоду и с крестьянской хитрецой пожаловался «барину» на то, что у него недавно пала лошадь, и в ответ Петронис, не задумываясь, пообещал новую. Еще он поинтересовался, будет ли у членов отряда какая-то форма. Командир ответил, что у него нет ничего, кроме белых нарукавных повязок с надписью «Литовская военная академия», и такая повязка была немедленно Климасу выдана. Вместе с винтовкой, разумеется, куда ж без нее.

«Белоповязочники» – не только в их глуши, но и в Вильнюсе и Каунасе участников июньских событий тоже должны были распознавать друг друга по нарукавной белой повязке. Все это немного напоминало европейское редневековье (Литва – часть Европы все ж таки), а точнее Варфоломеевскую ночь, во время которой католики, громившие гугенотов, узнавали друг друга по белым крестам на шляпах.

27 июня в составе отряда, взяв выданную ему винтовку, Климас отправился в Интурки (15 км от имения). Отряд арестовал тамошних евреев в количестве 120 человек, их доставили в Роша и, отделив мужчин от женщин, посадили в подвал. Ночевать Климас отправился домой, а вернувшись утром на службу, узнал, что их расстреляли. На следующий день Петронис выстроил отряд в шеренгу и спросил, кто желает принять участие в расстреле женщин и детей, все подняли руку, и Климас тоже. Но в расстреле не участвовал, он лишь копал яму и закапывал расстрелянных.

В последующих допросах Климас делился подробностями происшедшего – как приехали в Интурки, собрали евреев, велели погрузить на подводы свое имущество и отвезли всех в имение Петрониса, а потом погнали туда же принадлежавших им лошадей и коров. Поскольку следствие вменило ему в качестве обвинения, заодно с изменой родине, присвоение чужого имущества, этому эпизоду при допросах уделялось самое пристальное внимание, едва ли не большее, чем соучастию в убийствах. Сам Климас не отрицал, что примерно в те же дни у него появилась лошадь: «Имущество расстрелянных граждан складывалось в сарай, и кто хотел из белолитовцев, тот и брал оттуда различные еврейские вещи». Сам же он себе ничего не взял, только старую лошадь с упряжью, которую ему обещал Петронис. Лошадь держал в своем хозяйстве, она пала в 1944 году. Видно, ему было немного стыдно – брать чужое нехорошо, аморально, а убивать можно.

Следующий эпизод уголовного дела – расстрел в Ионишках в начале июля. Климас на следствии и в суде рассказывал, как все они, «белоповязочники», на велосипедах отправились в Ионишки, как ходили там от дома к дому и арестовывали евреев, а потом заперли в школе, мужчин и женщин отдельно. Вначале, по уже привычному сценарию, на расстрел вывели мужчин, а потом женщин и детей. Расстреливали на берегу большого озера, летчик-пулеметчик Петронис не только командовал расстрелом, но и сам палил из пулемета, остальные – из винтовок. Климас стрелял вместе со всеми, сделал два-три выстрела, кого убил, не знает, «не смотрел».

На самом деле, очень даже смотрел, о чем разоткровенничался во взятом у него спустя полвека видеоинтервью. Не очень охотно, но все же ответил на прямой вопрос интервьюера, убил ли он кого-то – «да, убил пять человек». Сказал, что признается в этом впервые, на суде про то по понятным причинам умолчал. На вопрос, сожалеет ли о случившемся, ответил утвердительно, но, подумав, добавил, что, если бы и не стрелял, все равно ничего бы не изменилось, кто-то это сделал бы вместо него…

По приговору военного трибунала Климас был осужден к высшей мере наказания, но его помиловали и после двух месяцев в камере смертников отправили отбывать 25 лет лишения свободы, а спустя 9 лет досрочно освободили, благодаря «добросовестному труду на благо социалистической родины» – нормы на лесозаводе он выполнял на 140 процентов.

Люблин

Ковнер не сразу решил, что делать после освобождения. И что сказать немногим уцелевшим соратникам. Поначалу он раздумывал над тем, не призвать ли их вступить в Красную армию. Через три дня после освобождения Вильнюса Аба обратился к комбригу Литовской партизанской бригады Юргису с предложением забросить добровольцев из числа партизан-евреев на землю Германии для совершения диверсий. Предложение было отвергнуто. Тогда-то и возникла идея отъезда.

Некоторые из партизан к тому моменту получили престижную работу в новых органах власти, как, например, Иосиф Хармац, занявший руководящую должность в строительной организации одного из вновь образованных республиканских министерств. Тем не менее и он поддался уговорам Ковнера и к нему присоединился – по поддельным документам. Что уж говорить о других его соратниках – соприкоснувшихся с социализмом молодых людях и в нем разочаровавшихся, увидевших неприглядные стороны советской власти.

Правда, у отъезда Хармаца была еще одна причина, которой тот поделился незадолго до смерти с российским переводчиком Валерием Дымшицем, от кого мне она и стала известна. Девушка, с которой Иосиф тогда встречался, мечтала уехать в Палестину, и это обстоятельство сыграло решающую роль в его побеге. На вверенной ему новой властью персональной машине они нелегально пересекли польскую границу, после чего каждый пошел своей дорогой – она реализовала свою мечту, а он примкнул к мстителям.

Скорее всего, Ковнер с его свободным нравом, останься он в Вильнюсе, недолго пробыл бы на свободе. По некоторым сведениям, за ним и пришли, но опоздали – в тот же вечер он, переодетый в форму Войска Польского, сел в поезд, направлявшийся в Люблин.

Оттуда Аба и его товарищи отправились посмотреть расположенный недалеко Майданек и вернулись оттуда не менее потрясенными, чем из Понар. До того они мало что знали о лагерях смерти и системе массовых убийств. В числе наводнивших Люблин беженцев, наряду с бывшими обитателями гетто (прежде всего Варшавского и Вильнюсского), были и выжившие узники этих лагерей. После посещения Майданека литовскими партизанами стала овладевать идея мести, возмездия.

И не ими одними. Участник восстания в Варшавском гетто Кажик Ратхайзер рассказывал, как он и другие бойцы, бежавшие через канализацию, оказавшись в «арийской» части Варшавы, обсуждали, что будут делать после войны. Первое, что им тогда пришло в голову, была месть.

В Люблине идея мести особенно часто возникала в разговорах между виленскими и ровенскими евреями. Ковнер подружился с партизаном из Ровно Пашей Райхманом (в будущем – Ицхаком Авидовым). Польский коммунист, рабочий-текстильщик из Лодзи, будучи солдатом польской армии, принимал участие в обороне Варшавы, перебежал в СССР, в июле 1941 года оказался узником Ровенского гетто. Ему удалось оттуда сбежать и присоединиться к партизанскому отряду Дмитрия Медведева, в составе которого он пустил под откос 11 немецких воинских эшелонов и был награжден медалью «За отвагу».

Обе группы партизан, всего около полусотни – из Вильнюса и Ровно, в Люблине поселились на пятом этаже дома по улице Вышинского, жили своего рода коммуной, спали на двухъярусных кроватях или же по двое в одной обычной. Заселение в одном доме объяснялось не только отсутствием средств, но и соображениями безопасности. Евреи боялись соседей-поляков. Созданный в августе 1944 года Комитет еврейской помощи рекомендовал им не собираться вместе и не разговаривать на улице на идише. Не помогло – за два года в Люблине польскими националистами было убито 118 евреев, в том числе Леон Фельдгендлер, глава подполья в Собиборе, вместе с другими восставшими оттуда сбежавший, но не сумевший дожить до конца войны.

Аба сразу включился в работу по помощи выжившим, нуждавшимся в еде и предметах первой необходимости. Помогли прибывшие в январе 1945 года беженцы из Ташкента, польские евреи, бежавшие в СССР в 1939–40 годах и сумевшие добраться до Средней Азии. «Азиаты», как их называли виленцы, во главе с Мордехаем Ройзманом, научились нелегально пересекать границы, благодаря чему сумели наладить свой теневой бизнес. Они ездили обратно в Советский Союз, скупали там царские золотые рубли, а по возвращении перепродавали их на черном рынке. Этим ловким людям было предложено отдавать часть прибыли в общую пользу, а у тех, кто отказывался, партизаны ее «экспроприировали».