Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей

4

Воздух посвежел, солнце сбавляло свою активность, когда мы в конце концов закончили поиски центра Можайска и могли приступить к отдыху.

– Прикиньте, поистине центр! – с ироническим изумлением воскликнул Дэн. – Тут тебе и гостиница, и Дом культуры, и всевозможные кабаки, и памятники, и тюрьма вот, и церковь. Все под боком. Из церкви в кабак, из кабака в тюрьму…

– У нас в Минусинске тоже почти все в центре. Ну кроме тюрьмы, – вспомнил я.

Первым делом решили проверить, как тут с цивильной выпивкой. Не пить пока, а просто ознакомиться.

Комсомольская площадь – довольно живописное место, если бы не тюрьма с краю и какая-то то ли стройка, то ли заводик за забором из железобетонных плит, откуда поминутно выезжали КамАЗы…

Окружавшие площадь здания в основном невысокие, этажа два-три, каменные, по возрасту – времен Обломова. Среди них кое-где свежие кафе, бары, круглосуточные магазины.

Нам приглянулся бар «Бородино», уютный и недорогой. Борис собрался было выпить наконец-то водочки, но Дэн таинственно предупредил:

– У меня есть лучший вариант, чем батл «Кристалла». Пойдем в спокойное место.

Чуть в стороне от площади – церковь. Не особенно грандиозная, но все-таки притягивающая к себе… Шагали к ней под непрерывные вопросы Бориса:

– Синь, что у тебя есть? А? Да погоди ты, затрахал!.. Зачем мы туда премся? Ты можешь ответить, скотина?! Ну, Синь?..

В ответ тот упорно молчал.

Прочитали табличку возле ворот: «Ново-Никольский собор. Возведен в 1779–1812 годах».

– Хе! – я усмехнулся. – Тридцать с лишним лет строили!

Вместо купола у собора шпиль, вроде как на Петропавловке в Питере.

Дэн перекрестился в воротах и пошел дальше.

– Слушай, с меня хватит! – потерял терпение Борис. – Еще по этаким местам не хватало шлондаться! Я и в Москве даже в Василии Блаженном не был… Надо тебе грехи замаливать, так зачем нас таскать за собой?!

– Ладно, Мускат, не гунди. Вон, смотрите, за собором что, – Дэн махнул рукой, – вид охренительный. И людей никого. Пошли, говорю.

Вообще-то, я согласен с Борисом в данном случае. На

фиг сюда-то забурились? Посидели бы в «Бородине», оттуда, приняв по сто грамм, – устраиваться в гостиницу.

Но Дэн вел себя так странно, будто тащил нас к какому-то кладу. И я двинулся за ним; если он задумал фигню или издевается просто, ему же хуже – мы с Борисом отомстим стопроцентно.

Собор кажется заброшенным. Дверь на здоровенном замке, окна защищены решеткой и жучками сигнализации. Людей поблизости ни души. Правда, рядом с собором еще здание, типа, еще одна церковь. И в ней боковая дверца открыта. Хоть и не похоже, что служба там, слишком тихо.

– Ну, Синь, ты так запарил! – ругался Борис, плетясь сзади. – Полгода с тобой не куражил, и еще бы не надо было… Крайний дебил!..

Дэн молчит, улыбается таинственно и самодовольно: поной, дескать, поной… Что-то скрывает он явно.

Расположен собор красиво, спору нет. На самой кромке крутого склона. Внизу, метрах в пятидесяти, одноэтажные домики, огороды; дальше – перелески, поля серо-желтые, пока неживые. Еще дальше – речка какая-то, полузамерзшая, по берегам белеет лед. За речкой снова поля, холмики, рощи…

Не помню, когда в последний раз видел такое приволье, чтобы горизонт был далеко-далеко, взгляд не упирался в близкий лабиринт зданий, в деревья зеленой зоны, зажатой кишащим машинами и людьми городом… Даже в Коломенском совсем не так.

– Ну и что? – Борис первым подает голос. – Будем теперь стоять и любоваться до понедельника?

– Тут как раз перекурить приятно. – И Дэн присел на остатки кирпичного столба от снесенной церковной ограды.

– Да, перекурим, – согласился я. – А потом надо в гостиницу все-таки.

Борис, расстроенно кряхтя, опустился на корточки:

– Ох, кретины, кретины…

Я закурил «Союз Аполлон», Борис – «Бонд». А Дэн достал из бокового кармашка сумки помятую пачку «Беломора».

Наступал вечер, солнце висело на краю неба. Земля теряла свои небогатые апрельские краски до следующего утра. Зато на рассвете солнце увидит их больше, этих красок, с каждым часом они все ярче, сочнее, богаче. А пока, пока холодало, но холод уже не мертвый, не злой, а скорее освежающий землю после почти жаркого дня.

– Вот и зима кончилась, – лирически вздыхаю я. – Ничего не случилось… Когда-то зимой самое время у меня было рабочее, каждый день красил, рисунков делал штук по пять. А теперь как-то…

– И на хрена ж ты молчал?! – вскрик Бориса; в голосе обида, недоумение. – Целый день пойлом травились, когда у тебя такой колобок! У тебя мозги есть, а?

Точно, у Дэна в руках был баш плана граммов на пять. Этого на неделю хватит, чтоб нам троим в себя не возвращаться, точнее – из себя не выходить, не распыляться в окружающем хаосе… И Дэн только сейчас раскрылся – целый день в кармане таскал. А теперь вот сидел себе на пеньке кирпичном спокойненько и срезал с баша ножом коричнево-зеленую стружку.

– А где б мы стали курить? – отвечает. – На платформе, в электричке? Вот самое достойное место. На думки в пять сек пробьет.

– Нет, Дэнвер, ты глумишься просто, с утра глумишься, – уже миролюбивее ворчал Борис и совсем уже изменившимся тоном, жадной скороговоркой засыпал Дэна вопросами: – А где брал? Почем? Как торкает? Сколько здесь грамм?

Меня же укуриваться не тянет сейчас ни капли. Каждому кайфу, я считаю, свои условия необходимы.

Сейчас, сейчас мне хотелось водки. Снять номер в гостинице, пойти в «Бородино» и жахнуть там как следует. А потом – как-нибудь повеселиться.

Борис подсел рядом с Дэном, наблюдал, как тот не спеша, с любовью, забивает косяк.

– Эх, зря ты не сказал раньше, – досадует. – Я б купил поллитровку пепси. Через бутылочку-то целенаправленней.

– Тебе и так не покажется мало, – хмыкнул Дэн.

Косяк готов. Дэн проглаживает его пальцами, тщательно раскуривает. Сделал пару глубоких тяжек, передал Борису. Тот сосет шумно, чмокая, как печка с открытой настежь заслонкой. Наполнив грудь до отказа, закатывает блаженно глаза… Теперь моя очередь.

Гашиш мягкий, без горлодера, но, сразу чувствую, сильный. Дым горячей змейкой вползает в меня.

Сделали по хапке, потом Дэн дунул нам с Борисом по паровозику, Борис – Дэну. Еще раз прошлись по кругу паровозиком. Теперь от косяка почти ничего не осталось. Добиваем его мелкими затяжками.

– Что, Хрон, слабо так принимаешь? – спросил Дэн после второго пáрика.

А в меня действительно что-то дыма входит всего ничего. Даже обидно.

– Испортил, наверное, легкие «Примой», – отвечаю, выдохнув отработанный кумар из груди. – Иногда просто и дышать тяжело, как будто перегородка там.

Дэн без особого сочувствия покачал головой:

– Хоронить, значит, скоро будем. Ты жене скажи, чтоб на поминки пригласила.

– Скажу…

– Да он на фильтровые перешел, – кивнул Борис на лежащую рядом со мной пачку «Союз Аполлон».

– Да это так, – признаюсь, – ради праздника. Дороговаты для каждого дня.

– А сколько у тебя в среднем выходит в месяц?

Слегка привираю:

– Гм… две штуки выходит… две триста иногда. Смотря сколько точек обойду да как товар в целом реализовывается.

По правде-то получается, у меня зарплата за месяц тысяча шестьсот – тысяча восемьсот. Двух еще не было.

– Нормально, – пожимает плечами Дэн, – а все, свинья, бедным прикидываешься.

– Семья, – говорю, – квартиру снимаем.

Гашиш начинает действовать. Голова становится легкой и чистой; каждая извилина мозга на месте. Тело размягчается, оно, кажется, вот-вот растечется по земле и в то же время может взлететь, как воздушный шар… Борис прилег на траву на склоне, положил руки под голову. Смотрит вдаль, протяжно, сладковато вздыхает:

– Да-а, как писал Ван Гог: «Семья сжирает любые деньги»… Дите-то растет?

– Растет, что ему… Хоть и вижу его по вечерам и в выходные, но мозги успевает высушить… Нет, конечно, и радость доставляет…

– Погоди, подрастет, тогда и устроит тебе истинный Армагеддон.

– Вполне может быть…

Минут пять молчим. Каждый в себе, в своих мыслях. Да и природа подталкивает задуматься.

Тихо так, непривычно тихо. В Москве так и по ночам не бывает, там вечно гул, суета, завывание. Уши привыкли к шуму, им сейчас его не хватает, и в них звенит. Они в этой тишине напряжены сильнее, чем при грохоте, с готовностью хватают любой шорох…

– Красиво, да? – спрашивает Борис.

– Ничего пейзажик.

– А что там за речка?

– Море, – уверенно, с показной серьезностью объявляет Дэн. – Помнишь, Хрон на вокзале про Можайское море гнал. Так вот оно.

Борис не засмеялся, а досадливо сморщился:

– Вот жизнь, бля… Проживешь и моря настоящего не увидишь. Сколько раз собирался съездить в Ялту или в Сочи куда-нибудь, когда возможность была, а теперь… Полтора года без отпуска. И работу не поменяешь, везде прописка нужна.

– А ты без прописки сейчас?

– Ну. Устраивался, была регистрация, но теперь давно просрочена. Вот ожидаю, вдруг проверка – сразу же выпрут. Знаю одну контору, регистрируют, только надо полторы штуки отдать за полгода.

– Что делать, – издевается Дэн, – домой поедешь.

– Хрен на рыло! – Борис сел, резко показал нам средний палец. – Я в прошлом году побывал, смотался в свой Саратов на выходные. Мрак там… Два дня еле выдержал… Если б жил там постоянно – дело одно, а так… Я же до Суриковки в банке работал, кончил три курса финансовой академии, да вот крышу снесло, решил, что художник. Академию бросил, из банка уволился, все связи порвал. Куда там теперь? Все ниши заняты… Может, конечно, ребята пристроят, а может, и пошлют просто…

– Я тоже, – говорю, – думал, что без живописи жить не смогу. С десяти лет серьезно занимался, каждый день. В Москву приехал с таким багажом. Десять холстов приволок!

– Помню, помню, – усмехается Борис. – Развесил в комнате в общаге, думал, все охренеют.

– Да и скажи, не хренели? – Мне становится слегка обидно от Борисовой усмешки. – Ходили как в музей поначалу. Потом уже я сам стал разочаровываться.

– А на меня вы тогда как смотрели! – подключается к воспоминаниям Дэн. – Дескать, левый среди гениев. А оказалось, все левые. Я просто с самого начала знал, что все это шняга, а вы только после диплома…

Борис перебивает:

– В живописи можно добиться чего-то серьезного лишь когда в натуре одной ею живешь. Все остальное как фон чтобы, как придаточное. А если еще и жить хотеть по-человечески более-менее, то живопись сразу… – Борис отмахивается. – Выбирать надо: или искусство, или жизнь.

– Да вообще, – говорю, – почти все гении сифилисом болели. Доказано, что при запущенном сифилисе мозг начинает иначе работать. Вот хотя бы Ницше, тот же Ван Гог, Бодлер, Гоген, Ленин, Блок…

– Зато кончается это параличом и кретинизмом, – усмехается Дэн.

А Борис мечтательно вздыхает:

– Лучше сорок лет гением прожить, чем шестьдесят кое-как.

На дне склона начали горланить петухи один за другим.

– Кур спать сзывают, – говорю.

– Может, еще косячок? – Борис поворачивается к Дэну. – Только-только цепануло вроде – и отпускает.

– Давайте сначала дела устроим с гостиницей, тогда и раскуримся уж как следует.

Я согласен с Дэном. Первым поднимаюсь.

– Вдруг, – говорю, – там номеров нет свободных. Придется думать.

– Да с чего их нет? Кому этот Мухосранск нужен… – Борис тоже встает на ноги, но нехотя, с кислой миной. – Одни мы, как придурки, приперлись. Туристы.

– А что, скажи, здесь плохо?

Снова начинаются препирательства между Борисом и Дэном. Борис вспомнил, что сегодня по телевизору «Секретные материалы», и готов всерьез расстроиться…

Оказалось, в той церквушке, что рядом с Ново-Никольским собором, находится музей. Историко-краеведческий.

Конечно, долго спорили: зайти или нет. Зашли в конце концов. Времени еще всего-то без пятнадцати шесть.

– Вы точно меня затрахать решили, – бормочет Борис. – Какой еще музей, к чертям собачьим!..

После гаша тяжесть в теле. И в голове особенно. Кажется, нечто мягкое, но сильное давит со всех сторон. Приходится ежесекундно сопротивляться давлению, приподнимая ноги для ходьбы, помахивая руками, крутя головой. Но если ногу приподнял, крутнул головой, то боишься, что переборщишь, не рассчитаешь и нога дернется слишком высоко, голова провернется на сто тридцать градусов.

От приятной лени, которая была в нас двадцать минут назад, когда беседовали на склоне холма, и следа не осталось.

– Синь, да почехлили в гостиницу, завтра успеем сюда, – просит Борис, но Дэн не обращает внимания, идет в музей, как баран упрямый.

– Вы к нам? – На пороге очкастая, полная женщина; лицо испуганное, словно мы пришли ее грабить.

– Добрый вечер, – отвечает миролюбиво Дэн. – Музей функционирует?

– А?.. Работает музей, работает.

– Можно ознакомиться?

Женщина долго ищет сначала билеты, потом ножницы, чтоб отрезать нам от общей пачки три штуки. Потом оказывается, что дверь в экспозицию заперта. Находит ключи, отпирает дверь.

– Пожалуйста, проходите.

Музей состоит из одного зала. Раньше, наверное, здесь отпевали почивших можайских мещан, а теперь приспособили под выставку всякой исторической всячины.

Мы не спеша, молча бродим вдоль стендов, осматриваем лежащие и висящие за стеклом экспонаты… Источенные ржавчиной гвозди, топоры, долото «XVIII – нач. XIX в.»; парковая скульптура «Вакханка» с отбитым носом; «Морской пейзаж» неизвестного художника середины прошлого века и современный портрет Льва Толстого «Первые страницы о Бородине», где у великого писателя лицо молящегося баптиста… Самовары, прялка, макет домика Жуковского. Осколки изразцов из Можайского кремля… Короче говоря, все вперемешку, со столетья по нитке, по гвоздику.

Вижу, Дэн скривился недоуменно. Борис откровенно скучает. Мне тоже заинтересоваться нечем, а недоумевать лень. Мысленно превращаю истраченные шесть рубликов на этот псевдомузей в аппетитный хот-дог с кетчупом и горчицей… Да, жутко хочется есть. Это уж как водится, когда гаш отпускает.

– Херня какая-то, – бормочет Дэн, еще раз обводя зальчик изумленными глазами.

Борис точно бы только и ждал таких слов, мгновенно подает голос:

– Что, Синька, насмотрелся? Доволен? Вот всегда так, сначала меня не слушаете, а потом…

Но Дэн и на этот раз его не слушает, быстро выходит вон. Спрашивает с обидой женщину:

– Это и весь музей?

– Да, – бесцветно отвечает та, – вся экспозиция.

– Ну и ну! Такого я еще не видел. Пять гвоздей, две картинки, обломок статуи…

Борис за его спиной иронично хмыкает:

– В этом есть свой шарм, кстати.

Музейный работник начинает нервничать, поправляет очки. Смотрит на нас воинственно.

– Еще и билет – два рубля! – продолжает негодовать Дэн. – И не стыдно… У вас же город чуть не древнее Москвы! Мож-жайск!..

– Все ценные экспонаты в двенадцати километрах отсюда, – наконец не выдерживает женщина, – в Бородине! Здесь музей вообще не положен. Районный центр. И так на энтузиазме, как филиал бородинского…

Тут и меня дернуло встрять. Объявляю:

– В Сибири у нас, тоже в райцентрах, такие музеи! В Минусинске, в Шушенском, даже в Туране занюханном. Просто привыкли все на Бородино сваливать. А у вас же такой город, действительно: и французы, и немцы, и татаро-монгольское иго…

– Э, – отмахивается Борис, – это уже сказки. Не было никаких монголо-татар.

– Как это не было?

– Да так, по новейшим исследованиям. Это просто русские князьки друг с другом цапались, а потом на татар все свалили. Батый, например, князьком был. – Голос у Бориса серьезный, он явно не стебается; даже и ответить ему нечего. – Читали труды Фоменко и Носовского? «Русь и Рим», «Империя», «Новая хронология Греции»? Там доказано с математической точностью, что вся общепринятая хронология – блеф полнейший. До пятнадцатого века вообще все было не так. До книгопечатания… Иисус Христос, например, жил не в первом веке, а в девятом веке истинной хронологии, которую потом похерили.

– Ладно, кончай, Мускат, – потянул его за рукав Дэн. – Пора в гостиницу, а потом бухать.

Но Бориса не остановить. Увлеченно втюхивает нам какую-то свежеиспеченную хрень.

– Не было ни Македонского, ни Чингисхана, ни Тамерлана. Точнее, был кто-то один, а потом, в эпоху так называемого Возрождения, это все рассортировали, поделили. Осада Трои и завоевание крестоносцами Константинополя – тоже одно событие! Понимаете? Во всем фальсификация!..

– Я не понимаю, – внятно сознается музейный работник. – И Наполеона тоже не было?

Борис вздыхает:

– Наполеон-то был. Нес культуру для Европы, дух великой Франции, а его на остров к неграм.

– Пошли, – снова тянет его к выходу Дэн, – надо бухать. Курнем, Мускат…

Борис уже было направился к выходу, но тут женщина, раскачавшись для спора, чуть не вскрикнула:

– А как же сероводородный анализ?! Да есть масса способов определить возраст археологических находок.

– Фигня эти анализы просто-напросто, – Борис презрительно морщится. – Сделайте анализ вот этому стулу, получится разброс в тысячу лет. Смешно доверять анализам. – И он, вспомнив интересное, вновь бешено заверещал: – Уже доказано, что все труды античных авторов – ну, там, Аристотеля, Гомера, Платона – были написаны в эпоху Возрождения. Петрарка был в Риме, когда ни Колизея, ни всех этих дворцов еще не было, они только строились. Он сам выдумал легенду, что Рим был великим городом, а по правде это наступило как раз при жизни Петрарки. И такие факты на каждом шагу…

Никто речь Бориса, вижу, всерьез не принимает. Я – тем более. Стою и хмыкаю. Женщина занялась наведением порядка на столе… И, отчаявшись нас убедить, Борис плюется, выбегает из церквушки-музейчика.

– Книги надо читать настоящие, следить за наукой! – повизгивает. – Еще Ньютон об этом писал хрен знает когда, и до сих пор приходится доказывать!.. Им дали сказочку, а они пятьсот лет в нее верят!

…Гостиница, конечно, убогая. На желающих в ней пожить смотрят как на инопланетян. Да и кто здесь что забыл, в этом беспонтовом городишке…

С большими проволочками нас оформили на сутки и запустили в трехместный номер.

– Ну ничего, – оглядывая его, оценил Борис, – почти как в общаге. Клопов, надеюсь, нет.

Я хмыкнул:

– Какая же гостиница в русской провинции без клопов…

Пожилая унылая горничная принесла белье. Сунула все три комплекта в руки Дэна.

– За семьдесят рублей можно бы и застелить, – пробурчал тот.

Горничная стала еще унылей, ответила кое-как:

– Сейчас ключ принесу. – Вышла.

– Это тебе, Синь, не «Измайлово», – объяснил Борис, понюхал простыню. – Пять лет в шкафу лежало – пылью пропахло.

Помаялись в номере, не зная, что делать. Наполнили графин водой, выпили по стакану. И как только горничная выдала нам ключи, отправились совершать то, зачем забрались в этот Можайск.

5

– Кур-раж-мураж! – провозгласил Борис, завидев на противоположной стороне площади «Бородино». – О, как долго я ждал!

Уже почти стемнело, КамАЗы перестали выскакивать из ворот предприятия или стройки. По тротуарам и прямо по проезжей части не спеша шли люди. Видимо, с наступлением вечера и здесь принято отдыхать.

– Сейчас выпьем по паре стопок, и надо мутить овец, – планирует Дэн, закуривая свой «Пэлл Мэлл».

– А может, лучше по гашу? – Борис вдруг приостанавливается и задерживает Дэна. – Что такое водка, когда гаш есть. И бабы на него лучше клюют…

– На овец гаш изводить?! – возмущается Дэн. – У тебя мозги есть, идиот?

Мне не очень-то в кайф идея Бориса, я уже твердо настроен как следует долбануть. Говорю торопливо и твердо:

– Нет, только водку! Какое веселье от гаша? Воткнется каждый в себя и будет сидеть грузиться. Давайте нажремся, повеселимся!

– Видишь, Мускат, – Дэн пожимает плечами, – Хрон против… Да и надо было тогда уж в номере закумарить. Где здесь-то?..

Борис прямо извивается, понятно, курнуть ему с каждой минутой хочется все сильней и сильней. Чуть ли не визжит:

– Да Хрон и есть Хрон, ему лишь бы залиться! Сейчас купим бутылочку колы, пойдем на то место, где склон. Вытянем по две точки – и самый ништяк! – И тормошит, наседает на Дэна. – Давай!..

– Я укуриваться однозначно сегодня не буду, – заявляю, видя, что Дэн колеблется. – Завтра с утра – другое дело.

Спорим яростно. В основном я с Борисом. Дэн же помалкивает, потягивает свой «Пэлл Мэлл». Наконец устает слушать нас:

– Короче, так: заваливаем в «Бородино», пьем по сто пятьдесят, ужинаем как следует и снимаем овец. А там разберемся, пить дальше или курить.

– Ну я же так не могу, – морщится Борис. – Если уж глотну водки, меня понесет.

– И хорошо, и хорошо! – я радуюсь. – А утром гашем похмельнешься как раз.

Чтоб не мелочиться, Дэн с ходу заказывает пузырь «Праздничной» за пятьдесят рублей, каждому по салатику. Выпив по первой, изучаем меню.

– Гля, даже бифштексы у них есть! Попробуем?

– Жесткие стопроцентно. Последние зубы в них оставишь…

Заказываю тефтели с картофельным пюре, Дэн – бифштекс и рис, а Борис пельмени с кетчупом и вдобавок бутылку кока-колы.

– Вам разлить в бокалы? – осведомляется бармен тихим, но внятным голосом.

– Нет, нет, мы сами! – Борис хватает бутылку, и я вижу, что ему не терпится опустошить ее, прожечь в боковине отверстие и, напустив внутрь гашишного дыма, засосать в себя.

– Ну ты наркот, Мускатыш! – говорю ему.

– Угу, наркот… Уже забыл, когда укуривался. Кокс с герой легче купить, чем гашиш. А как без него? Вся мудрость Востока, да и Запада, последние два века была порождена гашем…

В баре полутемно, столики пусты, кроме одного, где бесшумно наслаждается каким-то вином и друг другом влюбленная парочка.

Под потолком висит телевизор, крутя клип старого, заигранного хита группы «Кренберрис».

– Вот правильная песня, – говорит Борис.

– О чем?

– О зомби. Что человек к двадцати пяти превращается в полного зомби. По юности трепыхаешься, а потом… – И Борис подпевает коротко стриженной, страшноватой девушке на экране: – Им ё хэд, им ё хэд, зомби, зомби…

Распили бутылку, взяли еще по сто грамм.

– Теперь пора овец, – отодвигая пустую посуду, объявляет Дэн.

– Это обязательно!

Встаем, выходим на улицу. Борис поигрывает бутылочкой из-под колы.

– Выкинь, – прошу его. – Ты с ней как бомж конченый.

– Чего?! Ты на себя посмотри, поскоть болотная!

– Я пустые батлы не таскаю.

– Заткнитесь, мудилы! – Дэн одновременно пихает нас обоих. – Вон, глядите вперед.

Там вышагивают две неплохие вроде бы девушки. Фигуры, по крайней мере, что надо.

– Подгребаем?

– Их две всего…

– А сколько надо? Хрон и сам с собой покуражит. Купим ему водяры, пускай в холле заливается.

– Слушай, Мускатина!.. – Борис меня всерьез бесить начинает.

– Ладно, прибавляем газу. – На ходу Дэн оправляется как петух, намерившийся курицу потоптать.

Девушки идут медленно. Мы без особого труда их нагнали.

– Добрый вечер! – улыбается Дэн, заглядывая им в лица.

Я тоже успеваю оценить. Одна, слева, чернявая, ничего, мягко говоря. Я не против… Правда, выше меня на полголовы, но это даже к лучшему, женщину такого роста мне поиметь еще не доводилось.

– Отдохнуть не хотите, девчата? – Дэн завязывает разговор.

– Мы и так отдыхаем.

– Ну поинтересней. В баре вон посидеть, выпить винишка хорошего…

– Соглашайтесь, чего вы! – вставляет Борис. – Гарантируем ослепительную ночь!

– Мы как-нибудь так, – говорит та, что справа, светловолосая и страшненькая; лучше б ее вообще не было.

– Вместе-то интересней, – Дэн подмигивает симпатичной. – А?

Которая справа – морщится:

– Отвалите, парни. У нас тут везде знакомые, так что лучше…

– Ну мы ж по-хорошему.

– Мы тоже…

Останавливаемся, овцы не спеша удаляются по тротуару. На меня вдруг накатывает жуткая злоба.

– Сиповки, блядь! Твари, – говорю им вслед довольно громко.

– Э, – пихает меня Дэн, – кончай. Сейчас в натуре приведут своих гопников…

– А что, я подраться не против.

Борис пугается:

– Иди ты на хрен! Мне рожа для работы нужна… – И видя, что никакие гопники к нам не бегут, снова принимает отвязный вид. – Ну, где оглушительный праздник, афинские ночи?!

– Надо так, – вспоминаю. – Я когда в армейке в увал ходил, в Петрозаводске, так там ленинградцы телок снимали запросто: покажут штамп в военнике, что они из Питера и что, мол, иметь будут в виду насчет жениться, если понравится…

– И как, получалось?

– Еще бы! Клевала каждая третья!

Ну это уж я сочиняю. Видел, что показывали запись о приписке, но велись ли телки на это дело – не знаю.

– Во, у Синьки как раз подходит, – смеется радостно Борис, – регистрация постоянная, холостой. Давай, Синь, начинай.