На черной лестнице (сборник)
- -
- 100%
- +
– Спасибо… спасибо… Только, знаешь, тут нечем помочь. Если бы я его презирала, то смогла бы просто забыть, жить без него, а тут… Ненавижу, да, ненавижу, но так… если он только поманит, я побегу. Чувствую, как идиотка, жду только этого. И в этом самый ужас и есть и безвыходность. А он ведь… он ведь все сделал, чтоб я его презирала, чтоб убедила себя, что он ничтожество, подлец последний… Он когда ведь тогда убежал… я целыми днями и ночами искала, по городу бегала, ко всем долбилась…
– Да, помню, – перебил я. – Ты и ко мне тогда заходила.
– А? – Людмила недоуменно, словно ее разбудили, посмотрела на меня, что-то сообразила и отмахнулась: – Да зачем я тебе это всё?.. Ведь и так всё знаешь… Лучше меня, наверно…
Стало видно, что рассказывать она больше не хочет. Не видит смысла. Но я действительно не знал подробностей их отношений с Игорем…
– Нет, Люд, я ничего не слышал, почти. Правда! Не хотел слушать сплетни. Видел просто, что у вас сначала… ну, роман был, а потом расстались. А подробностей… Да и в театре про это вроде и не говорили особо.
– Ну конечно, – дернула плечами Людмила, – кому интересно! Обычное дело – режиссер с актриской покрутил… Мелочь, чего ж… Было, и проехали.
Это верно замечено: никогда не угадаешь, как женщина к твоим словам отнесется. Вот сейчас Людмила явно оскорбилась, что в театре о ее драме мало судачили и я не в курсе подробностей.
– На каждом шагу такое. Конечно. Но… Но мне-то жить! И вот как мне жить?! – Она уже почти кричала, лицо снова исказилось, стало страшным, морщинистым. – Под-донок!.. Он ведь когда пришел в тот раз, я ведь еще и прощения просила. Так повернул, что я виновата оказалась. Довела его… И… – Судорожно глотнула из стакана морса, выдохнула шумно, как после водки. – И потом, когда спрашивал, я со всем соглашалась, старалась показать, что все мне нравится. А у него опять истерика: «Тебе наплевать! Тебе неинтересно!» И опять дверью хлопнул. У меня приступ… Положили на сохранение. Он прибежал, в слезах: «Людмилка, рыбка моя единственная!» Накупил всяких фруктов, цветы, а потом по несколько дней не появлялся, а если приходил, на пять каких-то минут… И, знаешь, когда меня выписали, пришла домой и чувствую… А мы ведь тогда у него жили, здесь девчонок я из педучилища поселила… Пришла, и вот чувствую – другая женщина ночевала. Ирка эта, как узнала потом… Кажется, никаких вещей, но… Ну, ты понимаешь, как это бывает…
– Могу представить, – отозвался я, наливаясь злостью, желанием пойти и сказать этому Игорьку или лучше дать ему в рожу. – Действительно подлец.
– Сейчас, – перебила Людмила, – дай досказать… Хорошо, что ты зашел, спасибо… я бы с ума здесь свихнулась… И вот когда пришла, он меня так встретил, с такой досадой! Тут же стал намекать, что лучше бы нам пока отдельно пожить. Я старалась его… старалась к нему нежной быть, показать, как люблю, не могу без него. Думала, всё наладится. А вместо этого… А вот скажи, – голос ее изменился, вместо горечи в нем появилось нечто вроде любопытства, – правда, что вот когда женщина слишком к мужчине тянется, у него само собой, даже подсознательно, к ней отторжение?.. Что это, ну… это у мужчин такая физиология. А?
На этот вопрос, неожиданный и сложный, сразу не нашлось, что и сказать. Первой реакцией был вздох, рука сама собой потянулась к шее, потерла ее. А потом я решил признаться. Сказал, глядя в стол:
– Не знаю, Люд. Может, тебе это неправдой покажется, но у меня как-то не очень-то с девушками… – Я замялся, почувствовал, как зажгло щеки; глуповато-смущенно хехекнул, но пересилил себя и продолжил: – Нет у меня такого опыта, поэтому не могу судить… Кажется, встретил бы настоящую – всё бы на свете для нее сделал. А как это на самом деле… черт его знает… Не знаю, Люд. – Поднял глаза.
Она смотрела на меня пристально, с выражением какого-то недоуменного сочувствия. Молчала. Ее взгляд подстегнул говорить дальше:
– Девушки всегда для меня такими казались, неземными какими-то. Вот… не замечала? я даже так, прямо не могу на них… на вас смотреть… Неловко становится. Сейчас тоже… слушать тебя, что Игорь выделывал… Не могу поверить, что так можно.
– Постой. – Людмила нахмурилась, вспоминая. – Но ведь на сцене-то ты… Я сама видела, чувствовала, как ты…
– Ну-у, – это замечание меня чуть не рассмешило, – там по-другому всё. Там не совсем ведь я, там главное – режиссер. Через меня режиссер действует. Меня это давно тяготило, а в Москве… Поэтому и решил с театром завязывать. Хватит этого раздвоения. Всерьез надо жить начинать…
Я замолчал. Достал сигарету и закурил. Людмила сидела напротив и тоже молчала… Вид у нее опять был равнодушный, а за равнодушием проступала неприязнь. Стало ясно – пора уходить. Я отшлифовал в голове сценарий прихода домой, подобрал те слова, какие скажу родителям, объяснения, почему так быстро вернулся; сейчас мне не терпелось действительно начать новую жизнь: представлялось, как я собираю со стеллажа книги по истории, сижу за письменным столом, готовлюсь к экзаменам, и потом, мгновенно перескочив через несколько лет, я увидел себя, едущим в глухое таежное село, чтоб учить там детишек… Может, в этом мое призвание, а я столько лет дурью маялся…
Людмила смотрела в темноту за окном, будто карауля кого-то. Да понятно, она сама сказала, кого ждет каждую минуту и, наверное, никогда не перестанет ждать. Постепенно превратится в сухую костистую тетку, то и дело будет попрекать сына, что растила его одна, любила всю жизнь только его отца… Сейчас она не хочет такой становиться, но неизбежно станет. Потому и боится… И чтобы как-то ее успокоить, поставить оптимистическую точку этого невеселого вечера, я сказал:
– Ничего, Людмила, всё наладится. Жизнь долгая, полосатая…
– Не наладится! – крикнула; в глазах – слезы, подбородок прыгает, губы загнулись книзу. Крикнула и тут же испуганно прислушалась, глядя в сторону комнаты, где спал Мишутка, а потом, убедившись, что сын не проснулся, добавила почти шепотом, но шепотом кричащим: – У меня – не наладится! Ничего не наладится!.. Кто я? Как?.. Мать-одиночка, блин! Дура тупая!..
– Ну успокойся, Люд, – попросил я и услышал в своем голосе досаду; испугался, что это же услышит и она и взбеленится еще больше. Наверное, от испуга взял и предложил: – Слушай, а давай я с ним разберусь! Пусть поймет… Грохнуть его, гада.
Испугался уже и этих слов, успел удивиться, как же это я могу желать зла, да и готов совершить зло по отношению к своему учителю, тому, кто сделал меня одним из известнейших людей нашего городка, но тут же, после этих слов по-настоящему и возненавидел его. Даже внешность… Тонкую, гибкую фигуру, густое каре, острый, длинный, гоголевский какой-то нос; его резковатый, тонкий голос, всегда энергичную, богатую жестикуляцию… Вспомнил, передернулся, как за спасение, схватился за сигарету, судорожно закурил и стал говорить более осмысленно:
– Гад он просто. Гадёныш!.. Давай, Людмила, серьезно обсудим. Зачем он нужен, если от него только зло? Режиссер – ладно, а как человек?.. Он ведь и эту Ирку, которая после тебя, бросил, теперь новая у него опять… Настя. На Джульетту ее дрессирует… А, Люд? Подумай. Мне уже без разницы… Только не думай, что пьяный я – я не пьяный!
Она усмехнулась той своей умудренно-усталой, снисходительной усмешкой, которая меня не раз коробила за этот вечер. Усмехнулась в смысле: что ты, мол, сделаешь?
– А что! – взвился я. – Сначала сказать ему всё, а потом нож в сердце. Казнить его, Люд!.. Гений нашелся… Да говно он, понимаешь!..
– Ну ладно, – в ответ, – хватит глупости городить. Перестань.
– Да не глупости! Он – подлец, а с ними… Знаешь раньше как было? Раньше таких на дуэль вызывали. И это было правильно! А теперь?.. Почему теперь нет дуэлей?.. Вот нет их, и значит – всё можно. Нет! Нож в сердце такому, и… Быстро. Пусть знает, что нельзя так, наказание есть.
– Всё! – Людмила пристукнула кулаком по столу. – Всё, закончили! Поплакались – и закончили.
– Не закончили! Наоборот, кажется, я только сейчас что-то в жизни стал понимать. Кто есть кто, как люди поступать способны… А ведь такого духовного из себя корчит. Ур-род!
– Хватит, я сказала!.. – крикнула Людмила так, будто мои оскорбления летели в нее. – Замолчи и… и всё. – Подождала; я молчал. – Обещай, – заговорила спокойней, – что больше этого касаться не будем. Посидели, поговорили, – в ее голосе послышались слезы, – и надо… дальше надо как-нибудь. – Высморкалась, вытерла лицо платком, громко выдохнула, как бы выдыхая плохое, похлопала высыхающими глазами и наигранно бодро сказала: – А сходи, наверно, возьми бутылочку. Лёгенького вина выпить захотелось что-то. У меня креветки есть. Вот с креветками… И расскажешь, как в Москве там, как что вообще…
– Да хреново там, – я поморщился. – Ничего там не оказалось, чего ожидал…
– Ну вот и расскажешь спокойно. Да? – Людмила поднялась. – А я Мишутку гляну пока. Что-то слишком тихо спит сегодня, страшно даже… Деньги нужны?
– Да нет, спасибо. – Я тоже встал из-за стола. – Деньги есть пока что…
5
Почти одиннадцать, и еще не совсем стемнело, а улицы совершенно пусты. Ни людей, ни машин, даже собак не видно. Мне всегда становилось не по себе, когда видел эти мертвые улицы, мигающие желтыми огоньками светофоры, жуткой была полная тишина, что давила на уши сильнее самого громкого шума – казалось, людей разом собрали и увезли куда-то, и вот я, только что проснувшийся и вышедший из уютной квартиры, теперь семеню по тротуару, не понимая, что произошло, и даже самые легкие шаги разносятся далеко-далеко, выдают меня, и те, что собрали всех остальных, услышали и уже пустились в погоню…
На цыпочках, ссутулившись, чтоб быть незаметней, я двигался к ближайшему магазину, озираясь по сторонам, надеясь и в то же время очень боясь увидеть человека. Полудетская такая игра в страшное, но очень правдоподобная. Слишком правдоподобная.
В кармане лежали сигареты и зажигалка, на плече висела сумка – ее я прихватил по инерции, привык к ней за последние недели, она стала неотъемлемой частью моей экипировки… Я спешил к магазину, но уже знал, что не куплю вино, не вернусь на кухоньку к Людмиле – дальнейшая наша беседа будет настоящим мучением, скрытым за натужными вопросами и ответами, перемежаемыми зевками за стиснутыми челюстями, взглядами искоса на часы… Игорь когда-то объяснял, что в любой пьесе обязательно должны быть завязка, кульминация и развязка. Кульминация находится ближе к концу, почти перед развязкой… Мое предложение убить человека, который испортил жизнь Людмиле и пустил не по тому руслу мою, было, наверное, той самой кульминацией. Затем вот я пошел за вином, но не куплю его, не вернусь; Людмила подождет меня, поволнуется, постоит у окна, а потом ляжет спать – ведь завтра же новый день. Развязка. Конец. Только… а я? Куда сейчас мне? Домой? Хм, вот вваливаюсь к родителям обессиленный, с красными глазами, дышащий перегаром, желающий одного – скорее упасть на родную кровать, а родители, понятное дело, захотят узнать, почему я так быстро вернулся, каковы результаты поездки; я представил их взгляды и словно бы услышал свое малосвязное бормотание… Нет, не надо. Еще рано делать этот последний шаг возвращения. Завтра. Завтра утром. Как бы я приеду на том же поезде, но на сутки позже. И тогда, со свежими силами, окончательно собравшись с мыслями, нажать кнопку звонка… К тому же необходимо додумать, куда делись все мои деньги. Сознаться, что по-дурацки потратил, – обидятся, да и не поймут; соврать, что украли, – боюсь, не поверят, не смогу я это сыграть достоверно…
И еще, еще… Я остановился у облицованного коричневой плиткой крыльца магазина «24 часа», достал сигареты, заглянул внутрь пачки. Три штуки осталось – надо не забыть подкупить… И главное – как все-таки быть теперь с театром, с Игорем?..
Закурил, но дым показался слишком едким, в горле после первой же затяжки сжалось, как бывает, когда тошнит. Неужели похмелье?.. Отщелкнул ногтем уголек, а сигарету сунул обратно в пачку… Конечно, если рассуждать логически, Людмила в общем-то сама виновата в случившемся – нужно голову иметь на плечах. Хотя, хотя после ее рассказа я вряд ли смогу относиться к Игорю как раньше. Если вместо режиссера, руководителя, дирижера видишь бабника, оставляющего по жизни разбитые сердца и потомство без отца, то доверять ему наверняка не сможешь. Доверять в той мере, какая нужна, чтобы создать классный спектакль… После экзамена я уже почувствовал недоверие, усомнился, то ли он делал со мной все последние годы, и появилась мысль бросить играть, уйти, заняться другим, а теперь я стал уверен – нужно рвать с Игорем, забыть о театре. Хорош.
Представилось, увиделось, как наяву: в удобных зеленых креслах сидят зрители. Наблюдают за моей игрой, следят, как я страдаю или веселюсь на сцене, и в то же время шепчутся, не могут дотерпеть до антракта: «А он же, говорят, на учебу ездил в Москву поступать? Так?» – «Да-да, ездил, бедняга». – «И что, не поступил?» – «Естественно! Это он здесь у нас – прима, а там таких на каждом шагу…» И смешки, и перемигивание, и качание головой. И этот шумок растет, растет, и вот заглушает меня, мой монолог… И Игорь стоит за кулисами, наблюдает и тоже качает головой, усмехается…
Вошел в магазин. Продавщица, молодая еще девушка, сонно подала заказанную мной бутылку «Сибирской короны» и пачку «Явы», насчитала сдачу.
– Откройте, будьте любезны, – сказал я, кивая на бутылку и начиная ненавидеть продавщицу за ее сонное безразличие.
Протянула железный крючок с темной, захватанной деревянной ручкой… Пришлось открывать самому…
На крыльце сделал несколько глубоких глотков, огляделся. От пива задышалось легко, будто внутри открылись какие-то клапаны. Воздух вкусный, пахнет разопревшей июльской зеленью, а легкий-легкий ветерок сдувает остатки дневной жары и приносит со степи мягкую свежесть; в такую ночь, наверное, очень приятно и полезно спать под открытым небом… В двух кварталах отсюда – Дворец культуры, там же и наш театр, закрепленные за нами гримерки. Можно вообще-то спокойно перекантоваться там на кушетке, вахтеры пускают в любое время – у нас не редкость ночные репетиции.
Я не хотел, очень не хотел застать там сейчас Игоря. Шел быстро и опасливо озирался: чувство угрозы, опасности, стерегущей в каждом дворе, за каждым тополем только усиливалось… Да, не хотелось больше ни с кем разговаривать, жаловаться и слушать жалобы, тем более выяснять отношения, хотелось просто запереться в гримерке и выспаться, может быть, рано утром посидеть в пустом зрительном зале, пройтись по сцене. Вспомнить остающееся в прошлом, погрустить, укрепиться в своем решении и тогда уж всерьез попрощаться… И в то же время я был уверен, что Игорь в театре, и где-то, глубоко под другими мыслями и желаниями, просил у судьбы нашей встречи, которая поставит точку… Теперь я усмехался тому, с каким жаром предлагал Людмиле разобраться с ним, аж воткнуть нож ему в сердце. Да-а, водка распалила, а пиво теперь слегка тушило, смягчало… Впрочем, нет – насчет того, как я поведу себя с Игорем, если мы сейчас встретимся, еще неизвестно. Может, и выскажу то, что думаю о его отношении к Людмиле и сыну, а если он в ответ начнет что-нибудь… Ладно, посмотрим, не надо загадывать…
Дворец культуры построен в традиционном для восьмидесятых годов стиле. Огромная коробка из бетона, крыша над центральным входом задрана, как околыш на фуражке офицера-щеголя, и на этом загибе мозаичная панорама: множество людей в шахтерских касках, женщины в косынках, античные маски, красное знамя, бегущие школьники с портфелями, ранцами и шарами… По краю крыши надпись из трубочек-ламп «Юность». Часть трубочек давно перегорела, и из этого несложного слова получилось несколько каких-то загогулинок, скобочек, черточек; узнать в них «Юность» теперь нет никакой возможности.
Несколько лет назад во Дворце культуры устроили было ночной клуб, но он быстро закрылся – ходили туда всего несколько человек, известные в нашем городке личности, похожие на новых русских из анекдотов, и их подруги; затраты на аренду, аппаратуру, зарплату персоналу не окупались. О гибели клуба, кажется, никто не жалел – основная часть молодежи не успела отважиться там побывать, а те, кто бывал, до того проводили свободное время в ближайшем к нам более-менее крупном городе Ачинске (до него полтора часа быстрой езды) и после закрытия снова стали летать туда на своих «жигулях» и «ауди»…
В фойе темно, еле различимы висящие в окнах-витринах афиши фильмов, спектаклей, концертов… Я обошел здание, нажал кнопку звонка возле служебной двери, через которую только и входил во Дворец все последние годы. Ожидая, когда откроют, допил остатки пива, бутылку поставил на асфальт, снова позвонил.
– Кто там? – в конце концов.
– Это я!.. – Я почему-то растерялся. – Роман, актер из театра! Можно войти?
– У-у, – то ли одобрительная, то ли недовольная реакция, и щелчки замка.
Дверь открыл пожилой сторож-вахтер. Кажется, Леонидом зовут или Георгием…
– Здравствуйте, – сказал я, входя. – Есть из наших кто-нибудь?
– Е-есть. Сидя-ат… А вы уже, что ли, прибыли?
– Прибыл. – Беседовать с вахтером никакого желания не было, и я пошел в сторону коридора; бросил для приличия: – Спокойной ночи!
– Угу, спокойной, – вздох-ворчание.
Наш режиссер любит сцену. Даже читки проводит в основном на ней, и актеры не сидят, разложив на коленях листы с ролью, а прохаживаются туда-сюда. Игорь следит, вслушивается, что-то записывает в блокноте – наверное, намечает мизансцены, разводы…
Я заглянул в зал. Сцена освещена желтым неярким светом. Искрится в углу черный рояль. На сцене три человека: Саня и Алексей, молодые ребята, не так давно окончившие Абаканское училище культуры, и незнакомая мне девушка. Золотистые, длинные, слегка завитые на концах волосы, тонкое лицо, глаза блестят. Стоит прямо, смотрит вдаль; в длинном светлом платье, сшитом по моде начала прошлого века, кажется очень высокой, напоминает статую. Говорит громко, с надрывной иронией, почти поет:
– Родить ребенка? Благодарю вас, Владимир. У меня уже был однажды щенок от премированного фокстерьера. Они забавны только до четырех месяцев. Но, к сожалению, гадят.
– Развратничайте, – дает нервным голосом реплику Саня, а Алексей в этот момент явно непроизвольно вздрагивает и испуганно смотрит на девушку.
– В объятиях мужчины, – усмехается она, – я получаю меньше удовольствия, чем от хорошей шоколадной конфеты.
Игорь внизу, среди зеленых сидений, напротив девушки. Руки, по обыкновению, скрестил на груди. Не вижу сейчас его глаза, но знаю, уверен: они тоже блестят, он увлечен, заворожен, он сдерживается, чтоб не вступить в диалог с актрисой вместо Сани…
Но вот она сказала последние слова эпизода, ослабила стан, и Игорь тут же очнулся, расцепил руки, привычным движением бросил пряди своего каре с висков за уши.
– Пока что отлично!.. Н-нда… Только… Понимаешь, Светлана… – И принялся объяснять, и голос с каждым словом становился жестче, критичнее: – Последнюю фразу нужно произносить уже всерьез. Тут Ольга все время жеманничает, кокетничает – она не может без этого, это стиль ее поведения. Но вот фразу «А я тщеславна» она говорит всерьез, даже с сожалением. Понимаешь? Она чувствует, что из нее ничего не выйдет: ни матери, ни актрисы, ни любовницы, никого. Ольга – это бабочка, а бабочки долго не могут порхать. И… все-таки она умная женщина, – Игорь снова отбросил волосы, пошел вдоль сидений, – поэтому она ищет смысл своего существования, видит свою никчемность…
Он повернул голову, увидел меня. На лице тут же вспыхнуло недоумение, а затем – радость.
– Оп-ля! – развел руки. – Добро пожаловать!
– Привет, – я заулыбался и пошел к нему.
– Ты откуда свалился? – Игорь обнял меня с какой-то железной тяжестью, которая всегда поражала, не вязалась с его худощавой, почти изможденной фигурой, хлопнул по плечу, отшагнул. – А, герой-любовник?
– Вот, приехал…
– Но-овость… Так, ребята, – Игорь повернулся к стоящим на сцене, – на сегодня, видимо, закончили.
Саня и Алексей бросились ко мне, девушка, кажется, с сожалением стала листать свою роль…
Позволив парням немного порадоваться, поизумляться моему внезапному появлению, Игорь велел им отправляться домой:
– Выспаться надо. Завтра большой день у нас будет. Давайте.
С режиссером они спорить не смели – послушно собрались и ушли. Мы вдвоем уселись в кресла в первом ряду.
– Н-ну, – выдохнул Игорь и с полуулыбкой смотрел на меня, – значит, не приняли?
Несмотря на множество слов, протараторенных только что, когда здоровался, обнимался с парнями, я не успел, да и не решился твердо ответить, поступил в училище или нет. Отделался эмоциональными, но бессвязными междометиями. Теперь же наступил момент признаваться… И я почти уже начал говорить то, что заучил, обкатал, сделал вроде бы правдой – что увидел, как там всё обстоит в Москве, насмотрелся на абитуриентов, на всю эту корыстную суету и умчался обратно сюда; да, я был уверен, что сейчас скажу об этом Игорю, но наткнулся на его взгляд, на его полуулыбку и понял, что он знает, с первой секунды определил, что со мной произошло. И сказал тихонько, жалобно, как получивший двойку школьничек:
– Экзамен по специальности завалил. И сразу уехал. – Вздохнул, помолчал, все-таки решил слегка оправдаться: – Не понравилось мне там. Мерзко как-то…
– Ну и плюнь. На черта тебе надо это училище! Я тогда хотел отговаривать, а потом решил: нужно дать возможность попробовать. Обжечься, так сказать… Запретил бы, ты ведь потом бы всю жизнь жалел, злился на меня… Ничего, Ромка, мы тут с тобой еще такое наделаем! Честно, рад, что все так случилось. Как раз вовремя ты вернулся…
– Подожди, – перебил я, чувствуя, как опять во мне разрастается, растворяя остальные мысли, потребность начать другую, новую жизнь, жизнь без театра, без Игоря. – Подожди… Я вот поговорить хотел с тобой…
– Минуту, – он повернулся к девушке. – Свет, спускайся сюда… Познакомьтесь, – привстал, когда высокая, очень стройная в своем платье, какая-то вся светло-золотистая девушка подошла, – это Роман, мой любимец, главная жемчужина труппы. Ты уже о нем наслышана, думаю?
– Да, – кивнула она, приподняла уголки губ, изображая улыбку. – Очень приятно.
– А это – Светлана Чижаева. Заканчивает училище культуры в Абакане… Ездил туда недавненько, увидел, и – вот… – Игорь с гордостью посмотрел на стоящую перед ним девушку. – Понял, кого ищу. Божьей милостью Мариенгофская Ольга.
– Что?.. Кто божьей милостью? – не понял я.
Игорь глянул на меня с удивлением, а потом спохватился:
– А, ты ведь не знаешь! Я за «Циников» взялся! Не читал? Мариенгофа?.. Потрясная вещь, сейчас особенно – в самую точку. Параллели по всем линиям!
Я заинтересовался:
– Пьеса?
– Нет, проза. Про времена военного коммунизма и начало нэпа. Одни в нищете, другие по ресторанам. И русская интеллигенция посреди этого… За две недели инсценировку сделал, на подъеме… Давно такого вдохновения не испытывал. Светланку увидел, – Игорь снова обвел взглядом девушку, – и засел… В центре – два юных существа. Ольга и Владимир. Они любят друг друга, стараются быть в стороне от ужасов времени… Ольгу вот сразу нашел, почти насильно привез. Теперь она пленница наша! Обещает не убегать, по крайней мере, до осени. Да, Светланка?
Встретившись с ним глазами, девушка неожиданно широко улыбнулась, до розовых десен над ровным рядом белых зубов; я засмотрелся, сдерживая внезапное желание встать, и обнять ее, и погладить языком эти зубы, и зная, что это невозможно – для нее теперь есть только один, кому она позволит себя целовать… Игорь тряхнул меня за плечо, переключая внимание.
– А с Владимиром просто беда… Всех наших перепробовал. Честно сказать – валенки. Сам даже, грешным делом, подумывал взяться. Только… – Он задумался, словно бы снова взвешивая все «за» и «против». – Нет, староват я для юной души… Как говорится, каждому возрасту – свои песни… Правда, Светланка?
Они опять встретились взглядами, но теперь Светлана не озарилась. Просто смотрела на Игоря. Молча… Такое выражение лица и такое точно молчание я видел уже не один раз. Так смотрели на него чуть ли не все девушки, побывавшие в нашей труппе, – смущенно-преданно. И молчали так же, как сейчас эта золотистая: зачем слова, вы знаете, и все вокруг пусть видят, знают, что я с вами, я со всем согласна, всегда согласна. И понимаю, что сейчас вы шутите, Игорь, немножко играете – вам нельзя без этого…
Они смотрели друг на друга, а я на них… Сейчас рубану, что ухожу от него, что больше не чувствую себя актером, а его считаю подлецом, гадом. Напомню, что у него есть сын, Мишутка, что из-за него медленно гибнет женщина. И не она одна. Потащу отсюда эту новенькую, объясню, что и она станет ему не нужна – только сделает дело и попадет в число лишних…
– Свет, принеси роль, пожалуйста. Вон ту, Сашину, – услышал я сквозь свой грохочущий внутри монолог голос Игоря. – Пусть Роман знакомится.