- -
- 100%
- +
К родителям его приводило отсутствие денег, ну и слабое желание помочь по хозяйству.
– О, к нам гости! – кажется, издевательски восклицал отец. – Ну, проходи, рассказывай, как медовый месяц.
«Медовый месяц, – про себя повторял Артем. – Дайте пять тысяч – будет медовый».
Вместе с отцом поставил новый сортир; тупо глядя в яму во дворе, слушал возмущения по поводу того, что Харины не исполнили своих обещаний – ни пилы, ни бревен, а яма, вон, осыпается; печку надо в бане срочно менять, полок новый сколотить, а досок нет подходящих, да и вообще всю бы баню надо новую и хотя бы фундамент дома до осени залить…
– Да, надо, – соглашался Артем, но по-настоящему не верил, что они в силах что-то здесь, среди этого старья, изменить… Над сортиром бились четыре дня, и получился он кривоватым, низеньким, тесным – отец объяснил это отсутствием подходящего материала, но дело было скорее в их неумении строить… М-да, одно дело – сортир, а другое – дом, баня…
Событием для родителей стала покупка щенка лайки у школьного учителя труда. Купили за символические двадцать рублей, специально сучку, на развод, назвали, не выбирая долго, Дингой. Несмотря на щенячьи два месяца, оказалась она уже всерьез злобной, знала свою обязанность охранять территорию внутри ограды, умела отличать своих от чужих. Артема она встречала ворчанием, переходящим в тонкий, но сердитый лай, пыталась схватить за ногу.
– Молодец, Динушка, – хвалил отец и трепал ее за складчатый загривок, – хорошая хозяйка растет.
Понимая, что это глупо, Артем все-таки обижался: «Нашли замену… Теперь и домой не прийти… И там лают, и здесь…» И, вроде бы играя с лайкой, он растравливал ее, чувствительно шлепал по морде, тыкал в бок, подсекал носком ботинка лапы. Динга взвизгивала, отскакивала, но тут же старалась отомстить, с неумелым рычанием бросаясь вперед.
Главное, что тяготило, – конечно, отсутствие денег. Имел бы он деньги… Но о больших деньгах старался и не мечтать – мечты выматывали хуже самой тяжелой работы, – а сотню-другую можно было перехватить лишь у родителей.
Просить Артем стеснялся. Нет, не то чтобы стеснялся, а опасался услышать в ответ что-нибудь резкое и обидное. Видел, как они экономят каждый рубль, надеются обустроиться на этих сотках, только этим, казалось, и живут.
О семейных делах родители с Артемом почти не разговаривали: задавали вопросы, но ответа не требовали – видимо, не хотели услышать его жалобы, боялись сорваться на упреки и запоздалые обвинения. Да и о чем было здесь говорить? Всё ясно и так. Непонятно только, как дальше жить.
– Нам, это, – медленно, с трудом начинал Артем о том, зачем пришел, – нам в консультацию завтра надо. Ну, насчет ребенка… Проверить.
– И что? – понимая, к чему это говорится, все же спрашивал отец.
– Ну, на автобус… денег нет совсем. До города и обратно…
– Что-то часто она в консультацию, – замечала мать. – Не в порядке что с плодом?
– Да не знаю… Но какие-то проблемы. Угу…
На самом деле в консультацию, да и то не в город, а в Захолмово, где было гинекологическое отделение, они ездили всего два раза. А деньги под это Артем брал уже раз пять. Поэтому и мялся, и боялся, отводил глаза.
Просил денег и просто на продукты. Родители ворчали, но все же давали. Он шел в магазин, покупал чего-нибудь вкусного (картошка уже не лезла), точнее, разнообразного. Конфет, вафель, халвы, колбасы, макарон, апельсинов… Увидев это на столе, Георгий Степанович изумлялся: «Праздник, что ль, какой?» – и не стеснялся налегать на деликатесы. Позже Артем стал сразу уносить их во времянку, ел сам и кормил Валю. Она не возмущалась, что не несет продукты на общий стол.
Уже в середине лета, при очередной просьбе дать немного, отец сказал пугающе сухо, что означало – он на грани бешенства:
– Слушай, сын, не пора ли уже, в конце концов, самому подумать, как семью содержать?
Артем сжался, отвел глаза. «Ну вот».
– Я с пятнадцати лет самостоятельно начал жить, в училище поступил, подрабатывал вечерами. Потом завод, потом армия… Ты-то до каких пор в ребеночках будешь ходить? У самого дите вот-вот появится, а всё… – Отец постепенно распалялся. – Что, мне тебя до пенсии твоей, что ли, кормить?! И всех остальных?
– А что делать-то?! – не выдержал Артем, чуть не впервые открыто заспорил с ним. – Где здесь работать? Привезли в… хрен знает куда, и что?!
Увидел побелевшие глаза, замолчал.
– Та-ак, тебя, значит, привезли… Двадцать пять лет человеку! А! – отец усмехнулся, обращаясь к матери и бабке (те подтверждающе покивали). – Привезли его! Валялся потому что в комнате круглыми сутками, вот и привезли. Бездельник ты, вот что. И женитьба тебя не изменила. Другой бы каждый день меня тормошил, чтоб дом строить, семью свою как-то устраивать, а ты…
– Давай строить, – подхватил Артем, – я не против. Давай.
Отец поднялся, быстро ушел в комнату, чем-то громыхнул и вернулся с пачечкой денег. Бросил на стол:
– Вот десять тысяч. Строй. Езжай, покупай кирпич, цемент, доски, железо. Давай строй, а я помогу. – И пальцем подпихнул голубовато-белые бумажки в сторону Артема.
Мать сидела странно тихая, не останавливала беснующегося отца, ничего не предпринимала. «А ведь это ее идея была, сюда нам…» – вспомнил Артем и почувствовал к матери что-то похожее на ненависть; ненавидеть отца боялся.
– Ну что? – И деньги оказались еще ближе к Артему. – Мы с матерью уже старые, мы и тут как-нибудь доскрипим… Строй, переселяй женушку, ребенка. Все в твоих руках.
– Ладно, пойду. – Артем медленно поднялся и, ожидая, что его остановят, потребуют сесть обратно и что-то в итоге решится, пошел на улицу…
«Хорошо, что не курю, – неожиданно порадовался, ощупывая пустые карманы, в которых не было даже мелочи, – а то бы вообще хоть вешайся».
На следующее утро к Тяповым пришел отец. Вызвал Артема. Присели на траву у пруда. Долго молчали, глядя в стороны, за деревню, на покрытые осинником невысокие горы. А может – слепо смотрели, выжидая время.
– Тяжело нам, – хрипнул отец и прокашлялся. – Тяжело, вот и срываемся. С мамой что-то, заметил? На себя не похожа стала… Не знаю, что делать. Тупик какой-то. И сил нет… Думал, переедем, зиму перекантуемся, а по весне начнем. Быстро, дружно. И новую зиму в новом доме встретим. Ну, – вздохнул тяжело и действительно как-то бессильно, – ну что об этом… Я всю ночь не спал, все варианты перебрал. Сегодня с мамой поговорили. Может – ты только правильно пойми, – может, тебе в милицию устроиться? А? Подумай… У меня связи остались все-таки, поговорю. А ты и в армии отслужил, тридцати еще нет. Должны взять. Сутки дежурить, потом двое-трое здесь. Люди так работают… Или общежитие там есть. Может, удастся… Надо как-то из положения этого выходить. Подумай, а?
Артем не знал, что ответить, – предложение было неожиданным и диким. В школе доставалось ему за то, что отец его – мент; только когда Денис вошел в силу, пацаны успокоились… Но это предложение обещало просвет впереди, слабый, правда, но все же… Слава богу, отец не давил:
– Больше ничего пока в голову не идет… Пока – вот, – достал из нагрудного кармана рубахи пятьсот рублей, – держи. Не транжирь только сильно… Сам понимаешь… И завтра приходи пораньше, поедем пиломатериалы заказывать. Что там дальше, а за дом надо браться. Добро?
– Добро, – машинально повторил Артем и, придя в себя, добавил бодро: – Да, конечно. Давай.
Глава двенадцатая
Числа с десятого июля бо́льшая часть деревни целые дни проводила в бору. Сначала брали назревшую в логах жимолость. Те, у кого были мотоциклы и автомобили или был доступ к тракторам, забирались дальше, в отроги Саян, где уже начиналась тайга. Там, по горным ручьям, жимолость росла крупная, тугая. Часа за два ведро можно было набрать.
Вечерами, сигналя, по улицам ездили скупщики, предлагая за ведро сто или сто двадцать рублей. Многие продавали, остальные возили ягоду в город на рынок, торговали там (правда, продать за день не всегда получалось, ягоды было много) по сто пятьдесят – сто семьдесят рублей…
Чуть позже жимолости появлялись грузди. Сначала сухие – ценились они не очень высоко, но лезли из мха бесчисленно, их собирали с радостью: продашь не продашь, но хоть самим в зиму еда. Солили в банках или кадках; были семьи, где только ими от голода спасались… После сухих наступало время настоящих груздей и рыжиков. Эти и на рынке ценились, и скупщики за ними охотились. На грибной сезон отпирали стоящий у магазина сарайчик заготконторы, но принимали там дешево, на вес (килограмм – семь рублей), зато брали и червивые, и изломанные. В заготконтору шли в основном местные алкаши, чтоб заработать на пол-литра, или одинокие старухи.
А к сентябрю поспевала и брусника: в бору – мелковатая, редкая, которую приходилось брать руками; на таежных же прогалинах – рясная, чуть продолговатая, размером почти с горошину. Для такой чуть ли не у каждого был заготовлен гребок: фанерный или жестяной лоток с ручкой, оканчивающийся тесным рядом стальных зубьев, слегка загнутых кверху. Таким гребком чесали брусничник – ягоды и часть листьев ссыпались в лоток, а стебельки проскальзывали меж зубьев. С помощью гребка ведро наполнялось на глазах.
Валентина Викторовна помнила, как отправлялись раньше за брусникой. Транспорта тогда почти ни у кого не было, совхозными тракторами и лошадьми пользоваться боялись, поэтому уходили пешком. Несли на спинах огромные фанерные торбы, брали с собой одеяла и брезент, запас еды. Дня на три – на пять уходили. В то время брусника была одним из способов получить приличные деньги, а сейчас, наверное, даже бо́льшим спасением от бедности, но людей, отваживающихся забираться в тайгу, находилось совсем немного, и в основном пожилые мужчины, еще той закалки. Те, что помоложе, или вообще не ходили на промысел (исключением были грибы – брались легко и быстро при урожае), или ограничивались бором…
На холмах за деревней росла клубника, но ее собирали в основном для себя – было мало, к тому же из-за высокой травы она не вызревала как следует: зеленоватая, водянистая, быстро закисающая – такую на рынок не повезешь. Варили из нее варенье или, у кого сахара не было, сушили, чтоб потом добавлять в чай, начинять пироги. Но это, как говорится, баловство; ценилось же по-настоящему то, что можно было продать.
Жимолость Елтышевы чуть было не пропустили. Занимались сооружением подпола, готовились заливать фундамент. Артем раз-другой обмолвился, что родители Вали собираются за жимолостью, что, говорят, жимолость в этом году хорошая, но на его слова не обратили внимания. Было не до этого…
Потом пришел сват, Георгий Степанович, трезвый, побритый, седовато-пегие волосы причесаны. Заулыбался, увидев во дворе Валентину Викторовну и Николая:
– Здоровенько! – И, проходя мимо «Москвича», погладил-поцарапал крыло шершавой ладонью. – Как оно всё? Кыш, семя крапивное, – отогнал набрасывающуюся на его ботинки Дингу.
– Да так…
Николай как раз сколачивал опалубку, Валентина Викторовна ему помогала, придерживая доску; Артема в этот момент дома не было.
– М-м, – покивал сват значительно, словно услышал важный ответ. – Какая если помощь нужна, говорите без стеснения. Родня все-таки. – Заглянул в обшитую досками-сороковками яму подпола. – Глубо-окий. Правильно… Я вот чего. Ягода ж подошла. Слыхали?
– Слыхали, – в тон ему ответил Николай.
– И как? Ехать-то собираетесь? Добрая жимолость в этот год. Мы тут с моей по оборкам прошли – два ведра надергали. М? А в Саянах вообще кусты все синие – бери не хочу.
И постепенно, словно расшатывая столб, принялся убеждать Елтышевых съездить в тайгу.
– За день ведра по три надергаем. Часть себе – с сахаром перетереть, – остальное на продажу. За сто семьдесят ведро десять литров идет. Куда с добром!
Николай честно сказал, что у него бензин – на дне бака. До Захолмова только доехать. (В Муранове заправки не было.)
– Да? – Сват подозрительно нахмурился. – Ну так поехали заправимся. И завтра утром рванем. Ждать-то нечего – погода вон какая, жарень, истечет жимолость, и ни ягоды, ни денег.
Елтышевы согласились.
Рано утром – солнце только над горизонтом приподнималось – выехали вчетвером. Молодые остались.
– Пускай отсыпаются, – зевнул сват, но его жена тут же привычно стала с ним спорить:
– Я дам спать! А корову доить кто будет? Спать… На том свете выспимся…
– Как у Вали беременность? – оборвала ее вопросом Валентина Викторовна.
– Да нормально. Не жалуется.
– М…
Скорее всего, из-за некачественного бензина «москвич» чихал, что-то где-то пухало, и Валентина Викторовна с замиранием сердца ожидала, что вот сейчас пухнет особенно громко и машина остановится… Не могла забыть одного случая – лет пять назад они с мужем вдвоем поехали за город. Взяли мяса, шампуры, решили пикничок устроить, вспомнить молодость. А вместо этого пришлось чинить карбюратор на пустынном проселке. И комаров как раз туча просто была – Николай копался под капотом, а она махала над ним полотенцем…
Поначалу дорога была хоть в рытвинах, но асфальтированной, затем же, после крошечной деревушки – десяток низких избушек с крытыми толем крышами – под названием Веселые Ключи, началась грунтовка. Сосны сменились елями и лиственницами, мотор «москвича» стал работать надсаднее. Гор, правда, не было, но поверхность земли постепенно становилась выше, выше.
– Во, во! – резко, аж напугал, вскрикнул Тяпов. – Счас свороток направо будет! Не пропусти.
Николай сбросил газ.
– Счас… Сворачивай.
Среди пышных придорожных кустов оказалась еле заметная колея.
– Еще с километр, и – мое место, – сказал сват так, будто открыл великую тайну.
Но километра не проехали – почти сразу начались камни, вымоины, лужи неизвестно какой глубины.
– Здесь на «уазике» только проедешь, – решил Николай и, слегка съехав с колеи, заглушил мотор.
– Да ладно, Михайлыч, дальше можно. Мы тут с Виталькой на «Урале»…
– Ну сравнил – «москвич» и «Урал»… Я поддон пробивать не хочу. Пешком пройдемся…
Из земли выпирали огромные замшелые валуны, а меж ними тесно, будто люди в узких коридорах, торчали хилые ели, суховатые лиственницы и кусты жимолости. Ягоды действительно висело полным-полно, правда, брать ее было неудобно – ноги постепенно затягивало в стоящую подо мхом болотистую грязь, и каждую минуту-другую приходилось переступать. Хорошо, сапоги обули, а то бы…
Георгий Степанович принялся за дело с азартом: как-то одновременно всеми пальцами обеих рук захватывал кусты и сдергивал с них ягоды. Сбрасывал с ладоней в зажатое меж ног ведро.
Он очень быстро набрал – «надергал» – полное ведро и направился в сторону машины. По пути полушепотом, но Валентина Викторовна расслышала, предложил Николаю:
– Может, пропустим пойдем по стопарику? У меня взято.
Николай отказался.
Тяпов так и не вернулся. Его жена сперва ворчала про себя, а потом и обращаясь к Елтышевым:
– Куда его черти-то унесли? Вечно так – начнет и бросит.
Набрав по два ведра, пошли к стану. Георгий Степанович лежал рядом с «москвичом» на сухой кочке. Рядом – пустая бутылка, объеденная, без корок, булка хлеба.
– Да что ж это такое?! – мгновенно обозлилась Тяпова. – Ты чего нажрался опять?! Идиот…
И, бросив ведра, – чудом они не опрокинулись, – стала трясти мужа, тянуть за волосы вверх. Георгий Степанович мычал и отмахивался.
– Ну пускай он спит! – не выдержала Валентина Викторовна. – Что уж теперь…
– У-уй, идиот несчастный. – И напоследок Тяпова ударила его кулаком по голове; Георгий Степанович повалился обратно на кочку.
Съездили в целом удачно. Каждый, не считая так и не протрезвевшего свата, набрал по четыре ведра. Вернулись в деревню еще засветло.
На следующее утро, только сели перебирать жимолость, снова появился Георгий Степанович. Бодрый, деятельный.
– Ну, чего решили?
– В смысле?
– Да с ней, – кивнул на ягоду.
– Перекрутим с сахаром.
– Да куда столько-то?! Литров десять в зиму за глаза хватит. Не картошка же… Повезли, Михайлыч, продадим. А? – Тяпов по-приятельски подтолкнул Николая. – Какая-никакая, а денежка.
Елтышевы запротестовали было – ехать торгашами на рынок казалось унизительно, – но Тяпов продолжал убеждать и убедил… Все-таки триста рублей – это четыре мешка цемента…
Николай пошел выгонять машину. Валентина Викторовна надела свой выходной костюм.
…Потом, когда уже ничего нельзя было вернуть, изменить, она часто задумывалась, пытаясь определить, в какой момент началось это, не внешнее (внешнее началось давно, с ареста Дениса), а внутреннее сползание на дно жизни; когда моральные нити стали рваться одна за другой и недопустимое ранее стало допустимо, и в итоге допустимо стало всё… Да, чертой стал тот день. По крайней мере, для нее.
У Николая машина не завелась, и он, тыркая ключом зажигания, выскакивая из кабины, что-то поправляя, подчищая отверткой то ли в карбюраторе, то ли в стартере, громко, кажется впервые не стесняясь посторонних, матерился… Потом появились Тяповы, узнали, что «москвич» не заводится, решили ехать на автобусе. Валентина Викторовна увидела виноватые глаза мужа, сказала: «Что ж, я с ними». Обернула ведра наволочками, и побежали.
На остановке толпилось человек двадцать. В основном женщины с ведрами. Муж помог ей забраться в салон, чуть ли не через головы передал ягоду. Валентину Викторовну не возмущали ни тычки, ни грубости женщин – всё происходило словно бы во сне.
В давке, оберегая каждая свои ведра, доехали до города. Только двери «ПАЗа» открылись – ринулись наперегонки на рынок.
Рынков в городе было несколько, но по традиции большинство жителей делали покупки на центральном – между автовокзалом и телецентром. Туда же стремились и торговцы.
Для частников были отведены несколько рядов железных прилавков. Зимой и ранней весной ряды эти пустовали или их занимали продавцы игрушек, носков, мелких электроприборов, а летом за каждый сантиметр прилавка шла настоящая битва. Ругались, заставляли уплотниться, стойко держали места для приятелей, старались занять пятачки с краю – чтоб товар видело большее количество возможных покупателей.
Валентина Викторовна оказалась на рынке с двумя ведрами в начале десятого – в то время, когда продавцы уже заняли все места, разложили попривлекательней товар, закрепились здесь до вечера. Стояли или сидели на раскладных стульчиках, ящиках, перекладывали пучки укропа, редиски, первые огурчики, прыскали на них водой из бутылок, чтоб блестели, вяло переругивались с несимпатичными соседями. Каждого новоприбывшего встречали дружным:
– Некуда тут! Некуда! Там ищите. – И неопределенно махали руками.
– Да как… – растерялась Валентина Викторовна, – куда…
Помогла сватья, явно не впервой попадающая в такие ситуации, – повела за ряды прилавков.
Там длиннющей шеренгой выстроились продавцы даров дикой природы: у кого вёдра с жимолостью, черникой, голубикой, смородиной, клубникой, грибами, у других – фанерные ящики на длинных ножках, на которых всё то же, но выглядящее заманчивее. Торговали и оптом – ведрами, – и в розницу – стаканами, банками, на вес…
– Давай вот, – больно подтолкнула сватья Валентину Викторовну в брешь в шеренге; Елтышева на мгновение вспыхнула от такой бесцеремонности, но выражать негодование было некогда и как-то нелепо сейчас, здесь; втиснулись, поставили на асфальт ведра, сдернули уже местами пропитавшиеся темно-синим соком наволочки.
Сотни раз бывала Валентина Викторовна на этом, расположенном в квартале от их дома, рынке. Сотни раз проходила меж рядами прилавков, мимо стоящих вот так же людей с ведрами, корзинами, ящиками на длинных ножках. Конечно, что-то покупала, случалось, торговалась, пробовала, морщилась, если подсовывали подкисшее или задрябшее, отворачивалась от тех, кто особенно настойчиво зазывал, почти тянул к своему товару… Делая покупки, Валентина Викторовна не задумывалась, кто эти люди, как они сюда добираются, как вообще здесь оказались, как заканчивают свой день, какие мысли у них в голове, когда стоят вот так и час, и два, и три. Для нее тогда это были лишь продавцы, безымянные, почти и неодушевленные объекты, при помощи которых, если, конечно, есть деньги, можно наполнить сумки продуктами.
И вдруг она сама оказалась в числе этих объектов. Мимо текли счастливые в своей озабоченности люди-покупатели, и ни один не обращал внимания на ее ведра. А солнце припекало всё сильнее, платка, чтоб покрыть голову, не было; Валентина Викторовна приспособила вместо платка одну из наволочек. Жимолость теряла свой красивый голубоватый налет, становилась водянисто-темной, мягкой… По примеру других, Валентина Викторовна убрала сверху листочки, веточки, ставшую нитками влажную паутину. И вслед за другими стала приговаривать, жалобно, просительно:
– Жимолость. Жимолость таежная. Берите, дешевле уступлю…
– Валентина? – удивленный голос. – Валь, ты?
Не сразу сообразив, что обращаются к ней, Валентина Викторовна повела тяжелыми от жары глазами.
Почти напротив нее, но сливаясь с десятками других, толкущихся в узком проходе меж торгующими, стояла ее бывшая сослуживица по библиотеке. Наталья. Работали вместе много лет, отношения были не очень гладкие, но сейчас они обрадовались встрече.
– Как ты? Живы-здоровы? – спрашивала Наталья.
– Да-а… – Валентина Викторовна хотела махнуть рукой, но передумала, как могла приподнято ответила: – Устраиваемся. Дом строить начали.
– Молодцы… Хорошо вам – деревня, воздух, а тут задыхаешься в этом асфальте… – Наталья взглянула на ягоду: – Это жимолость у тебя?
– Жимолость.
– М-м! Сами брали?
– Ну конечно! – Валентина Викторовна даже оскорбилась этим вопросом. – Вчера весь день в тайге…
– И почем?
– Тебе за сто пятьдесят отдам. Так-то – сто семьдесят.
Наталья оценивающе поджала губы. И решилась:
– А давай, наверно! Как без варенья совсем… Куда бы только?
– Куда… – Валентина Викторовна растерянно смотрела, как Наталья полезла в сумку, долго в ней копалась; слава богу, нашла большой шуршащий пакет, проверила, нет ли дырок. Дырок не было.
– Пересыпай. Не лопнет?
– Да вы-ыдержит! – подхватила ведро Валентина Викторовна, стала нагибать. Ягода слежавшимися комками бухалась на дно пакета.
– Погоди-ка, погоди! – испуганный голос Натальи, и пакет дернулся. – Она у тебя с мусором, что ли?
– С каким мусором?..
– Нет, Валь, мне такую не надо. Это ведь целый вечер копаться… Да и мятая, сок дала. Высыпай обратно.
– Ну Ната-аша… – не смея обидеться, разозлиться, умоляюще протянула Валентина Викторовна, но бывшая сослуживица уже, будто забыв о ней, заинтересованно рассматривала ягоду у другого продавца, а тот нахваливал:
– С Амыла жимолость. Самая экологичная… И перебратая, конечно! Бери-ите, сто пятьдесят. Самый в зиму витамин!..
За полчаса до автобуса сватья нашла скупщика, согласного заплатить по сто десять рублей за ведро. Дороже не брали. Пришлось согласиться.
Купив кой-каких продуктов, побежали на автовокзал… Валентина Викторовна чувствовала себя окунутой во что-то нечистое, поганое, от чего ей уже не отмыться, что ничем с себя не соскоблить. «Не ворованным торговала, – пыталась убедить себя, – не ворованным, своим». Но это не помогало.
Глава тринадцатая
Лето, жаркое, душное, казалось, не кончится. Радость оно доставляло лишь плещущейся в пруду ребятне да насекомым. Мухи, слепни всякие не давали покоя. Дождей почти не выпадало, даже картошку приходилось поливать, а с водой было туго. Летний водопровод не действовал уже много лет – трубы полопались, краны заржавели, – люди протягивали шланги к колонкам, надевали на носики, на ручку-рычаг вешали груз. Кое-как, тоненькой струйкой, поливали… Легче было тем, кто жил близко к пруду. У них трубы были врыты в землю, к мосткам проведено электричество. На мостках устанавливали моторы – «Каму» или «Агидель», – качали воду для полива, для бани… Те, у кого не было шлангов или колонка находилась далеко, таскали воду ведрами… Немногие, плюнув на свои посадки, полагались на погоду: «Бог даст, чего-нибудь соберем».
Свободное время, а было его достаточно, Артем проводил на пруду. Там с рассвета до ночи кто-нибудь сидел, лежал, выпивал, дремал. В клуб почти не ходили: на кино не было денег, а танцы не проводились – сломался магнитофон. И единственным местом, где можно было относительно приятно убивать дни, оказался пруд. Но и там, без выпивки и девчонок, изнывали от скуки.
– Как, Артемка, жизнь семейная? – спрашивали пацаны.
– Да нормально, ничего.
– А брат-то твой когда откинется?
– Как это – «откинется»? – Как всегда в разговоре с местными, Артем ожидал какого-нибудь подкола.
– Ну, освободится?
– Через два года.
– До-олго…