Елена Блаватская. Между светом и тьмой

Пролог

Муссон пришел на южный берег Бенгальского залива. Разверзлись хляби небесные, и дождевые потоки обрушились на массив обширного парка. Багрово-красные молнии взрезали плотный покров ночи, и на мгновение обнажалась светящаяся тьма Космоса. Тяжелый парной дух шел от земли и деревьев. Мои глаза заплыли от пересыпа. А что еще остается делать под неумолчный шум дождя?

Но почему я оказался здесь – в индийском городе Мадрасе, в нынешние дни переименованного в Ченнаи, в адьярском поместье, купленном по случаю в ХIХ веке Еленой Петровной Блаватской, урожденной Ган, моей соотечественницей? Что привело меня, спросите вы, сюда, почти на край света? Обычное любопытство. Я захотел узнать, что из себя представляет на самом деле эта необыкновенная женщина с внешностью капризной русской барыни, которая любила объедаться, как ведется издавна на Руси, тяжелой пищей: пирогами, студнями и квашеной капустой. Блаватская курила без перерыва, как распаленная разговором суфражистка, папиросу за папиросой. Во время разговора постоянно облизывала языком тонкие пересмякшие губы и не давала собеседнику вставить слово. Она пыталась ничтоже сумняшеся заглянуть в потайные мысли всех пророков мира – найти в них вразумительные ответы на вопросы: откуда появились на земле мы, люди, зачем мы живем и что нас ожидает в ближайшем и далеком будущем?

Кроме того, она узнала и рассказала, как сумела то, что задолго до нее поведал миру великий Вольтер: Индия – родина всех религий в их первозданном виде и колыбель человеческой цивилизации. Из этого заявления следовало, что не только христианская вера во многом основывается на религии Брахмы, но и древнеиндийская мудрость в соединении с универсальным эзотерическим, то есть сокровенным, знанием всех времен и народов способна принять новую форму богомудрия – теософию. К тому же Елена Петровна Блаватская с необыкновенным упорством проповедовала существование «Гималайского братства махатм, великих душ» – хранителей тайного знания исчезнувшей Атлантиды, наших старших братьев по разуму.

Что мы по существу знаем о Елене Петровне Блаватской? Как ни странно, очень мало. Несомненных и непреложных фактов жизни моей героини наберется на тоненькую книжицу, несравненно больше версий и измышлений о ее сверхъестественных способностях, которые кочуют из одной книги в другую. Она сама задала тон моде превращать себя, молодую духом, смешливую и легкомысленную, по-существу, женщину в мистическую фурию, в «старую леди», наделенную даром ясновидения, телепатии, левитации, телекинеза и еще бог знает чего. Именно такой, одновременно простоватой и надменной, предстает Блаватская на наиболее растиражированном «парадном» портрете, сделанном в 1889 году, за два года перед ее смертью.

С дагерротипа смотрит на нас грузная женщина, с укутанной в платок массивной головой, с отекшим лицом, с выпученными базедовыми глазами, с наполовину седыми, в мелких кудряшках волосами, разделенными пробором, – уставшая от жизни, упертая на своем старая тетка, иначе не скажешь. Плотно сжатый рот с акульим разрезом – последний и убедительный штрих к устрашающему образу. Ее последователи, по-видимому, из-за уважения и сострадания к ней называют этот портрет «Сфинкс». Но и в таком отталкивающем виде, обессилевшая в борьбе за свое детище – Теософическое общество, она все еще влияла на людей, на ход их мыслей и поведение.

Как ни вглядывайся в этот портрет, на нем не увидишь и следа той былой романтической ауры, которая когда-то ее окружала. Елена Петровна по молодости надеялась, что в этой ауре она прополощет и отмоет все свои грехи.

Некогда привлекательные черты ее облика подавил и исказил тяжелый взгляд манипулятора, умеющего при необходимости извлекать выгоду из людей и ситуаций. Подобные лидеры появлялись и появляются в истории человечества и тут же обычно исчезают, как пузыри на воде. На смену им приходят другие, впрочем, со своими завиральными идеями, как правило, не оригинальными, уже бытовавшими среди людей и всего лишь перелицованными на новый лад.

Так почему же до сих пор интерес к Блаватской не ослабевает? Почему трудно сопротивляться магнетизму ее личности? Не потому ли, что существовало в ней простодушное благоговенье перед таинственностью жизни? Она сумела до последних дней сохранить в себе дух экзотики. Неведомый большинству людей оккультный мир встает со страниц ее сочинений.

Ясновидение, духовидение, психометрия, чтение мыслей, левитация – вся эта экстрасенсорика кем-то воспринимается тайным подвохом, который устраивают с корыстной целью нечистые на руку люди, а для кого-то это прорыв в завтрашний день человечества, открытие скрытых возможностей человека разумного. Возвращение к тем ментальным практикам, которые были выработаны в стародавние времена, сохранились в культовых традициях некоторых восточных народов и на протяжений тысячелетий, вплоть до дня сегодняшнего, передаются по цепочке от высшего адепта, мастера оккультной науки и философии, к рядовым посвященным.

Таким образом, вернуть утраченное могут только хранители этих знаний, главные среди посвященных, иерофанты (буквально «тот, кто разъясняет священные понятия»).

В это можно верить и не верить. Но покуда существует подобная дилемма, такие люди, как Блаватская, востребованы обществом, им поклоняются и ревностно служат.

Я отнюдь не воображал, что Адьяр, во времена Блаватской – пригород Ченнаи, где до сих пор расположена штаб-квартира Теософического общества, откроет мне многие тайны Е.П.Б. – так называли Елену Петровну Блаватскую ее сподвижники. Не настолько я был самонадеян. Единственное, на что я в полной мере рассчитывал, это научиться отличать белое от черного, свет от тьмы.

Блаватская мерещилась мне за каждым поворотом тропинки, за каждым деревом в парке. Она неуловимо присутствовала в Адьяре, ее грузная фигура временами грезилась мне в сновидениях.

Блаватская успела в своей жизни немало сделать: написала с дюжину книг, сотни статей и еще больше писем, учредила Теософическое общество.

Созданное Блаватской своей монументальностью вот уже более ста лет производит неизгладимое впечатление на многих людей. Творчество было ее страстью и судьбой. Между тем на ее волшебный литературный талант воспроизводить суетную человеческую жизнь, как завораживающую, наполненную космическим смыслом мистерию, на ее редчайшее умение беллетризовать схоластические доктрины, относящиеся к вненаучным источникам знания, мало кто из ее воспоминателей и биографов обращал внимание.

Не будем чрезмерно суровыми к Елене Петровне Блаватской. Лучше обратимся к рассуждениям Мишеля Монтеня о психологической природе человека. Французский писатель и философ эпохи Возрождения взглянул на человека без розовых очков: «…что действительно заслуживает настоящего осуждения – и что касается повседневного существования всех людей, – это то, что даже их личная жизнь полна гнили и мерзости, что их мысль о собственном нравственном очищении – шаткая и туманная, что их раскаяние почти столь же болезненно и преступно, как их грех. Иные, связанные с пороком природными узами или сжившиеся с ним в силу давней привычки, уже не видят в нем никакого уродства. Других (я сам из их числа) порок тяготит, но это уравновешивается для них удовольствием или чем-либо иным, и они уступают пороку, предаются ему ценою того, что грешат пакостно и трусливо».

На эту глубокую мысль трудно что-либо возразить. Представим, что Монтень на сто процентов прав, тогда на ум приходит один контраргумент: если человеческая жизнь настолько порочна и безобразна сама по себе, то стоит ли вообще жить?

Убежден, что перед Блаватской в определенные моменты ее жизни также вставал этот вопрос. Она его для себя решила, обратившись к мудрости Индии. В этом обращении к индуизму и буддизму она, православная христианка по происхождению и воспитанию, была одной из первых русских женщин, если в то время даже не единственной. Через несколько десятилетий после смерти Блаватской Индия духа, как огромный материк, вдруг стронулась с места, и ее движение вызвало поистине тектонические сдвиги в сознании сотен тысяч людей Запада. Этому процессу тоже в немалой степени способствала Елена Петровна, ее творчество и созданное ею Теософическое общество.

Религиозные воззрения Блаватской укрепляли креативных дух Уильяма Балтера Йейтса, Джорджа Уильяма Рассела, Джеймса Джойса – выдающихся представителей ирландского литературного возрождения. Оккультный пафос ее сочинений воздействовал на американских и английских писателей: Джека Лондона, Дэвида Герберта Лоуренса, Томаса Стернза Элиота, Герберта Уэллса, Артура Конан Дойла.

Ее учение о семичленной структуре человеческого существа повлияло на русских писателей-символистов, в особенности на Андрея Белого. Трудно найти хотя бы одного поэта Серебряного века, не испытавшего на себе магизма ее личности и дерзких предположений о происхождении человека и его возможностях. Константин Бальмонт смотрел на нее, как на мистический дух музы Каллиопы. Книги Блаватской высоко ценили Василий Кандинский и ряд других крупных русских художников. Большой интерес к ее работам испытывал один из основоположников абстрактного искусства голландский художник Пит Мондриан. Ее мистическими идеями увлекались Пауль Клее и Поль Гоген. Ее теософские доктрины совершили переворот в сознании таких великих композиторов, как Густав Малер, Ян Сибелиус, Александр Скрябин. Теософские воззрения Блаватской, включая миф о махатмах, оказались созвучными умонастроениям Н. К. и Е. И. Рерихам.

Причины, по которым эти люди обращались к личности и творчеству Блаватской, были различными. Одних из названных лиц она захватила непредсказуемой артистической натурой и анархическим темпераментом, способностью разрушать устойчивые представления о миропорядке всякими перфомансами, вроде появления из ниоткуда пресловутых Учителей, махатм.

Этими экзотическими эскападами она пыталась убедить всех и каждого, что сверхъестественное куда роднее и ближе человеческой душе, чем естественный мир, скучный в своей упорядоченности.

Других интеллектуалов и мастеров кисти, пера и гармонии Блаватская ввела в соблазн умопомрачительной мудростью древних, словно навсегда утерянной, но, к счастью, вновь обнаруженной, из которой выпирала духовность, как ребра из-под кожи истощенного долгой аскезой йога. И наконец, всех остальных она просто загипнотизировала целеустремленностью, непреклонной волей и сокрушительным оптимизмом.

Обладая всеми этими качествами, Блаватская не обращала внимание на привходящие неблагоприятные жизненные обстоятельства и на всех парусах неслась к намеченной цели.

Время, в котором оказались востребованными сочинения моей героини, требовало от людей во всех сферах их деятельности коллективных усилий. В итоге, однако, плодами победы удавалось воспользоваться вовсе не тем, кто ее подготавливал, не какой-то группе единомышленников, а единственному человеку, лидеру, который выпрыгивал из коллектива, использовав его, как батут или как туго сжатую пружину. При этом на бывших сподвижников выливались потоки грязи.

Может быть, это был самым важный урок, который она преподала всем творцам нового искусства, пришедшим вслед за ней и очутившимся на той же непроторенной дороге, ведущей к созданию новых земли и неба. Недаром взаимоотношения крупнейших деятелей Серебряного века весьма далеки от дружественных. Почти каждый из них утверждал свое величие не за счет исчерпанности другого, а путем его охаивания.

Уже одного этого достаточно, чтобы, воздав должное уму и проницательности русской теософки, не очаровываться до сердечных спазмов ее образом.

Что делала и как жила Елена Петровна, представлялось безрассудным и нелепым с точки зрения законопослушных граждан, ее современников. Однако такая жизнь Блаватскую более чем устраивала! Она избегала не людей, а толпы, ограниченной в своих привязанностях и вкусах и агрессивной в отстаивании своих предрассудков. Не выносила на дух людского сообщества, в котором не принято совать свой нос, куда не следует, и где властвует сословная иерархия и предубеждения. Такой мир, благоприятная среда для общественного лицемерия и ханжества, а также размножения нечистых на руку, ненасытных чиновников, не подходил ей, был попросту враждебен.

Блаватская с самого детства не скрывала своей эгоцентричности и авторитарности, желания поступать своевольно, как ей вздумается. И в то же время вдруг, совершенно неожиданно, она становилась откровенной и притягательно простодушной. Эти качества лидера не исчезли, а, наоборот, крайне обострились в уже в зрелые годы, когда Блаватская выдвинула смелые предположения о силе человеческого духа и его эволюции. Особенно развилась тогда пытливость ее ума, как, впрочем, и фантазия, временами становившаяся безудержной.

Когда человек, омытый долгим страданием, переступает роковой предел, он уже не подвластен суду людей. Он устремляется к тому и соединяется с тем, по ком тосковал и кого желал на Земле, – к Богу или дьяволу.

Время, в котором жила Блаватская, совмещало несовместимое и портило людям художественный вкус. Это было время викторианской морали, воинствующего и утонченного ханжества. А у нее на родине – время добрых помыслов и всевластия чиновничества, непомерных амбиций верхов и политических авантюр, великих реформ и начавшегося возрождения России. Это было время неутихающей шестидесятилетней войны на Кавказе и небывалого расцвета журналистики и литературы.

Блаватская относилась к литературному творчеству как к забаве и отдыху. Она писала о своих странствиях живые, увлекательные очерки и многостраничные, с трудом читаемые трактаты.

Ей ставили в вину короткое увлечение спиритизмом, усматривая в нем алчность, желание нажиться на легковерных людях. Многие из ее бывших соратников так и не поверили в Учителей, великих душ, адептов Гималайского братства, напрямую обвиняя ее в злонамеренной мистификации. Они утверждали, что Блаватская добилась успеха в делах Теософического общества, придумав этих великих душ, а творимые ею с их помощью чудесные феномены они относили к обыкновенным цирковым трюкам. Ее подозревали в подделывании почерка Учителей, которые любили писать письма и рассылать их по адресам ее знакомых.

Ну и что из того? Ведь суть не в том, что Блаватская прибегала к иллюзионистской практике, а в том, что она так поступала по необходимости, пытаясь донести до сознания людей вещи чрезвычайно важные и тем самым отвратить человечество от грубого материалистического взгляда на мир. Потому-то в ее действиях по созданию Теософического общества как всемирной психотерапевтической организации, как принципиально новой системы управления людскими массами, все средства, как она полагала, были хороши. Со своим окружением Блаватская особенно не церемонилась, в отношениях с ним в ней отсутствовали порядочность и честность.

Она шла на прорыв, утверждая новую реальность, ни перед чем не останавливаясь и побуждаемая к этому обстоятельствами своей жизни, психическими особенностями своей натуры, а также сама загипнотизированная мудростью древних.

Никто из тогдашних оппонентов Блаватской, к сожалению, не понял, что она одна из первых на Западе воскресила сложнейшие психологические приемы микромагии, или, как еще ее называют, ментальной магии, известные на Древнем Востоке и с тех пор прочно забытые.

Существовали также среди англичан дотошные «умники», кто называл теософическую деятельность Блаватской ширмой для вещей более осязаемых: они обвиняли ее в шпионаже в пользу России. Но и в таком взгляде на ее деятельность нет ничего предосудительного. Основоположница теософии, по крайней мере, всеми силами стремилась к карьере «спецагента», что явствует из ее письма в третью экспедицию (работа по иностранцам) Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.

Это письмо, обнаруженное в Московском архиве Октябрьской революции ленинградскими исследователями Б.Л. Бессоновым и В.И. Мильдоном, всего лишь дополнительное свидетельство искреннего патриотизма Блаватской. Она оставалась русской по своим мыслям и действием вплоть до преждевременной смерти в шестьдесят лет вдали от России, в Лондоне.

А чего в самом деле ей было стыдиться, чего утаивать перед судом потомков? Неужели желание видеть свою страну сильной, процветающей и способной защитить себя, тем более в условиях антироссийских интриг – нравственное преступление?

Я убежден, что работа в пользу одной из государственных организаций, стоящих на страже интересов Родины, сама по себе никак не может скомпрометировать гражданина и художника. Никому ведь не приходит в голову упрекать великого фламандского художника Рубенса или знаменитого английского писателя Грэма Грина в том, что они имели отношение к деятельности спецслужб своих стран. А уважаемый англичанами востоковед, полковник Лоуренс Аравийский был не просто сотрудником военной разведки, но и одним из выдающихся людей своего времени. Другое дело, когда спецслужбы превращаются в карательные органы и занимаются массовыми убийствами собственного народа или создают очаги терроризма в чужих странах. Впрочем, это уже другая эпоха и другие люди, никакого отношения не имеющие к моей героине.

И все-таки становится как-то не по себе, когда представишь, что за фигурами духовных учителей Блаватской – махатм Мории и Кут Хуми, стоит какое-нибудь кувшинное рыло, вроде его превосходительств Никанора Степановича или Степана Никаноровича из Третьего отделения. Людей, может быть, умных и образованных, но непоправимо нравственно обезображенных спецификой профессии, которую они для себя избрали.

Блаватская и врагу не пожелала бы испытать и частички того, что выпало на ее долю, когда она оказалась практически одна, без кола и двора в чужом, сотрясаемом национально-освободительными войнами мире. Понятно, какую пищу дает ее кочевая, одинокая жизнь изобретательным и злым языкам. Да, Блаватская окутала определенный период своей жизни тайной. Но причина ее скрытности была не в том, что она стыдилась каких-то своих сомнительных поступков, недостойных ее происхождения и таланта. Чистоплюйкой моя героиня не была и с людьми, которых духовно «окормляла», особо не церемонилась. Не скрывала, по крайней мере, в своих письмах, что сама в нравственном отношении вела себя не так, как хотелось бы. Это умолчание о некоторых периодах ее жизни, на мой взгляд, объясняется исключительно тем, что она не любила говорить о действительно выстраданных вещах. Ведь все эти выпавшие из поля зрения ее биографов годы Блаватская, как она признавалась, настойчиво «искала встречи с неведомым».

К тому же она боялась огорчить своих родственников рассказом, почему, как и с помощью кого овладела эзотерической мудростью Востока. Не забывайте, что вся ее родня относилась к людям консервативным, считавшим себя добрыми христианами.

Как она вспоминала, родственники предпочли бы видеть ее обычной проституткой, чем тем, кем она была на самом деле, – женщиной, с головой погруженной в занятия оккультизмом. И только спустя много лет после начала ее странствий сестра Вера и тетя Надежда Андреевна наконец-то признали ее главные идеи о высоком оккультизме достойными внимания. Эти идеи поразили их воображение, и близкие поддержали ее. Иначе ей пришлось бы совсем туго.

Вместе с тем Вера Петровна долгое время наотрез отказывалась поверить в реальное существование Учителей, чем основательно огорчала Блаватскую, а ее тетя Надежда Андреевна Фадеева поверила в них только на короткое время под сильным нажимом племянницы. Зато впоследствии некоторыми своими фантазиями и рассказами о непостижимом и необъяснимом сестра Блаватской превзошла даже ее.

Ощутимый удар по посмертной репутации Блаватской нанес не столько Всеволод Соловьев, автор посвященной ей и изданной после ее смерти книги «Современная жрица Изиды», сколько ее двоюродный брат – граф Сергей Витте, рассказавший о ней в своих воспоминаниях много такого, о чем близкие родственники предпочитают забыть.

Правда, нашлись заступники, защитники ее доброй репутации, которые не преминули отметить, что, когда Елена Петровна вернулась в Россию в конце 1858 года, семь лет находясь неизвестно где, ее двоюродный брат Сергей был в чересчур нежном возрасте, чтобы иметь о ней собственное мнение. До сих пор трудно понять, зачем выдающемуся государственному деятелю и барину по своей натуре понадобилось вывешивать перед всем светом грязное белье своей ближайшей родственницы.

Можно с уверенностью предположить, что всем своим непокладистым и авантюрным характером она крепко насолила его матери, Екатерине Андреевне Витте, тетке Елены Петровны. Не забудем о том, что после смерти своей сестры Елены Андреевны, матери Блаватской, тетя Катя, как ее называли сестры Ган, приняла основную заботу по образованию и воспитанию племянниц Лели и Веры, а также племянника Леонида. Ведь бабушка детей Елена Павловна Фадеева уже тогда была серьезно больна.

Блаватская вновь и вновь искала подтверждения своей платонической любви к полубожественным человеческим существам, ее Учителям, с помощью которых она выявляла то таинственное и непостижимое, что в ней существовало от рождения. Благодаря им, как она объявляла, возможно пробуждение божественного начала в человеке, его мистическое совершенствование.

В разных местах (уединенных и не очень) индийского субконтинента я общался с подобными людьми, учеными брахманами, «пандитами», как их называют в Индии, а также с буддийскими вновь воплотившимися праведниками – «тулку» (тиб., букв. «тело воплощения»). В своем большинстве это были обходительные, скромные, культурные люди. Некоторые из них имели репутацию святых или блаженных, как обычно называли их в прошлых столетиях. Среди многих благородных качеств их натуры особенно выделялись два: доброта и мудрость.

В штате Раджастхан случай не раз сводил меня с раджпутами, ведущими свою родословную от воинов прошлого, мужественных индийских рыцарей. Как мне представляется, Блаватская провела немало часов в общении и с «высокими ламами», хранителями и знатоками основных учений тибетского буддизма.

Весьма вероятно, что Учителя Блаватской были из той же самой, сейчас в Индии сильно в количественном отношении сократившейся, духовно-интеллектуальной индусской и буддийской элиты.

Блаватская поняла (опять-таки с помощью Учителей, как она уверяла), что человеческая душа и ум также эволюционируют в своих бесконечных телесных оболочках.

Мистическое учение, как проповедовала моя героиня, есть единственный ключ к пониманию и осмыслению истин, скрытых от обычных смертных. Не будь этих истин, человечество неслось бы без руля и ветрил в потоке времени неизвестно куда, не видя и не осознавая смысла и цели своего земного существования. А потому она упорно, до самозабвения, пыталась добраться до корней этого учения, уразуметь его истинный смысл, проследить все зигзаги его развития. Из старинных манускриптов, из личного общения, сопровождаемого долгими беседами с просвещенными учеными индусами и буддистами, собирала она разрозненные фрагменты универсального знания, соединяла их друг с другом своей фантазией – и все это для того, чтобы глубже понять, зачем мы живем на земле.

Она догадывалась, что мистическое учение своим источником имеет тайное, эзотерическое откровение. В духовном смысле (она в это самозабвенно уверовала) оно есть закон для жизни человека, и этот закон называется пророчеством древних.

Но кто они и откуда, эти древние? – вот что не давало покоя Блаватской в ее скитаниях.

Елене Петровне было ясно, что истинные пророки появились задолго до ветхозаветных. Они принесли в мир людей мудрость и стремление к порядку и гармонии.

Ей предстояло обнаружить, как она объявила, свидетельства, определяемые мистическим законом, изложенным и преподанным ей ее Учителями. И в соответствии с ними, этими свидетельствами, выстраивать свою собственную жизнь и жизнь других людей.

Блаватская была убеждена, что тайное учение объемлет в человечество единой истиной, все поступки и действия людей – от времен доисторических до настоящих дней. Эта истина неделима и содержит в себе необходимость объединить всех людей в одну семью, проповедует веру в единство человеческого рода.

Как известно, дорога к истине усеяна колдобинами и рытвинами. Не обладая обыкновенным усердием и любознательностью к ценностям иной культуры, шагая или пробираясь наощупь по этой дороге, есть вероятность свалиться в выгребную яму ложных умозаключений.