Крестоносцы

V

На следующий день Мацько и Збышко отстояли обедню в краковском соборе, а затем пошли в королевский замок.

Николай из Длуголяса, старый придворный княгини Анны Дануты, окликнул Збышко и подвел его к княгине.

– Ты будешь служить за столом мне и Данусе, как мой паж, – сказала ему Анна Данута. – Может быть, тебе удастся каким-нибудь веселым словом или поступком привлечь к себе сердце короля и расположить его в свою пользу. А крестоносец если и узнает тебя, то, увидев, что ты прислуживаешь мне за королевским столом, быть может, и не станет жаловаться.

Звук рога оповестил всех, что завтрак готов. Княгиня Анна взяла Данусю за руку и прошла в королевские покои.

Обеденный зал был уже полон. Король сидел у переднего конца стола, епископ краковский – по правую его руку, чужеземные послы – по левую. Дальше уселись другие почетные гости, сановники и рыцари. Збышко увидел и немецкого посла Лихтенштейна. Стоя за креслом княгини, он бросил жадный взгляд на русую голову посла, слегка лысеющую на затылке, на его шею, руки и плечи, словно желая уяснить, много ли придется с ним возиться в битве или единоборстве. Ему показалось, что не особенно много, потому что, хотя лопатки крестоносца довольно внушительно обрисовывались под узким платьем из тонкого серого сукна, все же он был жидковат в сравнении с Повало и другими рыцарями, сидевшими за королевским столом. Немец и не подозревал, что тот молодой воин, который дерзко напал на него на дороге, стоит теперь так близко от его плеча.

Король Ягелло оглядывал стол. На одно мгновение он остановил свой взгляд и на Збышко. Какой-то необъяснимый страх сжал в это мгновенье сердце юноши. Только теперь впервые подумал он о том, что наделал, и о наказании, которое ему предстоит.

Завтрак начался. Подали винную похлебку, так сильно заправленную яйцами, корицей, шафраном, гвоздикой и имбирем, что запах пряностей разнесся по всему залу. Одновременно шут Цярушек, сидевший на скамье у дверей, начал подражать пению соловья, что, видимо, забавляло короля. Другой шут обходил стол вместе со слугами, разносившими блюда, незаметно становился позади гостей и так искусно воспроизводил пчелиное жужжание, что некоторые клали ложки и начинали отмахиваться. При виде этого другие заливались смехом. Збышко усердно прислуживал княгине и Данусе, но, когда и Лихтенштейн начал хлопать себя по лысеющей голове, он, забыв о грозящей ему опасности, начал хохотать до слез. Стоявший вблизи него молодой литовский князь Ямонт, сын смоленского наместника, вторил ему так усердно, что ронял кушанья с блюд. Заметив, наконец, свою оплошность, крестоносец полез в карман и, повернув голову к епископу Кропиле, сказал ему по-немецки несколько слов, которые епископ тут же повторил по-польски:

– Благородный рыцарь говорит тебе, – сказал он, обратившись к шуту, – что ты получишь от него пару грошей, только не жужжи у него под ухом, потому что пчел отгоняют, а трутней бьют. Шут спрятал деньги, врученные ему крестоносцем, и, пользуясь предоставленной шутам при всех дворах свободой, ответил:

– Много меду в добжиньской земле, поэтому ее и обсели трутни.

– Вот тебе еще один грош от меня за твой острый ответ, – сказал епископ Кропило, – но помни, что ежели лесенка надломится, то бортник [10] свернет себе шею. У этих мариенбургских трутней, обсевших Добжинь, есть жала, и лезть в их гнездо опасно.

– Не велика беда! – воскликнул краковский мечник [11], Зындрам из Машкова. – Их можно выкурить.

– Чем?

– Порохом.

– Или разбить дупло топором, – сказал великан Пашко из Бискупиц.

Все эти насмешки хорошо понял Куно Лихтенштейн. Во время своих длительных поездок по Польше он научился польскому языку, но не употреблял его из гордости. Теперь же, уязвленный словами Зындрама из Машкова, он устремил на него свои серые глаза и процедил сквозь зубы:

– Посмотрим.

Епископ Кропило, видя, что разговор начинает приобретать острый характер, и желая разрядить атмосферу, сказал:

– Мир да пребудет с нами! – И, поднимая тост, провозгласил: – Да здравствует любовь между христианами!

– Между истинными христианами, – с ударением повторил посол Куно Лихтенштейн, нарочито подчеркивая слово «истинные».

– Что такое? – удивился краковский епископ Выш, поднимая голову. – Разве вы находитесь не в христианском королевстве?

– Не похоже, – сказал крестоносец.

Худые щеки короля вдруг покрылись красными пятнами, глаза засверкали.

– Что? – крикнул Ягелло. – Разве я не христианский король?

– Королевство-то христианское, – холодно сказал крестоносец, – но обычаи в нем языческие.

Шум поднялся за столом. Многие шляхтичи повскакивали со своих мест.

– Зачем ты оскорбляешь нас, Куно? – сказал Лихтенштейну один знатный рыцарь – Завиша Черный. – Ведь ты наш гость, и мы не можем тебе ответить тем же.

– Наш Орден прежде воевал в Палестине, – ответил Куно Лихтенштейн. – Там даже сарацины [12] уважали послов. Только вы не уважаете их, потому я и назвал ваши обычаи языческими.

Снова поднялся шум.

– Горе, горе нам! – раздались возгласы.

Ясько из Тэнчина, кастелян краковский, поднялся из-за стола.

– Благородный рыцарь Лихтенштейн! – сказал кастелян. – Скажите, кто обидел вас – нашего гостя, и мы накажем обидчика.

– Вчера, когда я ехал в город Тынец, – сказал посол, – на меня напал один из ваших рыцарей.

Збышко побледнел при этих словах. Он невольно взглянул на короля. Лицо Ягелло сделалось ужасным.

– Не может этого быть! – воскликнул кастелян.

– Спросите у пана Повало, он был очевидцем, – сказал посол.

Все взоры обратились к Повало из Тачева.

– Да, это правда, – сказал Повало.

– Позор!.. Позор нам!.. – закричали рыцари.

– Почему же ты не убил его? – крикнул король.

– Он теперь принадлежит суду, – возразил Повало.

– Вы задержали его? – спросил кастелян.

– Нет. Он дворянин. Он дал рыцарское слово явиться на суд…

– И не явился, – насмешливо сказал посол Ордена.

В ту же минуту позади Куно послышался грустный голос:

– Сохрани бог… Неужели я позор предпочту смерти? Вот я здесь, Збышко из Богданца.

Все вскочили с мест.

– Голову с плеч!.. – задыхаясь от гнева, закричал король. – Отрубить ему голову!..

Он повернулся к молодому литовскому князьку Ямонту, стоявшему рядом со Збышко:

– Держи его, Ямонт!

Ямонт, дрожа, положил руки на плечи Збышко.

– Я не убегу, – сказал Збышко, побледнев.

Седобородый кастелян краковский поднял руку:

– Милостивый король! – сказал кастелян. – Пусть немецкий рыцарь убедится, что не ваш гнев, а наши законы карают смертью за оскорбление посла. Завтра я свершу суд над виновником.

Все замолчали при этих словах.

– Запереть его в башню! – сказал кастелян, обращаясь к Ямонту. – А вы, пан Повало, будете свидетелем.

– Да… Я расскажу о проступке этого мальчика… Никто из нас, взрослых рыцарей, никогда, конечно, не решился бы на это, – ответил Повало из Тачева, угрюмо глядя на Лихтенштейна.

– Да, да, вы правы!.. Это еще совсем ребенок, – раздались голоса. Наступила минута молчания. Все недоброжелательно посмотрели на крестоносца.

Ямонт увел Збышко и сдал его под охрану стрельцам, стоявшим на замковом дворе.

Между тем внимание всех сановников и рыцарей было обращено в другую сторону. Видя, что происходит, Дануся сначала так испугалась, что у нее остановилось дыхание. Лицо ее побледнело, глаза сделались круглыми от ужаса, и она неподвижно, как восковая статуя, смотрела на короля. Но когда она услыхала, что ее милому Збышко хотят отрубить голову, когда увидела, что его уводят, она забыла о своем страхе и разразилась такими громкими слезами, что все обернулись к ней.

– Что это значит? – спросил король.

– Милостивый король! – воскликнула княгиня Анна Данута. – Это дочь воеводы Юранда из Спыхова… Несчастный Збышко дал ей обет в вечной верности и поклялся положить к ее ногам три пучка павлиньих перьев, снятых со шлемов крестоносцев… И вот, увидев павлиньи перья на голове комтура, юноша подумал, что это сам господь бог посылает их ему, и бросился на немца. По глупости своей и молодости он сделал это. Будь милостив к нему, не вели казнить юношу; я на коленях молю тебя.

Взяв Данусю за руку, княгиня подвела ее к королю, и обе бросились перед ним на колени.

– Прости, милостивый король, прости Збышко! – умоляла Дануся.

Она спрятала голову в складки королевской одежды, целовала его колени и дрожала, как лист.

Король смутился. Не решаясь оттолкнуть Данусю, он только отодвинул свое кресло и поднял руки, точно защищаясь…

– Оставьте меня в покое!.. – закричал король. – Он провинился перед всем королевством и должен ответить головой…

– Прости его, милостивый король, прости! – умоляла Дануся.

– Юранд – храбрый воин, гроза немцев, заговорили рыцари.

– Да и сам юноша отличился в боях под Вильно…

Но король, хоть и был тронут мольбами припавшей к его ногам Дануси, продолжал защищаться.

– Оставьте меня в покое повторил король. – Оставьте меня. Пускай посол простит его, тогда и я прощу…

– Прости его, Куно, – сказал Завиша Черный. – Сам магистр Ордена не осудит тебя за это.

– Простите его, простите! – закричали другие.

Лихтенштейн поднял голову и прищурил глаза, точно наслаждаясь тем, что высокородные княгини, сестры короля, и все знаменитые рыцари просят его.

Затем низко опустил голову.

– Я монах и слуга Христа, – с притворным смирением сказал он. – Как христианин, я прощаю его.

– Хвала тебе!.. Хвала!.. – закричали рыцари.

– Но здесь, в ваших землях, – продолжал немец, – я посол и представитель великого христианского Ордена. Значит, тот, кто обидел меня, обидел и Орден самого Христа. Такой обиды я простить не могу.

После этих слов все замолчали. Только сдержанный скрежет зубов, вздохи затаенной ярости слышались в зале да рыдания Дануси.

VI

На другой день состоялся суд. Краковский кастелян выслушал показания Збышко и объяснения рыцаря Повало из Тачева.

– Господь простит тебе твою горячность и безрассудство, – сказал кастелян. – Но закон не может простить тебя. Молись пресвятой деве…

Збышко ждал такого решения. Все же он побледнел, выслушав его, тряхнул своими длинными волосами, перекрестился и сказал:

– Что поделаешь… Воля божия.

Потом повернулся к Мацько из Богданца и глазами показал ему на Лихтенштейна, точно поручал дяде расправиться за него с немцем. Мацько перехватил взгляд и кивнул головой, показывая этим, что понял племянника. Посол видел оба взгляда и вздрогнул. Он понял, что с этой минуты между ним и старым Мацько дело пойдет не на жизнь, а на смерть, и что рано или поздно им придется столкнуться.

Кастелян удалился в комнату для совещаний, а затем вернулся в сопровождении своего секретаря. В зале воцарилась тишина.

Кастелян взял в руки распятие и велел Збышко стать на колени.

Секретарь громко прочитал приговор по-латыни. Значения слов никто не знал, но все поняли, что это – смертный приговор. Выслушав его, Збышко несколько раз ударил себя кулаком в грудь и сказал:

– Господи, смилуйся надо мною, грешным!..

Потом встал на колени и бросился в объятия Мацько.

Вечером того же дня герольд [13] под звуки труб объявлял рыцарям и горожанам на четырех углах рынка, что благородный Збышко из Богданца за оскорбление посла приговорен кастелянским судом к обезглавлению мечом.

Мацько ходатайствовал о том, чтобы казнь была отсрочена, и просьбу его приняли во внимание. Краковские власти согласились не приводить казнь в исполнение, пока королева Ядвига не разрешилась от бремени. Так что Збышко оставалось жить еще несколько месяцев.

Тем временем княгиня Анна Данута не забывала о Збышко. Она уговорила вторую великую княгиню, Александру Земовиту, родную сестру короля, написать письмо самому магистру Тевтонского ордена с просьбой о том, чтобы он заступился перед королем за юношу и просил о его помиловании. Оставалось найти такого гонца, который, не жалея себя, взялся бы отвезти письмо в немецкие земли и как можно скорее вернулся бы назад. Мацько, ни минуты не колеблясь, взялся сделать это. Он пошел к краковскому кастеляну, упал ему в ноги и попросил обождать с казнью до его возвращения. Кастелян согласился. В тот же день Мацько собрался в путь. Перед отъездом он успел навестить Збышко и рассказал ему о появившейся надежде.

– Спасибо вам, – сказал Збышко. – Но помните, дядя; если король простит меня, то Лихтенштейн будет мой, а не ваш.

– Пока не помиловали, не давай никаких обещаний, – с гневом ответил ему Мацько. – Довольно и тех глупых обетов, которые привели тебя к плахе.

Они простились, и Збышко остался один.

VII

Вскоре произошли такие важные события, что о Збышко все забыли.

Королева внезапно заболела. Ребенок родился преждевременно. Он был слабый и через две недели умер. Послали гонца за королем, находившимся в это время в отсутствии. Несколько дней спустя, двадцать первого июля, по городу разнеслась печальная весть: королева скончалась.

Кончина королевы Ядвиги многих привела в смущение.

– Что же будет теперь? – спрашивали краковские жители друг друга. До брака своего с королевой польской Ягелло был только великим князем Литвы; станет ли он теперь, после ее смерти, управлять польским королевством, имеет ли на это право? Если он откажется от польского престола, то от короны отпадут обширные литовские земли, снова начнутся раздоры, королевство ослабеет, и крестоносцы, извечные враги его, опять поднимут голову… А за ними и римский император, и король венгерский.

В эти дни все забыли о Збышко. От тюремной стражи он узнал о болезни и смерти королевы и слышал шум народа, толпившегося вокруг замка. Потом до него донесся унылый погребальный звон – королеву хоронили. Збышко упал на колени и помолился за ее душу. Он очень исхудал за эти дни, не ел и не спал, все ходил по своей темнице, как зверь в клетке. Дануся была больна; никто не приходил к нему – ни княгиня, ни Повало из Тачева; и Збышко казалось, что все о нем забыли.

Прошел месяц со дня похорон королевы, настал другой, а Мацько все не возвращался.

«Не за тридевять же земель Мариенбург, – думал Збышко, – съездить туда и вернуться можно за двенадцать недель, а дяди все нет и нет…»

Он уже потерял счет времени, перестал разговаривать даже с тюремщиками и, только увидав осеннюю паутину на решетке своего окна, понял, что на дворе наступила осень. День за днем он сидел на своей койке точно в полусне, не поднимая головы, в оцепенении перебирая пальцами свои длинные, отросшие до самых плеч волосы.

Наконец настал день, когда железная дверь его темницы скрипнула и он услышал знакомый голос.

– Дядя! – закричал Збышко и вскочил со скамьи.

Мацько раскрыл объятия и крепко сжал юношу.

Сердце Збышко исполнилось горечью; он зарыдал, как ребенок, и приник к груди старика.

– Я думал, что вы уже не вернетесь, – сказал он.

– Да, близко было к тому, чтобы мне остаться там навсегда, – сказал Мацько из Богданца.

Збышко вгляделся в его лицо.

– Что с вами? – воскликнул он.

Старый вояка сильно похудел и побледнел, плечи у него сгорбились, волосы поседели.

– Что с вами? – повторил Збышко.

Мацько сел на скамейку и с трудом перевел дух.

– У самой границы меня в лесу немцы подстрелили из самострела, – сказал он. – Рыцари-разбойники, которые грабят на дороге. И теперь я еще едва жив… Если бы ко мне не подоспели вовремя на помощь, ты бы больше никогда меня не увидел.

– Кто же вам помог?

– Юранд из Спыхова. Он отбил меня у немцев и несколько человек взял в плен. Три недели я провалялся у него в доме и сейчас еще чувствую себя плохо.

– Значит, вы не доехали до Мариенбурга?

– Разбойники ограбили меня и отняли письмо, которое я вез магистру. С чем же мне было ехать в Мариенбург?

Мацько плюнул на ладонь и показал Збышко чистую кровь.

– Стрела вонзилась мне под самое ребро. И рана не заживает. Все же я очень торопился обратно, хотел просить княгиню Александру написать второе письмо магистру. Да не застал княгиню, – она уже уехала.

– Кто же напал на вас?

– Какой-то немец из Ленца, известный грабежами и разбоями.

– Где же он теперь?

– Сидит у Юранда в подземелье, на цепи. У Юранда всегда есть немцы-пленники… Он ведь мстит им за смерть жены. А княгиня Анна Данута все еще в Кракове. Она осталась здесь из-за болезни Дануси.

– Боже мой, Дануся больна? Что с нею?

– Не знаю… Лихорадка, должно быть. И все из-за этого проклятого Лихтенштейна. А сам он уехал, собака. Что с него возьмешь теперь?

Збышко вскочил и большими шагами заходил по темнице.

– Спасибо вам за все, дядя, – сказал он. – Но, если вы уж столько сделали для меня, – не откажите мне в одной последней просьбе.

Он наклонился и поцеловал Мацько руку.

– Сходите к кастеляну и попросите его отпустить меня на рыцарское слово ровно на двенадцать недель. Я поскачу в Мариенбург, ударю копьем в ворота замка и вызову на бой Лихтенштейна. А потом вернусь, и тогда пускай мне рубят голову… Не хочу умереть неотмщенным.

Мацько потер лоб и задумался.

– Хорошо, – сказал Мацько. – Я пойду к кастеляну и попрошу за тебя.

Наутро Збышко с нетерпением ожидал прихода Мацько из Богданца. Но Мацько, едва войдя, упал на скамейку, с трудом отдышался и сказал:

– Нет… Не отпускает тебя кастелян. «Закон есть закон, – говорит. – Приговор должен быть приведен в исполнение. Иначе другие королевства будут насмехаться над нашим… Если бы можно было, – говорит, – найти какой-нибудь сучок в законе, какой-нибудь пустячный предлог, я бы и сам рад освободить парня. А так – нельзя… Придется ему идти на плаху…» Сама княгиня Анна просила за тебя, да не помогло. Завтра на рыночной площади начинают строить эшафот…

Збышко сел на скамью и опустил голову на руки; длинные волосы упали ему на лицо. Мацько долго смотрел на него, потом сказал:

– Збышко, выслушай меня!.. Кажется, я нашел средство… Возьми мой кунтуш [14] и шапку и уходи. На дворе темно, сторожа не заметят. Завтра найдут меня на твоем месте, – ну и что же? Снимут голову? Я и без того недели через две – три помру… Рана моя неизлечима. А ты тотчас садись на коня и скачи к князю Витольду. Просись в его войска. Может быть, он заступится за тебя перед королем. Что молчишь?

Збышко слушал его, не говоря ни слова.

– Не погибать же тебе таким молодым, – сказал Мацько. – А потом, когда вернешься в Богданец, женишься и продолжишь наш род. Вот тебе моя шапка, кунтуш…

И Мацько начал раздеваться. Но Збышко остановил его.

– Нет!.. – сказал Збышко. – Я не сделаю этого. Я не убегу из темницы: бесчестие покрыло бы меня и весь наш род. И разве не было бы еще большего позора, ежели бы я бежал отсюда, обрекая вас на казнь?

– На казнь? – сказал Мацько. – Что могут сделать со мной, если я не сегодня-завтра помру?.. Послушайся меня, Збышко.

Нет, – сказал юноша. – Я не оставлю вас здесь, беспомощного и больного. Никогда! Это позор!

Они оба замолчали. Только тяжелое дыхание Мацько было слышно в тишине да перекличка стрельцов, стоявших на страже у ворот. После минутного раздумья Мацько сказал:

– Но ведь ты, Збышко, слышал о князе Витольде, который был некогда заточен нынешним нашим королем в Креве и выбрался из темницы в женской одежде. А если князю Витольду не было позорно бежать, то и тебе не будет.

– Э. – с грустью возразил Збышко, – то князь, а то я. Князь Витольд – великий князь, он корону из королевских рук получил; у него богатство и власть, а я бедный шляхтич, у меня, кроме чести, ничего нет.

И, помолчав немного, он воскликнул как бы в порыве внезапного гнева:

– Да неужто вы не понимаете, что и я вас люблю и вашей головы за свою не отдам? Мацько поднялся на свои слабые ноги и обнял юношу.

– Збышко!.. – крикнул он и зарыдал.

VIII

На следующий день на городской рынок начали свозить балки для постройки эшафота.

Однако княгиня Анна Данута не унималась. Она собрала совет из ученых каноников, знавших все местные законы и обычаи. К этому побуждали ее слова кастеляна, заявившего, что если ему укажут «закон или предлог», то он освободит парня. Все долго советовались между собою, искали хоть какой-нибудь сучок в законе, за который можно было бы ухватиться.

Ксендз Станислав уже исповедал и причастил Збышко, а ученые каноники сидели до самого рассвета, все искали способ спасти юношу.

Настал день казни. С раннего утра на рыночную площадь потянулись толпы народа. Все знали о том, что будут казнить молодого красивого шляхтича. Все балконы заполнили нарядные женщины в бархатных повязках, чепцах и наколках. Девочки в венках из лилий и роз. Рыцари разместились на площади у самых мостков эшафота, за ними купцы и ремесленники.

Над толпой возвышался эшафот, покрытый новым сукном. Трое людей стояло на эшафоте: палач – огромный, широкоплечий, в красной куртке и красном колпаке – и два его помощника с обнаженными до плеч руками и веревками за поясом. Подле них виднелась широкая плаха и гроб, обитый сукном.