Две стороны жизни

Глава 12: Хроники боли

Артём не знал, сколько времени он провел, распластавшись в пыли на полу той убогой кухни. Его призрачная сущность была тяжелой, как свинец, отчаяние впитывалась в него, как яд. Мир вокруг снова начал терять четкость, уплывая в серую мглу, когда знакомое спокойное присутствие нарушило его оцепенение.

Наставник стоял рядом, глядя на него тем же безоценочным взглядом.

«Ты увидел следствие. Пришло время понять причину», – прозвучало в его сознании.

Артём медленно «поднялся». Внутри него не было ни протеста, ни страха. Лишь готовность принять любое наказание.

«Что мне делать?»

«Не смотреть. Чувствовать. Прожить», – ответил Наставник. Он не стал ничего объяснять дальше. Пространство вокруг Артёма сжалось, закрутилось, и его сознание, словно щепку, бросило в бушующий поток чужой памяти.

Сцена 1: Боль Дмитрия.

Сначала был восторг. Яркий, пьянящий, разрывающий грудь изнутри. Артём ощутил его всем своим существом. Он чувствовал легкую дрожь в собственных пальцах, но это были не его пальцы. Он смотрел на экран старого монитора, но видел его другими глазами – глазами, полными огня и веры.

Это же гениально, Артем! Ты только посмотри! – его собственные мысли звучали чужим, молодым и восторженным голосом. Это был голос Дмитрия.

Он чувствовал запах старого офиса – пыли, краски, дешевого кофе – но теперь этот запах был наполнен счастьем и предвкушением. Он ощущал легкую усталость в спине от долгого сидения, но это была приятная усталость созидания. В груди пело. Они вдвоем могли свернуть горы. Он был не один. Рядом – Артём, его лучший друг, его брат. Доверие к нему было абсолютным, как доверие к земле под ногами.

А потом – резкая смена декораций. Холодный, просторный кабинет. Гладкая поверхность дорогого стола. Он, Дмитрий, стоял перед ним, а за столом сидел Артём. Но не тот, с кем он делил бутерброды и мечты. Другой. Чужой. В его глазах читалась непривычная твердость, доходившая до жестокости.

И тогда прозвучали слова. Те самые. Артём слышал их когда-то из своих уст, но теперь они вонзались в него, как ножи, с другой стороны.

«Деловой мир жесток, Димка. Идеи ничьи. Побеждает тот, кто первый их оформляет».

Сначала непонимание. Мозг отказывался верить. Это шутка? Плохой вкус? Потом – медленное, неотвратимое прозрение. Оно пришло не как мысль, а как физическое ощущение. Словно у него под ногами вдруг исчез пол, и он начал падать в бездонную черную яму. Холод разлился по жилам, выжигая изнутри тот самый восторг, ту самую веру.

Он смотрел на лицо друга и видел там лишь расчетливую холодность. Предательство. Это было не просто воровство идеи. Это было убийство всего, что между ними было. Доверия. Дружбы. Веры в человека.

Артём-наблюдатель ощутил это всей своей сутью. Он почувствовал, как сжимается горло у Дмитрия, как по его лицу, по его лицу, пытается пробраться предательская дрожь, которую он яростно сдерживает. Он почувствовал пустоту, зияющую в груди, такую огромную и холодную, что, казалось, она поглотит весь мир. Это была не просто обида. Это была смерть. Смерть той части души, которая умела доверять.

Он увидел, как его собственная рука – рука Артёма-предателя – лежит на столе спокойно и уверенно. И он возненавидел ее. Возненавидел того, кем был.

Сцена начала расплываться, но боль оставалась. Она была живой, огненной нитью, прошившей его насквозь. Он не просто понял, что причинил боль. Он был этой болью. Он прожил тот момент, когда мир Дмитрия рухнул, и понял, что его собственные руки были тем тараном, что обрушил стены.

Вернувшись в пустоту, он не мог даже пошевелиться. Открытие было слишком ужасным. Он всегда видел в том поступке холодный, но необходимый расчет. Теперь он знал правду. Это было убийство. И он был убийцей.

Глава 12: Хроники боли

Сцена 2: Боль Лики

Едва успело осесть в нем леденящее осознание вины перед Дмитрием, как мир снова поплыл. На этот раз переход был менее резким, более плавным, но оттого не менее пугающим. Его сознание, еще не оправившееся от удара, начало заполняться новыми ощущениями.

Сначала он почувствовал тепло. Исходящее от чашки с чаем, которую он держал в… своих руках? Но это были не его руки. Они были меньше, изящнее, с аккуратно подстриженными ногтями. Он ощутил мягкую ткань кардиана на своих плечах и легкую усталость в ногах после долгого дня. Сердце билось часто-часто, словно птичка в клетке, наполненное странной смесью тревоги и надежды.

Он стоял в проеме гостиной и смотрел на… самого себя. На того Артёма, который только что вернулся с вечеринки, наливал себе коньяк и был погружен в свои мысли. Он видел свое собственное лицо со стороны – уставшее, закрытое, отстраненное.

«Покажи ему. Спроси. Может быть, сейчас… может быть, на этот раз он увидит. Увидит тебя», – пронеслось в его сознании чужой, но теперь его мыслью. Это был голос Лики. Тихий, полный робкой надежды.

Он – Лика – почувствовал, как в кармане пальцами нащупывает уголок старой фотографии. Эта бумага казалась ему сейчас единственным ключом, единственным мостиком через пропасть, что легла между ними. В груди было тепло и больно одновременно. Любовь, долгая, привычная, но израненная его холодностью, смешивалась с отчаянным желанием быть услышанной.

«Вот сейчас. Спроси. Он же должен понять, как тебе важно. Должен наконец открыться», – настойчиво звучал внутренний голос.

И он сделал шаг вперед. Его губы – губы Лики – разомкнулись, чтобы произнести подготовленные слова. Он протянул фотографию, этот кусочек прошлого, в котором был спрятан человек, которого она так хотела вернуть.

И тогда он, будучи сейчас Ликой, увидел, как изменилось лицо Артёма. Не в сторону задумчивости или ностальгии, а в сторону мгновенной, дикой, животной ярости. Он почувствовал, как по его – ее – телу пробежала волна холода, предчувствуя удар.

Голос Артёма, его собственный голос, прозвучал как плеть: «Выбрось это из головы!»

Эти слова ударили не в уши, а прямо в душу. Он, как Лика, физически ощутил, как что-то внутри него сломалось с тихим, хрустальным звоном. Надежда, которую он так лелеял, рассыпалась в прах. Тепло в груди сменилось леденящей пустотой, будто кто-то вычерпал оттуда все содержимое и оставил лишь вымороженную полость.

Он почувствовал, как его – её – плечи сжались сами по себе, пытаясь защититься от этого внезапного хаоса. В глазах застыли не слезы, а шок. Шок от осознания полного и бесповоротного краха. Это был не просто отказ. Это был запрет на саму память, на саму попытку понять его. Стена, которую она годами пыталась обойти, оказалась не просто высокой. Она была утыкана лезвиями, готовыми поразить любого, кто осмелится к ней приблизиться.

Он стоял, глядя вслед уходящей спине мужа, и внутри него – Лики – не осталось ничего. Ни злости, ни обиды. Только тихая, всепоглощающая пустота. Пустота, в которой больше не было места иллюзиям.

Артём-наблюдатель вырвался из этого тела, как из петли. Он дышал, хотя дыхания не было, с ужасом осознавая, что только что пережил. Он не просто видел боль Лики. Он был этой болью. Он чувствовал, как ее надежда, ее любовь и ее вера в него разбивались в осколки от одного его взгляда, от одного его слова.

Два предательства. Дмитрия и Лики. И в основе обоих – он. Его страх, его эгоизм, его неспособность быть человеком. Зеркало, в которое он смотрел, больше не отражало искаженную картинку. Оно показывало голую, неприкрытую правду. И она была невыносимой.

Глава 13: Урок Наставника

Артём лежал в пустоте, если это можно было назвать лежанием. Его сущность, лишенная плоти, ощущала себя разорванной в клочья. После пережитого в «Хрониках» не осталось ни одной лжи, за которую можно было бы ухватиться. Он больше не был хирургом, не был мужем, не был другом. Он был клубком чужой боли, которую причинил, и собственного стыда, жгучего и всепоглощающего. Он видел себя со стороны – не просто недостатки человека, а разрушителя, который шел по жизни, оставляя за собой выжженную землю.

Он не заметил, как появился Наставник. Тот просто был, словно стоял там всегда. Его молчаливое присутствие не нарушало тишины, а становилось ее частью.

– Я… я не знал, – мысленно прошептал Артём, не в силах подобрать других слов. – Я не чувствовал этого. Я не думал, что это так…

– Теперь ты знаешь, – прозвучал в его сознании спокойный голос Наставника. – Понимание боли – это первый шаг. Но он бесполезен без возможности что-то изменить.

Артём поднял взгляд, вернее, направил острие своего внимания на фигуру. В его призрачном существе шевельнулась искра чего-то, что он уже забыл – надежды.

– Изменить? Но я же ничего не могу! Я пытался! Я кричал, я хватал его за руки! Я – призрак! Пыль!

– Ты не пыль, – возразил Наставник. – Ты – сознание. А сознание обладает силой, которую ты пока не научился использовать. Ты пытался действовать как плоть, но у тебя ее нет. Действуй как дух.

Он сделал паузу, давая Артёму осознать эту простую и сложную истину.

– Ты не можешь двигать предметы. Ты не можешь заставить сердце биться быстрее силой воли. Но ты можешь влиять на мысли. Ты можешь стать тем самым шепотом в тишине, который рождает догадку. Ты можешь быть тем внезапным воспоминанием, что приходит ниоткуда. Ты – смутное предчувствие, которое заставляет свернуть на другую улицу или поднять взгляд на нужное окно.

Артём слушал, и внутри него что-то перестраивалось. Это было похоже на то, как он когда-то изучал анатомию – сложный, незнакомый механизм вдруг начинал обретать логику.

– Но как? – спросил он. – Как это сделать?

– Намерением, – ответил Наставник. – Чистым, искренним желанием, лишенным эго. Твоя валюта здесь – не физическая сила, а энергия твоего искреннего намерения. Ты хочешь помочь Дмитрию не потому, что тебе страшно или стыдно, а потому, что ты осознал свою вину и хочешь его спасти. Эта энергия – ключ. Сфокусируй ее. Как линза, собирающая солнечный свет в одну точку.

Он жестом, понятным без слов, показал, как нужно концентрироваться.

– Выбери одну мысль. Простую и ясную. Например… «найди фотографию». Вложи в нее все свое желание исправить прошлое. Всю свою боль, все свое понимание. И направь ее тому, кто может тебя услышать. Тому, чье сознание еще связано с тобой узами, которые не порвала смерть.

Артём понял. Лика. Их связь, хоть и искалеченная, все еще существовала. Она была его единственным мостом.

– Она… почувствует это?

– Не так, как чувствуют прикосновение, – пояснил Наставник. – Для нее это будет ее собственной мыслью. Внезапной и настойчивой. Она не услышит тебя. Она подумает, что это ее собственная идея. Твоя задача – быть источником этой идеи. Подпитывать ее, пока она не воплотится в действие.

Это был шанс. Крошечный, призрачный, но шанс. Он не мог вырвать пистолет из рук Дмитрия, но он мог попытаться направить Лику по следу, который вел к нему. Это была тончайшая хирургия души, работа с самым хрупким материалом – человеческим сознанием.

– Я попробую, – мысленно выдохнул Артём, и в этих словах была не только решимость, но и тяжесть ответственности. Теперь он знал цену каждому своему слову и каждому поступку, даже тому, что существовал лишь как мысль.

Наставник кивнул, и его фигура начала растворяться.

– Учись. Ошибайся. Пробуй снова. Ты нашел свою правду. Теперь найди в себе силы, чтобы с ней жить и действовать.

Он исчез, оставив Артёма наедине с новым, пугающим и бесконечно важным заданием. Он больше не был просто наблюдателем. Он стал игроком на тончайшем поле, где ставкой была человеческая жизнь. И теперь ход был за ним.

Глава 14: Фокус на Лике

Тишина, в которой существовал Артём, теперь была наполнена целью. Слова Наставника стали для него компасом в этом безвоздушном пространстве. Прямой путь к Дмитрию был закрыт – его отчаяние возвело стену, непроницаемую для любых, даже самых искренних попыток. Но был обходной путь. Хрупкий, ненадежный, но единственный.

Лика.

Он нашел ее в их доме. Она сидела в гостиной, укутавшись в плед, и смотрела в окно. Ее поза выражала такую глубокую усталость и отрешенность, что Артём почувствовал приступ острого, пронзительного стыда. Он видел не просто женщину, потерявшую мужа. Он видел человека, которого годами систематически игнорировал, чью душу он методично высушивал своим равнодушием. Теперь, пережив ее боль в «Хрониках», он смотрел на нее иными глазами. Она была не тенью в его жизни, а живым, раненым существом, и его вина перед ней была ничуть не меньше, чем перед Дмитрием.

«Хорошо, – подумал он, собирая всю свою волю. – Начнем».

Он приблизился к ней, стараясь не нарушать ее уединения, хотя знал, что она его не чувствует. Он сел напротив, в свое любимое кресло, и сосредоточился. Он представил себе ту самую фотографию. Не просто образ, а ощущение от нее. Шершавость пожелтевшей бумаги. Слегка выцветшие цвета. Улыбки двух молодых людей. Надпись на обороте: «Наш первый „офис“. Артём и Дмитрий. Начинаем покорять мир!»

Он вкладывал в этот образ всю свою энергию, все свое отчаяние, всю свою вновь обретенную, болезненную чуткость. Он не кричал. Он шептал. Шептал в беззвучной тишине ее сознания.

Фотография… Та фотография… Вспомни…

Лика вздрогнула, как от легкого толчка, и провела рукой по лбу. Она огляделась, словно пытаясь найти источник внезапно нахлынувшего воспоминания. Затем она снова уставилась в окно, отгоняя навязчивую мысль.

Артём не сдавался. Он не знал, как течет время в этом мире, но он проводил его исключительно рядом с ней. Он стал ее безмолвной тенью, ее невидимым спутником. Когда она пила чай, он мысленно вкладывал ей в голову образ стола в его кабинете. Когда она перебирала его вещи, пытаясь навести порядок в хаосе, оставшемся после его смерти, он концентрировался на образе того самого нижнего ящика.

Посмотри там… В ящике… Фотография…

Он чувствовал, как его собственная сущность истощается от этих усилий. Это было сродни многочасовой сложнейшей операции, где требовалась не физическая сила, а абсолютная концентрация и выдержка. Иногда ему казалось, что он бьется головой о невидимую, но прочную стеклянную стену. Он видел легкие колебания на ее поверхности – легкую задумчивость Лики, внезапно остановившийся взгляд, – но пробить ее не мог.

Он учился. Методом проб и ошибок. Он понял, что ярость и отчаяние – плохие союзники. Они лишь создавали помехи. Помогало только чистое, смиренное намерение, лишенное эгоистичного желания оправдаться. Он должен был хотеть помочь Дмитрию не для собственного спасения, а потому, что это было правильно. И он должен был верить в Лику, в ее силу, в ее способность услышать этот тихий зов.

И вот однажды, после бесчисленных попыток, он увидел не просто задумчивость. Он увидел действие.

Лика, закончив убираться в гостиной, замерла посреди комнаты. Она смотрела в сторону его кабинета. Затем, медленно, словно против своей воли, она направилась к двери. Рука ее потянулась к ручке. Она вошла внутрь.

Артём замер, всматриваясь в каждое ее движение. Она подошла к столу. Ее пальцы повисли над ручкой того самого нижнего ящика.

Да… – мысленно прошептал он, вкладывая в это слово всю свою надежду. – Открой его.

Её пальцы сомкнулись на ручке. Она потянула. Ящик открылся с тихим скрипом.

Артём не дышал, забыв, что дыхания у него нет. Он наблюдал, как она начинает перебирать содержимое, ее движения были неторопливыми, почти механическими.

И тогда он увидел, как ее пальцы наткнулись на что-то под стопкой бумаг. Она остановилась. Медленно, очень медленно, она вытащила на свет тот самый пожелтевший прямоугольник.

Она держала в руках фотографию.

Она смотрела на нее долго, и в ее глазах было не просто воспоминание. Было недоумение. Вопрос. То самое навязчивое ощущение, которое заставило ее прийти сюда и найти это, наконец, обрело материальную форму.

Артём отпрянул, переполненный странной смесью триумфа и смирения. Это сработало. Всего на один маленький шаг, но сработало. Он не кричал от радости. Он просто смотрел на Лику, держащую в руках кусочек его прошлого, и впервые за все время своего посмертного существования почувствовал, что не все еще потеряно. Путь был длинным, но первый, самый трудный шаг был сделан. Теперь все зависело от нее. И от него.

Глава 15: Ростки сомнения

Тишина в квартире стала иной. Раньше она была густой и пустой, как вата, поглощающей все звуки. Теперь же в ней появилось напряжение, едва уловимое, словно перед грозой. Лика ловила себя на том, что замирала посреди комнаты, прислушиваясь не к внешним шумам, а к чему-то внутри себя.

Ее преследовало ощущение. Не четкая мысль, а смутное, навязчивое беспокойство, которое будило ее среди ночи и не отпускало весь день. Оно было похоже на забытое слово, которое вертится на языке, но не вспоминается. Или на мелодию, которую нельзя выкинуть из головы.

Внешне ее жизнь текла своим чередом. Она выполняла рутинные дела, отвечала на соболезнующие звонки, пыталась наладить быт в одиночестве. Но внутри нее зрело что-то другое. Постоянно, помимо ее воли, перед внутренним взором всплывала та самая фотография. Не просто образ, а связанное с ним чувство – острый, болезненный интерес и странное убеждение, что это не конец, а начало. Начало чего?

Однажды, разогревая себе ужин, она вдруг ясно осознала: «Я должна найти ее снова». Мысль прозвучала с такой неоспоримой ясностью, будто ее продиктовал кто-то другой. Она даже оглянулась, но в кухне, конечно, никого не было. С этого момента простое любопытство переросло в навязчивую идею, в психический зуд, который требовал действия.

Она снова направилась в кабинет. На этот раз ее движения были не бесцельными, а полными решимости. Она уже не просто наводила порядок. Она вела расследование. Она выдвинула ящик стола до упора и принялась методично, как архивариус, перебирать его содержимое. Каждая ручка, каждый старый счет, каждый клочок бумаги с его почерком становились уликой. Она искала не вещь, а ключ. Разгадку той тайны, что скрывалась за яростью Артёма, за его страхом перед этим снимком.

Потом она взяла его телефон. Он лежал безмолвный, экран давно погас. Она включила его, и свет дисплея озарил ее лицо в полумраке. Она пролистывала список контактов, ища незнакомые имена, сверяя их с обрывками его прошлых разговоров, которые всплывали в памяти. «Он упоминал какого-то… Сергея? Да, Сергея. Они общались незадолго до…» Она находила контакт, но не решалась позвонить. Пока не решалась.

Она сидела на полу в кабинете, окруженная стопками бумаг, и чувствовала, как по коже бегут мурашки. Это было странное, почти мистическое чувство – будто невидимая нить вела ее, подсказывая, куда смотреть, что искать. Иногда ей казалось, что она ощущает чье-то присутствие. Не пугающее, а внимательное, направляющее. Она отмахивалась от этой мысли, списывая ее на стресс и одиночество, но ощущение не проходило.

Она ловила себя на том, что в разговорах с подругами или родственниками невольно возвращалась к Артёму, к его прошлому, пытаясь выудить хоть какую-то информацию, о которой он сам ей никогда не рассказывал. Её вопросы становились все более настойчивыми, целенаправленными.

Она больше не горевала. Она искала. И в этом поиске была странная, болезненная энергия. Она чувствовала, что приближается к чему-то важному. К той самой правде, которую Артём так яростно скрывал. И чем ближе она была, тем сильнее сжимался холодный комок тревоги у нее в груди. Она уже не могла остановиться. Загадка, которую она держала в руках в виде пожелтевшей фотографии, стала для нее навязчивой идеей, единственным смыслом в новом, пустом мире. И она была готова идти до конца.

Глава 16: Прорыв

Артём истощал. Его воля, которую он напрягал день за днем, стала похожа на тонкую, почти порвавшуюся струну. Он был тенью, призраком, чье существование теряло всякий смысл. Он видел, как Лика ходила по дому, погруженная в свои мысли, но та самая, нужная мысль, казалось, ускользала от нее. Он вновь и вновь посылал ей образ фотографии, но она лишь вздрагивала, отгоняя наваждение, и шла дальше. Бессилие снова начало затягивать его в свою трясину. Может, Наставник ошибался? Может, он и вправду обречен быть лишь пассивным наблюдателем?

И вот, в один из таких моментов глубочайшего отчаяния, когда он уже готов был отступить, случилось нечто. Лика, которая только что сидела в гостиной, словно ведомая незримой нитью, резко поднялась. Ее движения были не плавными, а порывистыми, полными необъяснимой решимости. Она направилась прямиком в кабинет, ее шаги отдавались в тишине квартиры твердым, уверенным стуком.

Артём, затаившись, последовал за ней. Он видел, как она, не раздумывая, подошла к столу и с силой дернула ручку того самого ящика. Она не просто перебирала его содержимое, как раньше. Ее пальцы, цепкие и быстрые, знали, что ищут. Она сдвинула стопку старых конспектов, отбросила пару сломанных ручек, и ее рука уверенно нырнула вглубь.

И вот она замерла, держа в руках ту самую пожелтевшую фотографию. Но на этот раз все было иначе. Она смотрела на фотографию не с грустью или ностальгией. Ее взгляд был жестким, анализирующим, полным детективной хватки. Она изучала не улыбки молодых людей, а детали фона – ту самую комнату с голыми стенами, самодельный стол. Она перевернула снимок и вгляделась в почти стертую надпись, вчитываясь в каждую букву: «Артём и Дмитрий».

«Дмитрий…» – это имя, наконец, закрепилось в ее сознании не как абстракция, а как ключевая фигура.

Артём наблюдал, и в его призрачной сущности что-то щелкнуло. Это был не громкий звук, а тихий, четкий механизм, вставший на свое место. Он видел, как ее глаза сузились, как губы сжались в тонкую решительную линию. Она не просто нашла артефакт прошлого. Она нашла улику. И она была полна решимости узнать, что за преступление за ней скрывалось.

В этот миг до Артёма дошло. Это сработало. Его тихий, настойчивый шепот, его сфокусированная воля, его энергия – они не пропали даром. Они проложили в ее сознании тропинку, которая теперь превратилась в дорогу. Он не просто наблюдатель. Он – причина. Он может влиять. Он может направлять.

Впервые за все время после смерти он почувствовал не боль и не стыд, а хрупкую, но настоящую надежду. Это был крошечный росток, пробивающийся сквозь асфальт его отчаяния. Он понял механизм: чистое намерение, лишенное эго, может стать мостом. Мостом между мирами.

Лика бережно положила фотографию в карман, ее лицо выражало непоколебимую решимость. Она вышла из кабинета, и ее плечи расправились. Она больше не была просто вдовой, убитой горем. Она стала искателем правды.

Артём смотрел ей вслед, и его сущность наполнялась новым чувством – смирением перед открывшейся возможностью и страшной ответственностью за нее. Первый шаг был сделан. Теперь начиналось самое сложное. Но теперь он знал, что может действовать. И это знание было подобно глотку чистого воздуха после долгого удушья.

Глава 17: Начало расследования

Комната Артёма превратилась в командный центр. На широком столе, где когда-то лежали лишь медицинские журналы и дизайнерские безделушки, теперь царил творческий хаос. В центре, как главная улика, лежала та самая фотография. Вокруг – ноутбук, блокнот с торопливыми пометками, распечатанные списки старых контактов из телефона Артёма.

Лика сидела, скрестив ноги, прямо на полу, укутанная в большой вязаный плед. Ее волосы были собраны в небрежный пучок, а на лице застыло выражение сосредоточенной одержимости. Она больше не была пассивной вдовой. Она была охотником за правдой.

Артём наблюдал за ней, паря в нескольких шагах. Его собственная сущность была напряжена, как струна. Он видел, как она вводит имя «Дмитрий» в поисковую строку социальных сетей. Десятки профилей с одинаковыми именами. Она методично пролистывала их один за другим, сверяя лица с тем, что было на фотографии. Молодое, улыбающееся лицо Дмитрия не находило отклика среди этих, часто потухших, аватарок людей средних лет.

Не там, – мысленно подсказывал Артём, вкладывая в эту мысль всю свою энергию. – Он не там. Он не из тех, кто сидит в соцсетях.

Лика откинулась на спинку кресла, провела рукой по глазам. Она чувствовала странную уверенность, что это тупик. Будто кто-то шепнул ей это на ухо. Она отложила ноутбук и взяла в руки распечатанный список контактов. Ее палец скользнул по именам, и вдруг задержался на одном: «Сергей Петров». Ничего не говорившее имя. Но что-то щелкнуло в ее памяти. Смутный обрывок разговора с Артёмом, который она когда-то подслышала. Что-то о «старой компании», о «встрече с Сергеем».

Позвони ему, – настойчиво мысленно повторял Артём, концентрируясь на номере телефона. – Это он. Тот самый.