- -
- 100%
- +
Пролог
Треск огня заглушает все остальные звуки, оглушает, дезориентируя и пробуждая внутри что-то древнее, основанное только на голых инстинктах. Выжить, любой ценой выжить. Выбраться.
Только плечо ноет, а обожжённые руки саднит. Он пытался открыть дверь, но та не поддалась, даже не сдвинулась с места, будто слилась со стенами в единое целое. Окна же в комнате уже поглотил огонь.
Он пригибается, прикрывая нижнюю половину лица полой толстовки, жмурится на яркое пламя, что сантиметр за сантиметром жадно поедает сухое дерево.
Выбраться…
Он кашляет, давясь почти непригодным для дыхания воздухом, и пробует снова. Здесь точно было окно. Прямо здесь, по ту сторону огня. Ему даже кажется, что он видит блеск стекла.
«Только бы добраться, только бы…»
Он снова кашляет, задыхаясь и хватая ртом выжженный до непригодности воздух с привкусом пепла. Даже толстовка не помогает.
Он жмурится на яркое пламя, выискивая лазейку, место, где будет легче пройти. Только его нет. Огонь повсюду. Ещё немного и…
Зажмурившись, он рывком ныряет в пламя…
Глава 1
С неба льёт, будто кто-то там наверху забыл закрыть кран или и вовсе трубу прорвало. Артём выглядывает из-под крыши, чтобы убедиться, что в водопаде с козырька виноват именно дождь. Хотя куда уж наглядней. По лужам барабанит до пузырей, будто вода там кипит. Что невозможно, когда на термометре всего каких-то десять градусов.
– Ну чего? Снова не пойдёшь?
От толчка в плечо Артём едва не вылетает с относительно сухого пятачка у дверей школы под дождь и, чертыхаясь, отступает.
– Снова не пойду. И вы прекрасно знаете причину, – он недовольно поджимает губы и прячет руки в карманы бежевой куртки, прежде чем взглянуть снизу вверх. Лёня, пусть и не намного, но выше его. – Бабка почти не встаёт, за ней уход нужен.
«Уход, как же!»
Хоть она и дала после переезда к ним зимой ещё сильнее, однако от помощи всё равно отказывается. Лишь смотрит волком, будто всё не по-её делается, и ворчит сквозь зубы.
– Ты когда нянькой перестанешь быть? – смеётся Леня, натягивая шапку на уши и пряча под ней короткий ёжик тёмных волос. На улице, пока они здесь стоят, кажется, стало ещё холоднее. – Почти год уже при ней собачонкой на привязи сидишь.
– Да иди ты, – Артём зарывается пальцами в начавшие виться от влажности русые волосы, зачёсывая их назад. – Ладно, я побежал.
– Эй! Прям так? Льёт же!
– У меня капюшон, да и бабка снова ворчать будет, что меня черти где-то носят. Достало.
– Тохе с Алинкой что сказать? – ловит своим вопросом Лёня, прежде чем Артём успевает выскочить под дождь. – На случай, если ты снова про чат забудешь.
– Что меня бабка с чертями утащила, – ворчит Артём, всё-таки натягивая капюшон. – Может на выхах получится. Пока.
Он сбегает по ступеням, будто выпущенный из пращи камень, чтобы Лёня уж точно не успел его поймать и ещё чего-нибудь спросить или уточнить. Ответить ему всё равно нечего. Да и расписание незавидное: школа, дом, магазин, уроки, нужное подчеркнуть, бабка и немного потупить в комп. Даже гитару пришлось забросить и та теперь покрывается пылью на стеллаже. А от бабки ничего кроме недовольства так и нет. Недовольство и взгляды, неприятные, тяжёлые взгляды, куда бы он ни пошёл. И тихое ворчание: «Жаль пацан, был бы девчонкой… Вот Сонечка, хорошая девочка».
Хорошая девочка Сонечка – вторая внучка, дочка младшей сестры отца, которую сам Артём видел последний раз лишь в глубоком детстве.
– Ну не девчонка я, чего пристала, – под нос ворчит Артём, вспоминая вечные причитания бабки, и бодро скачет по разлившейся на пути луже, зачерпывая полные кроссовки воды. Чертыхается, чувствуя, как та хлюпает, обволакивая и холодя ноги.
Пищит замок, когда Артём втыкает таблетку ключа в паз, и подъезд встречает темнотой, тишиной, а главное сухостью.
В кроссовках до сих пор хлюпает, так что на свой этаж Артём почти взлетает и ключ как-то быстро попадает в замок, даже искать щель не приходится.
– Ба, я дома!
Артём кричит, помня о чужой глухоте. Обозначает себя, чтобы она не пугалась, когда он появится на пороге гостиной. Вот только голос словно вязнет в этой плотной, ощутимой тишине.
Мокрые кроссовки находят своё пристанище на обувном лотке, куртка – на крючке, только рюкзак падает не на своё место, выскользнув из разжавшихся пальцев. Тихое, недовольное ворчание звучит совсем непривычно. Слишком оно какое-то глухое и надтреснутое…
– Баб?!
Ноги в мокрых носках скользят по светлому линолеуму, когда Артём срывается с места.
Вид пытающейся подняться с пола бабки неприятно царапает что-то внутри, растворяя всё недовольство.
– Давай помогу. Давай…
Артём давится собственными словами, когда бабка отмахивается, зло сверкая на него глазами.
– Уйди! – звучит вполне отчетливо. Бабка снова пытается подняться и снова терпит поражение. – Кому сказа, уйди?!
Артём на мгновение замирает, глядя на бессмысленное копошение бабки на полу: ноги в ярких шлёпанцах на тёплые носки скользят, не давая зацепиться за линолеум, подол летнего цветастого халата путается в худых коленях, ещё больше мешая.
«Не встанет, – понимает он. – Даже если свои чудо-таблетки выпила, всё равно не встанет сама».
Вздохнув, Артём повторяет попытку:
– Давай поднимайся.
Он протягивает руки, собираясь подхватить бабку подмышки, но натыкается на очередное злое недовольство, смешанное со странной ноткой паники в голосе:
– Не трогай меня! Не подходи! Позвони лучше Анечке или Сонечке. Да. Позвони им. А я тут пока полежу.
Бабка действительно укладывается на холодный пол, хотя до её дивана всего каких-то пара шагов. Подтащить её худое, будто иссохшее тело даже худощавому, некрупному Артёму не составит труда, но она предпочитает лежать на полу. Будто боится или… брезгует.
«Как же, – Артём поджимает губы, но помогать больше не торопится. Хочется ей лежать, пусть лежит. – Они даже помочь не приехали, когда тебе плохо было. Даже не навестили за все месяцы, что ты у нас лежишь, а сейчас приедут. Держи карман шире».
– Звони! Чего застыл?!
Номера телефона тётки у Артёма нет, с ней созванивается исключительно отец, который уехал в командировку несколько дней назад. Бабка это прекрасно знает, но, похоже, ей на это плевать, иначе бы не требовала невозможного.
«Вынь да положь, да?» – Артёму хочется матюгнуться и уйти к себе, громко хлопнув дверью, но вместо этого он, сцепив зубы, звонит матери. Пусть та разбирается, но в ответ на пояснение ситуации получает лаконичное: «Помоги подняться, если будет хуже звони в скорую».
«Ну да, ну да, крутись сам, а сделаешь не так, скажем, что маленький и глупый».
– Баб, давай поднимемся, хорошо? – предпринимает ещё одну попытку Артём со вздохом и бабка снова вскидывается, обжигая его недовольным взглядом.
– Ты им не звонил!
– У меня нет номера, и ты это прекрасно знаешь! – наконец выходит из себя Артём. Он тянется к бабке, но та снова отмахивается, даже отползает, не желая помощи. Будто он заразный какой.
– Сама поднимусь. Никчёмный, никудышный мальчишка! Не трогай меня!
«Ну и поднимайся сама, раз я такой противный! Посмотрим, насколько тебя хватит» – внутри ворочается неприятная жаркая злоба, будто кто-то дует на тлевшие всё это время угли.
Артём с интересом наблюдает за тем, как бабка, раз за разом пытается подняться сама, хотя колени дрожат и, дальше чем на четвереньки, подняться не получается. Однако больше он к ней не тянется, а вместо этого включает свет. За окном потемнело ещё сильнее, будто успел наступить вечер, хотя даже носки на ногах ещё не подсохли.
– Баааб? – с тяжёлым вздохом тянет Артём, устав наблюдать за этим копошением. Ему хочется переодеться и поесть уже чего-нибудь, но совесть не позволяет уйти. Загрызёт ведь потом.
– Отойди, кому сказала! Лучше бы меня Анечка забрала.
«Ага, Анечка твоя даже не позвонила за эти месяцы не то чтобы не приехала!»
Опираясь на диван у бабки всё-таки получается подняться, однако равновесие удержать не получается и она снова падает. От встречи головы со спинкой дивана спасают руки Артёма, вовремя успевшего её придержать и потянуть на себя.
Когда пальцы касаются обнажённого локтя, его будто кусает электричеством. Короткий разряд колет ладони острыми иголками, а за окном грохочет после ослепительно яркой вспышки.
Бабка вскрикивает, отчего в ухе начинает звенеть, однако Артём рук так и не разжимает, не давая ей упасть и помогая сесть на диван под монотонное, тихое бормотание и судорожное мигание лампочек в люстре, будто крик выжал из неё все силы.
– Не будет тебе покоя и радости не будет, – Артёму не сразу удаётся разобрать слова бабки из-за звона в ушах, а когда получается колючий холодок облизывает позвоночник, колким морозцем пробираясь под рёбра. – Не будет…
Бабка бледнеет и оседает на диване, обмякая в руках Артёма. Глаза, что буквально только что смотрели на него со злостью, закатываются, так что у Артёма дыхание перехватывает.
– Баб? Баб!
Бабка не отзывается и даже не реагирует, когда он осторожно укладывает её на диване. Лампочки в последний раз мигают, на несколько секунд погружая комнату в сумрак, прежде чем окончательно успокоиться.
Артём спешно набирает номер, пытаясь одновременно дозвониться в скорую и нащупать пульс. Венки на худом, обтянутом морщинистой пигментной кожей запястье прощупываться не хотят. С нарастающим страхом Артём прижимает пальцы к горлу, когда на том конца отвечают.
Он тараторит скороговоркой, сбиваясь и снова продолжая: причину, возраст и адрес, едва не путаясь в цифрах. Пульс под пальцами нитевидный, едва ощутимый.
Матери он звонит следом, коротко отбивая информацию и получая короткое: «Скоро буду».
За окном снова грохочет, заставляя Артёма вздрогнуть и вернуться в реальность.
Бабка всё так же лежит недвижимая, бледная и лишь грудь иногда вздымается, говоря о том, что она ещё дышит.
Артём сглатывает, сжимая в ладонях мобильник, и осторожно опускается на краешек дивана. Он ненавидит подвешенное состояние, не любит не знать что будет дальше.
Дождь бьёт в окно, барабаня по козырьку, будто отстукивая послание азбукой Морзе. В другой ситуации Артём бы попытался разгадать это «послание», сейчас же ему жутко. Слова бабки ввинчиваются в мозг, повторяясь по кругу, да и её реакция…
Артём вздрагивает ещё сильнее, едва не падая с края дивана, когда бабка неожиданно сильно хватает его за руку, открывая глаза.
– Верни что украл, вор!!
Глаза у неё страшные, тёмные, будто радужку затопило тьмой.
– Пустое семя…
Дыхание обрывается и бабка снова оседает, заваливаясь обратно на подушку.
– Баб? Бааб?! Баб!
Трель домофона раздаётся в тот момент, когда Артём понимает, что бабка больше не дышит.
* * *Мать возвращается домой одновременно с приходом полиции. Артёма заставляют ещё раз повторить то, что случилось совсем недавно, а потом вышвыривают. Вернее мать просто коротко требует от Артёма «немного погулять», тем более что дождь уже прекратился.
«Нечего тебе на смерть смотреть. Ритуальная служба скоро приедет» – слова матери так и звучат в голове, пока он натягивает мокрые кроссовки на ещё влажные носки.
«Мне твоя помощь не нужна, не путайся под ногами, мешаешь» – переводит для себя Артём, хлопая дверью и сбегая по лестнице вниз.
Дождь действительно кончился, напитав холодный воздух влагой и залив асфальт лужами. Над головой кое-где даже тучи разошлись, позволяя увидеть ещё светлое небо.
– Ну и куда?
Артём какое-то время оглядывается, пытаясь выбрать направление, однако желудок решает за него, неприятно ворча и напоминая, что там ничего не было с завтрака, а маленькая пицца с колбасой из буфета, съеденная несколько часов назад, не в счёт.
Недолго думая Артём набирает друга, одновременно выискивая в карманах мелочь. Все карманные деньги, выданные родителями, остались в рюкзаке дома, а возвращаться ему совершенно не хочется.
«Хватит на бич-пакет или нет?» – размышляет Артем, звеня мелочью, когда Лёня наконец-то берёт трубку, прерывая поток заунывных длинных гудков.
– Что, разрешили с чертями гулять? – смеётся на том конце друг, напоминая Артёму его же недавние слова и вызывая лёгкую волну раздражения.
– Да иди ты, – не сдержавшись, огрызается он, тут же меняя тему: – Ты сейчас где?
– Соскучился? – продолжает ёрничать Лёня, будто нарывается, и Артём устало массирует переносицу, жест, пойманный когда-то у отца, да так и прижившийся. – Ребят, он наконец-то по нам соскучился!
До слуха Артёма долетают приглушённые возгласы, что прекрасно отвечают на вопрос «С кем он», однако так и не дают понять «где».
Желудок в очередной раз урчит, напоминая, что с этим надо что-то делать.
– Я отключаюсь, – угрожает Артём, впрочем, не исполняя угрозу, потому что в ответ уже звучит торопливое, почти испуганное:
– Стоп-стоп-стоп!
А следом летит девичье звонкое: «Он у нас, приходи», что даёт понять, Лёня поставил мобильник на громкую.
– Ребят, а у вас погрызть что будет? У меня мелочи разве что на бич-пакет.
«И то не факт» – добавляет, но так и не произносит вслух Артём.
– Сделаем, – обещает Антон твёрдо. – Адрес помнишь.
– Ага.
Артём не прощается. Сбросив вызов и развернувшись, он припускает в новом направлении. Желудок снова урчит, на этот раз, кажется, радостно.
* * *– А теперь рассказывай, – требует Алина, дёргая себя за прядку собранных в низкий хвост тёмно-рыжих волос, когда Артём наконец-то сыто отодвигает тарелку.
В маленькой серо-сиреневой кухоньке, где они устроились, выдвинув круглый стол в центр, уютно и самое главное тепло.
– А чего рассказывать? Меня просто из дома шуганули, чтоб не мешался.
– А ты и свалил.
– А я и свалил, – не собирается отрицать Артём.
Он вообще ничего не хочет. В тепле, спокойствии, да после тарелки картошки с котлетами, спасибо матери друзей, хочется только прикрыть глаза и подремать.
– Хоть расскажи, чего шуганули-то, – не отставая, требует Лёня. – Ты ещё несколько часов назад сказал, что времени нет, а тут внезапно появилось.
– Бабка умерла, вот и появилось.
Смотреть на кого-то из присутствующих желания нет, поэтому Артём изучает собственные руки. Те, кажется, живут собственной жизнью: пальцы щупают, выискивая на запястье пульс, и находят. Бегущая по венам кровь мягко пульсирует, толкаясь в подушечки пальцев ласковым котёнком, а перед глазами предстают совсем другие руки: старческие, морщинистые с пигментными пятнами… мёртвые.
Артём вздрагивает, размыкая подобие замка из рук и сжимая пальцы в кулаки.
– Тём мне так жаль, – одетая в светлый домашний костюм Алина обнимает, прижимаясь к Тёмкиному плечу, а он едва это замечает, только чувствует, как становится теплее от этих объятий.
– Это чё, у тебя на глазах?
Леня ойкает, получив прицельный пинок от Алины, и затихает.
– Да всё нормально, честно.
«Нормально ведь?» – спрашивает сам у себя Артём и внутри что-то скребётся, то ли подтверждая, то ли наоборот.
* * *Артём натягивает капюшон стоит только выйти из дома друзей. С неба снова сыплет дождь, зажигаясь искрами в свете уличных фонарей. Рядом щёлкает, раскрываясь с тихим шуршанием, зонт.
– Тебя проводить?
«И чтоб проводил его, а не бросал одного».
Прозвучавшее предложение друга накладывается на требовательное напутствие Алины и вызывает усмешку.
– Я ж не девчонка, чтоб меня до дома провожать. Сам доберусь.
– А дождь… – предпринимает ещё одну попытку Лёня, когда они отступают от подъезда и дождь принимается тихо барабанить по куполу зонта.
– Так не ливень же. Не растаю.
– Только Алинке не говори, – понизив голос до шёпота, требует Лёня, будто бы опасаясь единственную девчонку в компании. – И маякни мне, как придёшь, а то вдруг она позвонит.
Смешок едва удаётся подавить. Артём прячет улыбку в вороте куртки, но всё-таки кивает, соглашаясь. Отправить стикер дело пары секунд.
– Не промокни, – с лёгкой насмешкой то ли желает, то ли советует Артём и наконец-то выскакивает из-под укрытия зонта навстречу дождю.
– О себе лучше переживай! – кричит Лёня вслед, но Артём уже ступил на свою тропку на развилке и больше не оборачивается.
* * *Впереди ждёт темнота. Артём подступает к давно изученной разбитой дорожке вдоль садика и на мгновение замирает. Здесь едва тронутые осенними красками деревья глушат свет, и полумрак в самом начале пути превращается в темноту из-за слишком далеких фонарей.
На мгновение в голове Артёма мелькает мысль пойти в обход, но он всё-таки ступает на дорожку, предпочитая проскочить напрямик.
«Пять минут и дома».
Нахохлившись и втянув голову в плечи, когда внезапно налетевший ветер кидает в лицо горсть дождевых капель, Артём ускоряется.
До вожделённого пятачка света остаётся всего каких-то пару десятков метров, когда Артём снова вляпывается в лужу и вода тут же заполняет едва подсохшие кроссовки. Странное, давящее ощущение приходит чуть позже. Скользит эфемерным зудом меж лопатками: колко-щекотным и неприятным.
Артём оглядывается, но за спиной никого. Как и вокруг. Даже окна ближайшего дома не светятся, глядя на улицу тёмными, прикрытыми занавесками провалами, в стёклах которых отражается фонарь.
В его свете становится как-то спокойней и легче. Даже это странное колко-зудящее ощущение отступает.
«Ссыкло» – даёт себе нелестную оценку Артём, прежде чем усмехнуться и рвануть к дому. В свете фонаря все лужи как на ладони и случайно наступить в них теперь гораздо сложнее.
* * *– Я дома! – оповещает Артём, по привычке открыв замок своим ключом.
Он успевает переступить порог и закрыть дверь, прежде чем дежавю обрушивается на сознание, а в горле застревает комок. Артём уже говорил эти слова сегодня.
– Мам? – зовёт он, всё-таки разуваясь и выглядывая из прихожей. В квартире стоит неприятная темнота и тишина. – Мам, ты дома?
Аккуратные чёрные ботинки на небольшом каблучке смирно стоят в углу лотка для обуви, однако ответа Артём так и не получает.
Скинув кроссовки рядом и бросив куртку на крючок, он спешит вглубь квартиры.
Ноги в мокрых носках, так же как днём, скользят по линолеуму, вызывая приступ глухого раздражения.
– Мам, ты дома? – повторяет Артём, вслушиваясь в вязкую тишину.
Ответа снова не приходит, но из-под двери родительской спальни в коридор просачивается свет. Это немного успокаивает и расслабляет Артёма, а стоит ему открыть дверь, как ответ приходит сам собой. Мать просто спит, уронив мобильник на грудь и свесив руку с края кровати: уютная и успокаивающая в своём тёплом пижамном костюме.
«Живая…»
Артём пугается этой мысли, будто могло быть иначе, будто…
Сознание подбрасывает картинку, заставляя сердце в груди вздрогнуть: бабка на диване, спокойная, молчаливая, мёртвая.
– Мам?.. – тихо зовёт Артём, приглядываясь и прислушиваясь.
Дышит.
Артём убеждается в этом и выдыхает сам, только сейчас поняв, что задержал дыхание.
Осторожно убрав мобильник на прикроватный столик, и накрыв мать откинутым в сторону одеялом, Артём едва слышно желает приятных снов и выходит, не забыв выключить ночник.
* * *Артём идёт на такой привычный и знакомый шум: стук закрываемой дверцы шкафчика, журчание льющейся воды, бряцанье неосторожно поставленного на плиту чайника, бормотание. За то время, что бабка с ними, он уже привык к подобному и точно знает, та сейчас заваривает чай. Либо свои любимые травки, причитая, что в аптеках продают солому, либо простой и понятный пакетик. Она всегда так делает, когда ей становится лучше и удаётся добраться до кухни.
– Пришёл? Давай, садись, я и чай заварила.
С бока стоящей на столе чёрной кружки с ярким смайликом свисает ярлычок на ниточке, а рядом на большом блюде горкой выложено песочное печенье.
– Давай, садись, чего застыл?
– Что-то случилось?
Артём не помнит, когда последний раз бабка была такой доброй. Чтобы вообще заваривала ему чай. А сейчас ещё и печенье где-то нашла.
– Просто хочу извиниться. Неправа была, вспылила.
От этих слов Артём ещё больше теряется: «Извиниться?..»
– Баб, может у тебя температура? Или давление скакнуло? Померять?..
– Сядь ты уже! Даже извиниться нормально не даёшь, окаянный!
Стоит бабке ругнуться и возникшее напряжение отпускает Артёма.
– Ну?
– Что?
– Ладно, – тяжко вздохнув, бабка начинает заново: – Я не должна была ругаться, ты ведь ничего не знаешь. Прости, вспылила. Но и ты меня пойми, такое не каждый день случается. Давай так, ты вернёшь то, что взял и мы забудем что было, хорошо?
От этого пристального, немигающего взгляда хочется передёрнуть плечами, но Артём только спрашивает, стараясь не выглядеть грубо:
– Баб, что я взял?
Что-то смутное вертится в памяти, будто это уже было, будто бабка уже требовала от него вернуть что-то и называла вором. Однако ухватить мысль за хвост так и не получается. Слишком уж пристально смотрят тёмные, почти чёрные глаза.
– Верни то, что взял и мы обо всём забудем.
– Что я взял? – снова повторяет Артём, желая понять, в чём его всё-таки обвиняют.
– Ты либо отдашь это по-хорошему, либо по-плохому. Выбирай.
– Что я взял?..
Чёрные глаза, кажется, смотрят в самую душу и Артём как-то внезапно вспоминает, что бабка мертва. Он помнит тот момент, когда она перестала дышать.
Дыхание перехватывает и у самого Артёма.
– Силу, – выплёвывает бабка, подаваясь вперёд. – Верни ведовскую силу, негодник. Не твоя она!..
Артём вздрагивает, подскакивая на стуле и просыпаясь. Крик застывает в горле, зато за спиной кто-то даёт волю своему испугу.
Вокруг всё та же зеленовато-белая кухня, только лампа под потолком светит не в пример ярче, а на столе, помимо кружки со смайликом, лежит надкусанный бутерброд с колбасой.
Артём оборачивается, но за спиной оказывается всего лишь мать: бледноватая, растрёпанная со сна и испуганно прижимающая руку к животу.
– Прости, напугал?..
Он рассеянно запускает пальцы в волосы, зачёсывая и так растрёпанную чёлку назад.
– Парикмахер по тебе плачет горючими слезами, – вместо ответа качает головой мать. – Когда стричься пойдёшь, горе луковое?
– Как только, так сразу, – обещает Артём, подхватывая со стола надкушенный бутерброд. Приснившийся сон постепенно истирается из памяти, превращаясь лишь в призрак себя и оседая горьковато-пепельным привкусом на корне языка.
Артём запивает его остывшим чаем с каким-то химически-ягодным привкусом и заедает бутербродом.
– Иди к себе, нечего спать на кухне.
– Ты как? – немного невнятно уточняет Артём. – Нужна помощь?
Он уже и забыл, как его, будто щенка, выставили из дома, чтоб не мешался.
– Всё в порядке. Я взяла на завтра отгул, так что справлюсь. И отцу надо будет позвонить. Напомни утром, хорошо?
– Может я… – начинает Артем, но так и не заканчивает.
– Ты пойдёшь в школу и просидишь все уроки. Тебе нужно учиться.
«А не под ногами путаться, да?» – недовольство снова поднимает голову, но Артём давит его в зародыше.
– Уже забыл, что у тебя выпускной год?
«Забудешь тут» – мысленно ворчит Артём, а вслух лишь выдавливает короткое: «Нет».
– Послезавтра похороны, скажи своей классной, пусть мне позвонит. Или… лучше я сама. Иди спать.
Тяжко вздохнув и попросив терпения у потолка, Артём разворачивается на пятках и уходит, только сейчас понимая, что всё это время был босиком.
В гостиной темно и ему бы проскочить эту комнату, но шаг наоборот замедляется. Артём оборачивается, вглядываясь в окружающий сумрак. Диван оказывается прибранным, непривычно пустым и от этого каким-то неправильным. Он слишком привык, что тут всегда кто-то есть. Нужно отвыкать.
Глава 2
Дождь упрямо барабанит по куполам зонтов: то ли не оставляя попытки донести что-то до стоящих под ними людей, то ли оплакивая потерю, а может просто пытаясь затопить город. Он, не переставая, льёт уже больше суток, превратив землю в грязную жижу.
Будто во сне Артём смотрит на то, как в вырытую могилу опускают гроб: медленно и осторожно.
Артём прикусывает бледную губу, пряча руки в карманы и отводя взгляд. Слабость растекается по венам, вместе со стыдом опускаясь на плечи тяжёлым душным покрывалом. Он должен переживать, должен сожалеть, но не чувствует почти ничего. Стоящая рядом одетая в чёрное и от того ещё более бледная мать чувствует, а он нет. Будто всё, что было, Артём уже прочувствовал раньше и теперь внутри пусто. Выгорело.