Золото партии, золото народа

– Что за пакостная пичуга, – сказал Виктор Васильевич, – просто спасу нет. Если на охоту куда пойдешь, всех взбаламутит, так ни с чем и вернешься.

Но мы ехали не на охоту, а на бертинскую разведку. Разведчик Бертин с женою нашли золотую жилу и прислали записку Селиванову, чтобы тот приехал и посмотрел: очень хорошая жила, доброе золотишко.

Вот мы и ехали по тайге от Первомайского прииска уже четвертый день. По всем признакам, известным Селиванову, стан разведчика давно должен быть недалеко, а все не показывался. Мы спустились уже в падь, к веселой речке, бежавшей по камням, а ничего и никого видно не было.

– Черт его знает, этого Бертина, хоть бы знаки поставил на тропе и по ключику, а то так и сбиться недолго, – ворчал геолог, слезая с коня и привязывая его к дереву на длинном поводу.

Я сделал то же самое, и усталые лошади, обмахиваясь хвостами, дружно принялись пощипывать траву на лужайке. Мы взялись за хозяйство, и скоро костер затрещал возле речки, нарушая треском своим тишину наступавшей ночи. Вершины гор погасли, все птицы и даже беспокойная кедровка улеглись на покой, когда мы принялись за чай и за еду.

– Хорошо в тайге, – сказал Виктор Васильевич, – а все-таки дикое место. Четвертый день ведь никого не встретили. Лес и лес, горы, а теперь вот и долина; цветы кругом, красота, от одного запаха умереть можно, а все-таки место нежилое.

– А что бы вы хотели, Виктор Васильевич, завести в этих самых местах?

– Ну, батенька мой, – сказал геолог. Он так всегда говорил и за это его звали на приисках: «батенька мой», но любили за неистощимую энергию, большие знания и компанейский характер.

– Ну, батенька мой, ведь вы цены этим местам не знаете. Ведь мы, разведчики, ищем золото, а находим медь, цинк, уголь, железо, нефть. Здешним богатствам цены нет.

Как всегда, Селиванов увлекся и повел рассказ о том, какие мощные здесь реки, какие гидростанции здесь можно построить, какой уголь находится чуть не у самого того места, куда мы едем, какие богатые выхода нефти нащупали около Укулана, прямо почти на самой Лене, от реки всего километрах в тридцати.

– Вы представьте, во что обратятся все эти края через десять лет. Тогда уже проложена будет дорога от Тайшета до Заярской, а от Заярской до Усть-Кута. Лена, Ангара связаны будут железной дорогой. Пущена будет Ангарская электростанция, пойдут по Лене большие пароходы. Разрабатываться будет железное месторождение, около Братского построят металлургический завод побольше, наверное, Магнитогорки, и вниз по Лене и по Ангаре двинется большевистская культура, оживет тайга, еще более развернется Якутия; Лена, Витим, Алдан перегонят Волгу и какую-то там Каму.

– Вы знаете, – говорил Виктор Васильевич, забывая о костре и о чайнике, – ведь мы, золоторазведчики, только первые пионеры в этих местах. Мы добываем золото, возводим первые школы, строим больницы. В наших поселках рождается первая советская культура вместе с постройкой наших электростанций, рудников, драг и фабрик. Мы проводим дороги, телефон…

– Ну, к Бертину не только дороги или телефона – тропы порядочной вы не провели еще… – заметил я.

Виктор Васильевич рассердился и стал говорить о том, какие будут здесь заводы, нефтяные промыслы, угольные шахты, какая огромная промышленность возникнет здесь, сначала металлургическая, а затем и легкая. Он говорил о прекрасных городах, о замечательных курортах, которые построены будут по Забайкалью и в Ленском бассейне. Он говорил об огромных электрических станциях, которые светом своим зальют тайгу…

– А пока костер-то наш как бы не потух, тогда вовсе без света останемся, – сказал я, подбрасывая сучья в огонь, который действительно чуть не погас.

– А ну вас к черту с вашим костром. Поймите же наконец, какое здесь богатство ждет, чтобы его подняли, чтобы его разработали. Я не говорю о запасах золота, тух его столько, что мы на руды с небольшим содержанием и внимания не обращаем. Вы поймите, что можно с этим золотом сделать, что тут через десять лет твориться будет. Ведь ни одна страна в мире сравниться не может с нашей Восточной Сибирью, Забайкальем, Якутией и Дальним Востоком. Вы не хуже меня все эти места знаете, а молчите…

Но тут опять потолок моей палаты поплыл перед глазами…

– А молчите… – говорил кто-то голосом Алексея Дмитриевича. – Надо было давно мне сказать, что сорок…

Не знаю, был ли вечер или ночь, но свет горел в палате, и Алексей Дмитриевич держал меня за руку, отсчитывая пульс.

– Ну, так… ничего. А как язык? Протереть, протереть немедленно, как следует, – сказал он сестре.

Затем была возня с языком, что-то холодное клали на живот, меняли компресс.

– Можно будет дать стакан чаю с сахаром? «Уже больше полутора суток ничего не давали», – спросила сестра.

Кто-то отвечал, что немедленно надо дать чаю, а потом и бульона. Стало после этого лучше, и я спросил, который теперь час. Оказалось, что был не вечер, а уже утро, но на дворе еще было темно.

Я снова заснул и снова увидел темную поляну, временами освещаемую вспыхивающим пламенем костра.

Доктора уже не было, вместо него опять появился геолог Селиванов, милый и беспокойный человек.

Он приподнялся на зеленом ковре, на котором лежал, размахивая руками, стал говорить о богатствах Якутии, в которой он много лет работал, о всех этих прекрасных горах, хребтах, долинах, которые он знал и любил. Он нарисовал картину гигантского роста новых заводов, рудников – Аллах-Юня, Белой горы, Кировского, Лебединого, Подлунного – всех новых городов, поселков.

Мы, разведчики, ищем золотую руду, а находим медь, цинк, железо…

Он говорил о сказочных богатствах этих золотых месторождений, об огромной добыче золота, которую наша страна будет иметь.

Все более и более увлекаясь, он уже почти кричал:

– В прошлом году мы перегнали Америку по добыче золота. Через два года перегоним Англию. Что это будет означать для СССР и для всего мира, если мы будем первыми по добыче золота. Ведь прежде всего…

– Однако, лошадей-то надо напоить, – сказал где-то близко от нас голос.

Мы вскочили как встрепанные – до того это было неожиданно.

– Каких лошадей? – закричал Селиванов.

– Ваших, известно, Виктор Васильевич, ведь вы их напоить-то позабыли; дай-ка я их сведу к речке попоить, – продолжал тот же спокойный и немного насмешливый голос.

И Бертин – ибо это был он – принялся отвязывать лошадей и повел их поить, а я принялся восстанавливать потухший было костер, на котором снова приветливо закипел чайник.

Бертин напоил лошадей и присел у костра. Оказалось – до бертинского зимовья совсем недалеко, километров восемь.

К счастью, Бертин, зная забывчивый характер Селиванова, который никогда в дорогу ничего не брал «путного», кроме сухарей, захватил с собою немного еды, и мы принялись уписывать за обе щеки какую-то снедь.

– А вот вы вообразите, Василий Николаевич, что здесь будет через десять лет, – сказал Селиванов.

– Очень даже воображаем, – отвечал Бертин. – Вон там у нас будет построен Сталинград, рабочий город. Посередине большой-большой клуб и театр. Рядом техникум. Вон там будет десятилетка, а здесь больница. Совет будет построен на площади, вот тут немного влево. За горой – рудник. Руду подавать будем по штольне прямо на фабрику, вот сюда под горой около речки. Электростанция…

Какая-то птица сослепу налетела на разгоревшийся костер… Должно быть это была сова.

– Ну, а через десять лет на кого будем охотиться? «Ведь тут город будет», – спросил Селиванов.

– Через десять лет тут крутом поля будут, огороды. Ведь тут только копнуть, пшеница – во. Морозы ей нипочем. А огурцы, капусту, картошку ведь вырастили же на Алдане и в Бодайбо. Здесь немного даже помягче климат будет. Что здесь будет через десять лет – уму непостижимо: поля, огороды, животноводство, курей разведем… А пока пойдемте к нам на разведку, недаром же я коней вам напоил.

И мы еще добрых три часа шли по незаметной ночью тропинке.

Но тропинки больше не было, ни речки, ни Селиванова. Была палата, было совсем светло, и Серго сидел на стуле около постели.

– Ну, молодец Очкин, – говорил он, – ловко тебя вызволил. А скверная была история…

– А мне все тайга и рудники кажутся, все строим и строим. И что лет через десять будет у нас в промышленности – все представляется.

– Это хорошо, что будет через десять лет, но не плохо и то, что за эти годы сработали, – сказал Серго. – Огромную работу проделали по золоту, если бы описать…

И товарищ Орджоникидзе заговорил о том, что было сделано за эти годы, о том упорном терпении и большевистской выдержке, которую проявили работники золотой промышленности. Он вспомнил, как преодолевали первые неудачи и неуклонно шли вперед, верные заветам великого Сталина, не допуская колебаний и неуверенности в своих рядах.

Серго сказал, как хорошо было бы вспомнить и рассказать о проделанной работе, о том, как из кустарного промысла создали кузницу валютной мощи нашей страны; о стахановцах, инженерах, рабочих, старателях, у которых хватило нервов, терпенья и выдержки на эту работу.

А нервов, терпенья и выдержки нужно было не мало.

– Вот, вспомни и напиши о том, как все это было… И еще лежа в больнице, я вспоминал и писал… Моя жена и мои товарищи по работе помогли мне в этом.

Москва, март, 1936 г. А. Серебровский

Примечания