Взаправду верность – кладезь чести

Русские солдаты отделились от леса и бегом понеслись к воронкам и буграм, которые образовались в итоге обстрела. Появление большого количества живых русских солдат вызвало замешательство в рядах турок. Часть цепи приготовила винтовки для выстрелов, другая часть побежала вперед. Вторым повезло меньше всего, так как в штыковом соприкосновении русским воинам не было равных. Другую часть встретили дружным залпом, и волна оставшихся в живых турок покатилась назад.

Зорин подошел к Василию и крепко сжал его руку. Подбежал Костян, как всегда в крайнем возбуждении, и выкрикивал свою коронную фразу: «Как мы их!». Несколько позже Зорин сообщил, что в полдень прибудут пушки, чтобы ударить по английской батарее согласно добытой карте их дислокации.

Дальнев расположился под деревом, достал сухой паек и пригласил Костяна угоститься. Тот, видимо уже освоив свою еду, разделил трапезу с Василием. Пробегающий мимо солдат прокричал:

– Пушки привезли, устанавливают! Бежим поглядеть!

Ребята закончили свой отдых и пошли в сторону, куда побежали солдаты. Уже там среди артиллеристов Дальнев засмотрелся на лошадь, которая тащила телегу, груженную зелеными ящиками. Лошадь имела длинные лохматые ноги, громадную голову, необычно мощный круп и длинный хвост.

Некто, образовавшийся позади, позвал Василия по фамилии, не по той, придуманной для участия в войне, по фамилии более привычной. С замиранием сердца Василий оглянулся. Перед ним стоял тот самый полковник из Москвы, который отказал ему в желании попасть на войну.

– Вам не стыдно, Василий Георгиевич, так подло всех обманывать? Думаете, что коли вольноопределяющийся, то и взятки гладки? Нет, любезный, отвечать придется. Кто ваш командир?

– Поручик Зорин, – отчеканил Дальнев, вытянувшись по «стойке смирно».

– Вот ему и придется отвечать в первую очередь.

– На каком основании, господин полковник? – Дальнев приготовился отстаивать честное имя поручика даже ценой собственного достоинства.

Полковник видимо почувствовал ненужный ему настрой и дал задний ход.

– Молодой человек, я, некоторым образом, знаком с вашим… скажем так, близким родственником, князем Адальневским. Знаете, как он огорчится, если с вами что-то случится? Я сам отец и знаю, что говорю.

– Я готов следовать вашим условиям, но только в том случае, если поручик Зорин не пострадает.

– С этого момента вы поступаете в мое распоряжение. В течение всего дня улажу формальности и думаю к вечеру мы с вами двинемся в обратный путь. До моего возвращения оставайтесь на командном пункте.

Весть о срочном отъезде Василия облетела роту, и русская часть защитников стала обсуждать эту новость. Самой вероятной догадкой считалось, что Василия переводят в главный штаб для разработки акций в тылу у турок.

Съежившись будто от мороза, подошел Костян и, глядя в землю промямлил:

– Ты, Василий на меня не обижайся, ежели чего, так я всегда с тобой.

– В Москве на улице Знаменке находится особняк князя Адальневского, там меня после войны сможешь найти.

Чересчур отеческая забота полковника к моменту посадки в вагон поезда на Москву настолько утомила Дальнева, что он хотел закрыться в купе и никого к себе не пускать. Но полковник распорядился держать дверь открытой и в коридоре напротив поставил младшего офицера. Когда во время стоянки поезда в Харькове полковник послал своего подчиненного отправить телеграмму в Санкт-Петербург князю Адальневскому, у Василия появилась догадка об истинных причинах такой отеческой заботы. Скорее всего полковнику что-то было необходимо от самого князя.

Догадка нашла подтверждение, когда с вокзала, полковник поехал провожать Дальнева до самого дома на Знаменке.

Привратник, согнувшись в поклоне полушепотом доложил:

– Сам Георги Кирилловичи тут! Прибыли-с еще утром, просили сразу доложить о вашем появлении.

Из-за присутствия полковника Дальнев почувствовал себя неловко. Велел сопроводить гостя в переднюю и принести ему чай или чего он пожелает. Извинился и пошел в кабинет отца. Постучал и долго ждал реакцию. Дверь сверх ожидания отворилась и на пороге появился сам князь.

– Так и чувствовал, что ты. Проходи, Василий, давай хоть обнимемся.

Сильно тискать друг друга в объятиях в этом доме не приветствовалось. Отец и сын весьма формально прикоснулись щеками и разошлись по креслам.

– Простите меня, Георгий Кириллович. Так получилось приехал ко мне ровесник-земляк, теперь офицер. Вспомнили юность, и я, некоторым образом, ему позавидовал.

– Самому захотелось на войну, – продолжил князь, – рад, что ты на собственной шкуре испытал что такое война. Надеюсь, ты удовлетворил юношеский максимализм?

– Больше такого не повторится.

– Не загадывай! Человечество любит воевать. Разговор у нас с тобой будет длинным. Только сперва пойду выскажу твоему провожатому слова благодарности и отпущу его восвояси.

Вернулся князь не очень быстро. Во всем облике чувствовалось раздражение. Занял свое кресло и, позвонив в колокольчик, наказал вошедшему слуге принести водки и закуски. Князь не курил, но тут вынул папиросу и задымил.

– Представляешь, – обратился он к Василия, – этот паркетный шаркун пытался выпросить у меня ходатайство о награждении его Георгием. За что? За то, что он спас от неминуемой гибели будущего светилу отечественной науки. Я и без того выхлопотал для него генеральскую должность в военном ведомстве. Так он посчитал, что этого недостаточно.

– Вы ему объяснили неправоту? Там, на войне, я не нуждался ни в чьей защите.

– Знаю я про твои подвиги. Полковнику ничего объяснять не стал. Выслушал его и выгнал взашей. Святого Георгия получают истинные герои, рискуют жизнями, становятся калеками, а то и с жизнью расстаются. А этот прокатился в зону боев на один день, и орден ему подавай! Лизоблюд!

Слуга вошел с подносом. Князь наполнил рюмки и предложил тост за победу над турками. Постепенно настроение Георгия Кирилловича выправилось, и он вернулся к начатому разговору.

– Как ты знаешь коллекцию редких книг, рукописей и старинных предметов графа Румянцева перевезли в Москву, объединили с коллекцией Московского университета и в доме Пашкова открыли музей Русской истории. Московская городская Дума выделила участок земли на Лубянской площади и пятьсот тысяч рублей на строительство Политехнического музея. Подписан указ о создании Исторического музея. Здание уже заложили на Красной площади. Наконец то, ради чего я затеял разговор: еще в 66 году государь утвердил Устав Императорского Русского Исторического общества. Изучение общественной истории становится частью всей политической жизни. Сегодня как никогда востребованы материалы и доклады по русской истории. Думаю, тебе нынче не престало сосредотачиваться на чужом страноведении, пора отдать должное Отечеству. Предлагаю тебе свернуть деятельность в Москве и переехать в столицу. Место научного сотрудника Императорской Публичной библиотеки тебя ждет, равно как и членство в Историческом обществе. Памятуя о твоей концепции самостоятельности, купил тебе дом в Санкт-Петербурге. Жить будешь отдельно, но под моим присмотром. Что скажешь?

– Скажу, Георгий Кириллович, что новое меня всегда притягивает. Я премного вам благодарен за… заботу.

– Хотел сказать отеческую? Так говори.

– Говорю. Благодарю за отеческую заботу.

Переезд Дальнева в Санкт-Петербург оказался возможным только в Рождеству. Пришлось исполнить ранние обязательства по завершению трактата по текстам Кодекса царя Хамурапи в древнем Вавилоне. Требовались уточнения в переводе с санскрита древнеиндийских текстов по Законам Ману.

Новое место службы пришлось Дальневу по душе, но как часто бывает, новичкам дают бесперспективные материалы для проверки человека на претенциозность. Дальневу поручили расшифровку надписей на керамических плитках, изъятых при обыске в тереме новгородской боярыни Марфы Борецкой. Дальнев хорошо знал период правления Ивана III и представлял суть борьбы московского государя с Казимиром IV, великим князем литовским и королем польским. С 1470 года предметом этой борьбы была вечевая республика Великий Новгород. Дальнев знал про жестокое подавление Москвой всех пропольских и пролитовских настроений. Борьба продолжалась до 1477 года до полного присоединения Новгорода к Москве. Не последним звеном в польско-литовском заговоре против Москвы являлась Марфа Борецкая. Она оставалась последней в череде длинных смертей своих единомышленников. Женщину отправили с внуком в Москву и то, что стало с ней потом, он не знал. Перед арестом в доме посадницы провели обыск. Среди прочего изъяли две керамические плитки с текстами.

Дальнев прочитал все материалы и комментарии к текстам на керамических плитках и понял, что все попытки расшифровать оказались безуспешными. Вместе с тем поиск осуществлялся в направлении мест хранения тайников с сокровищами. О богатстве Марфы ходили легенды. Тенденция объяснялась просто – керамические плитки были спрятаны под половыми досками.

На первом же этапе Дальнев почувствовал свою беспомощность. Он не представлял, как подступиться к невесть откуда взявшимся крючками и петелькам. Начинать службу с признания собственной несостоятельности было не в его привычке, но время шло и срок исполнения поручения подходил к концу. Дальнев добросовестно переписал на два листа закорючки соответственно с первой плитки, а потом со второй. Дома не сводил глаз с абракадабры и каждый вечер не мог уснуть, обвиняя себя в собственном бессилии.

Однажды утром он потянулся к листам. Через час бесполезных сидений хотел предать их огню и соединил друг с другом. Наложивших и оказавшись в свете огня, листы заиграли буквами. Дальнев приставил их к окну, и догадка подтвердилась. Он переписал полученные буквы на отдельный лист. Когда текст поддался переводу со старославянского, то сомнений более не возникало, что изобразил изготовитель. Это было родовое проклятие на женскую часть боярского рода Лощинских, к коим принадлежала Марфа.

Дальнев помчался в библиотеку. Там заказал все, что имелось в хранилище по этому боярского роду. Все окончательно сошлось, когда Василий узнал жизненный путь Марфы Борецкой. В первом браке женщина обрела счастье – родила двоих сыновей. Вскоре муж Филипп погиб, а дети Антон и Феликс утонули в реке. Второй муж, Исаак Борецкий, новгородский посадник тоже погиб. Вслед за ним погибли два сына Дмитрий и Федор. Саму Марфу отправили в Москву и далее след ее терялся. Так же осталась неизвестной судьба ее внука, которого везли вместе с бабкой.

Дальнев пригласил фотографа и с его помощью изготовил с керамических плиток две фотографические пластины. Написал подробный документ об открытии и пошел на доклад к начальнику. Вышел он из высокого кабинета уже соавтором, потому оказалось, что саму идею подсказал его начальник. Несмотря ни на что фамилия Дальнева зазвучала среди филологов, а потом и всех тех, кто интересовался отечественной историей.

После очередного выступления на заседании Исторического общества Дальнев неспеша шел домой. Одноэтажный особняк, купленный князем под приезд сына, не удивлял своими размерами и архитектурными придумками. Два небольших крыла слева и справа и парадное в центральной части дома. Внутри самым большим помещением являлся рабочий кабинет хозяина. Там разметили библиотеку, в основном привезенную из Москвы, поставили два рабочих стола на случай посещения учениками или ассистентами, диван и несколько кресел. Комната отдыха или спальня, как ее называл слуга, располагалась в левом крыле, трапезная и поварня в правом. Остальные помещения, оборудованные под жилые комнаты, стояли закрытыми. А вопрос о приглашении в дом кухарки и экономки в одном лице стоял перед Василием с самого начала. Но заниматься этим Дальневу было просто неинтересно.

– Барин, тут вас спрашивают. Парень странный. И не нищий, и не бродяга, но взгляд мутный.

– Сейчас подойду, – сказал Василий и опять уткнулся в бумаги.

– Барин, человек ругается. Орет будто извозчик. Может прогнать его?

Дальнев пошел к выходу и, к своему удивлению, увидел Костяна.

– Как ты меня нашел? Почему выглядишь плохо? Какими ветрами тебя занесло?

– Не спеши! Во-первых, здравствуй! Во-вторых, сам давал адрес московский, там узнал твою настоящую фамилию, оттуда меня и отправили сюда. В-третьих, приехал к тебе потому, как меня нигде никто не ждет.

Костян получил сильное обморожение, когда на Шипкинском перевале после сильных дождей ударили морозы. Конечно, перевал отстояли, турок победили и, кабы не Англия, не было бы более Османской империи. Но убитых, раненых и обмороженных среди русских оказалось в достатке.

Костян ушел из армии и оказался нигде не нужен. Долго болтался по городам и весям, пытался найти приложение своим силам. Но занятие по душе не нашел и вспомнил про своего боевого приятеля.

Все это Костян поведал после того, как помянули погибших знакомых и главное геройски сгинувшего поручика Зорина.

– Не пойму, чего ты от жизни хочешь? – спросил Дальнев от своего приятеля.

– Я и сам не знаю. Может ты чего предложишь. Видишь, в журналах печатаешься, живешь в шикарном доме.

– У меня нет экономки и кухарки. Двух работников я не потяну по деньгам. При такой семье, как у меня, и этого много. Хочешь попробовать себя на таком поприще. Бесплатное жилье и еда, и зарплата. Требование одно – не воровать. Остальному научишься. Ну, как?

– Надо подумать, – сказал Костян, но по глазам было видно, что предложение пришлось ему по душе.

Похоже опыт приготовления похлебки у Костяна был. Закупать продукты научился за два раза. С устройством быта к нему вернулась привычка задавать вопросы. Дальнев возвращался домой с явным ощущением предстоящих терзаний. В конце концов, определив примерный круг интересов, Василий подобрал Костяну брошюры и книги. Раз в неделю принимал зачет по прочитанному материалу. Вопросов меньше не стало, но теперь их задавали один раз в неделю.

К весне восьмидесятого Костян втянулся в свою новую жизнь, с удовольствием бегал по торговым точкам и стоял у печи за готовкой еды. Парень отличался любовью к чистоте, не терпел грязной посуды, немытых полов и вопросов по меню. Особое удовольствие ему доставляло удивить Василия новым блюдом.

Дальнев получил предложение от Исторического общества осуществить поездку по глухим селам и деревням Новгородской глубинки для сбора и записи народного фольклора: сказаний, легенд, песен. В помощь Василию определили двух молодых филологов студентов университета. Занимаясь серьезно подготовкой к путешествию, он не заметил, что Костян изменился. Теперь парень пытался поведать о стране будущего, равноправии, справедливости и братстве. Речи показались Дальневу весьма знакомыми. Он знал о моде рассуждать подобным образом в молодежной среде. Потому и спросил Костяна о новых знакомствах. Тот с упоением поведал, что его учителя – люди разные: господа, студенты, рабочие, даже крестьяне. Но всех их объединяют мечты об обществе справедливости.

– Всяко лучше, чем болтаться без дела, пока я буду в отъезде, – подумал Дальнев и спокойно отбыл в Новгородскую глушь.

Время летит быстро. Когда много забот. Два месяца пробежали будто и не было. По возвращении Дальнев обнаружил в поведении Костяна разительные изменения. Взгляд исподлобья, дерзкие ответы, нежелание к общению. Заглянув в комнату своего подопечного, Василий увидел брошюру «Террор, как средство борьбы».

– Твоя? – спросил он грубо.

– Не трогай, не тобой положено, не тобой возьмется, – был ответ.

– Много насобирал такого дерьма?

– Не сметь, это моя жизнь!

– Сколько я тебе должен за работу пока отсутствовал?

– Пять рублёв.

– На тебе деньги, и чтобы духу твоего рядом не было!

Возможно, Дальнев и поспорил бы со своим приятелем на тему будущей жизни, но вокруг Костяна уже выросла крепостная стена, вход за которую человеку других взглядов был закрыт. Видимо приятель и без того уже принял решение уйти от Дальнева. Конечно, Василию было жаль такого несуразного, добродушного парня с явным расположением к познанию. Но в его возрасте каждый выбирает себе дорогу сам. Впереди его ждала работа по разбору, обработке и систематизации накопленных записей. В общей сложности они проехали и прошли более тридцати сел и деревень. Попадали в такую глушь, где еще пользовались лучиной и жили натуральным хозяйством. Самое интересное, что про крепостное право и его отмену слыхом не слыхивали. Общаясь с деревенскими, Дальнев вспомнил свою станичную юность, быстро подстроился под местные устои и скопировал особенности речи. В деревне Мокша две совсем древних беззубых старухи расстарались так, что повествовывали и пели целых три часа. В конце бабка Степанида зазвала Василия в свою горницу и показала ему деревянную шкатулку, сделанную в виде долбленки из цельного куска дерева. Крышка была подогнана так плотно, что одних старушечьих усилий оказалось мало. Когда он заглянул во внутрь, то обомлел. Там находились женские украшения древней домонгольской Руси: каменные бусы, серебряные наручи, накладки на кокошники. Металл от времени потемнел, но Дальнев умел различать серебро от прочего. Внимание привлекли три трубочки. При внимательном рассмотрении понял, что это береста. Развернуть он их не смог, береста ломалась, но то, что на ней имелся текст, он увидел. Украшение зарисовал в своем блокноте, дал размеры и описание. Попросил бабку Степаниду продать бересту, но та наотрез отказалась. Потом, увидя разочарованность на лице своего гостя, все-таки подарила одну трубочку.

Теперь предстояло в лабораторных условиях бересту развернуть и прочитать имевшийся текст. Химики аккуратно увлажнили свиток, и береста открыла свою многовековую тайну. То, что служило чернилами, давно потеряло свой цвет, но с помощью увеличительного стекла Дальнев буква за буквой перенес весь текст на лист бумаги и потом перевел. Получился неожиданный результат – письмо глубоко бытового содержания.

«Я посылала к тебе трижды – что за зло ты против меня имеешь, что в эту неделю ты ко мне не приходил? А я к тебе относилась, как к брату! Неужели я тебя задела тем, что посылала к тебе? А тебе, я вижу, не любо. Если бы тебе было любо, то ты бы вырвался из-под людских глаз и примчался. Если я тебе по-своему неразумно задела, если ты начнешь надо мной насмехаться, то суди тебя Бог. 16 трусень 6631р».

Дальнев понял, что 16 – это число, перевод названия месяца он не нашел нигде. Год указан от сотворения мира, по-современному – 1123 год.