Доминирующая раса

А на Урале, в степи, мы устраивали гонки. Я ни разу не выиграла. Еще бы, Лимар ниже меня на пятнадцать сантиметров и тоща как смерть. Ее Кинг веса и не чувствовал. Вообще-то Урал – это Терра-7, но планета принадлежит русским, а они назвали ее Урал.

Я села, привалилась боком к стене и заплакала.

Понимаете, я ведь не спецназовец. Не коммандо. Конечно, слабой женщиной меня не назовешь, но только в голливудском боевике лихая девица, амазонка-феминистка может выбивать двери ногами и уделывать десятки вооруженных мужчин. А я всего лишь оператор. Я управляю, а не действую.

Где Аджи?

Мне стало жарко.

Где Аджи?!

Вопрос «где я?» пришел только потом.

Меня привезли сюда определенно не за тем, чтобы получить выкуп. Все невеликое население Фронтира знает, что денег у меня нет. Идея продажи меня в проститутки тоже нелепа. Что и кому от меня понадобилось настолько, чтобы рисковать жизнью, связываясь с экстрим-оператором?

Я предполагаю – что. Собственно, оператор. Я и Аджи – боевой расчет.

И поэтому мой мальчик жив. Если бы нас убивали, то убили бы вместе. Одна я никому не нужна. Скорее всего, нас хотят использовать по прямому назначению. Натравить на кого-то. Это хорошо. Рано или поздно они спустят нас с цепи, и тогда посмотрим.

Кто – они?

На планете есть только две опасные силы. Первая – нелегальные туроператоры, которые устраивают сафари в землях, по-прежнему принадлежащих ррит. Иногда, по особому желанию клиента, сафари устраивают на самих ррит, и порой ррит делают из экстремалов симпатичные полированные скелеты. Не могу сказать, чтоб меня это возмущало. За такого туроператора меня, кажется, приняла местра Арис.

Вторая – сборщики кемайла. Вещества, официально не существующего. Его продают под видом пресловутого нектара местных цветов и под химическим названием, которое нормальный человек запомнить не может. «Кемайловые» не такие рисковые, как охотники, и они гораздо богаче. Им нужно брать добычу живой и общаться с ррит на расстоянии контакта, а это без «умного» оружия чистое самоубийство. Но я знаю всех кемайловых воротил Фронтира, в остальном они вполне положительные и законопослушные люди. У одного из них я и сняла старый ангар. Если охотники часто – отчаянные головорезы, готовые однажды порадовать какого-нибудь особо доблестного ррит своими костями, то кемайловые глупостей не делают. Значит, охотники? Сдуревший толстосум хочет поохотиться с нуктой? Почему не использовать для этого домашнего зверя покрупнее? Зачем ему Аджи, который слушается только меня?

Я обозвала себя дурой. Я так ошалела от волнения, что забыла, зачем вообще нахожусь на Фронтире. Точнее, я еще не знаю, зачем – но ведь догадываюсь. И тот, кого нам предстояло убрать – тоже наверняка догадывался…

Но зачем ему я? Глупо думать, что я знаю какие-нибудь тайны. Я даже разведданных не получила.

И если так, то Аджи мертв…

Эту мысль я не могла держать в голове. Как горячую картошку – в руках. Она прыгала, выскальзывала, и вместо нее приходили какие-то другие соображения, идиотические и бессмысленные. Что это все-таки охотники. Или не охотники. Или кто угодно, но только не…

Пятнадцать лет. Сорок шесть забросов, из них четыре – предельной категории опасности, уже после приговора. Сколько раз он спасал мне жизнь – я давно перестала считать. Даже если я каким-то чудом выживу и вернусь, и меня не уберут за ненадобностью, а дадут маленького… Аджи нельзя заменить. Человек, с собакой проживший пятнадцать лет, горюет по ней, а нукта – не собака…

Но я не выживу и не вернусь.

Нукту не так легко убить. Они малоуязвимы. Они так стремительны, что попасть в слабое место почти невозможно. Только если обездвижить, но это сама по себе сложная задача.

Узкий ход. Полутемный гараж. Аджи волновался, а я не поверила его чутью. Я не слышала цоканья его когтей, когда шла по коридору. Это я виновата.

Голова заболела. Я свернулась в клубок на узком топчане. Стена леденила поясницу, я повернулась и прижалась к ней лбом. Даже когда судья объявил, что меня ждет эвтаназия, мне не было так страшно. Суд прошел быстро, я не успела поверить в происходящее. А через пару часов родилась Янина Лорцинг, и моя жизнь снова зависела только от меня и Аджи.

Лишь бы не мучили сильно…

И когда я собралась умереть прямо здесь, не дожидаясь пыток, ко мне прорвались не мои эмоции.

Сначала я решила, что у меня галлюцинации. Аджи никогда прежде не признавался, что боится.

…ему едва ли не хуже, чем мне, он дуреет от бессилия и одиночества, мечется по замкнутому пустому пространству, где даже сломать нечего. Он готов атаковать любого, кого увидит. Ни одно из чувств, включая отсутствующие у человека, не может найти выхода из клетки. Перенапряженный мозг дает сбои, Аджи обманывается, бросаясь на мнимый запах, неслучившееся движение… Он не знает, где я.

Я ощутила, какое немыслимое опустошение чувствует нукта, потерявший оператора.

Такую зависимость не может создать генетическое программирование… Оно – не акт творения, всего лишь коррекция. Из-за него я занимаю в сознании Аджи место доминирующей самки, главы стаи и матери рода. Но даже для диких нукт потеря матриарха не так мучительна.

…Аджи готов погибнуть в самом бессмысленном и безнадежном сражении, лишь бы избавиться от разъедающего два его сердца одиночества. Под сводом массивного черепа, в слабом, но гибком и восприимчивом разуме пульсирует одна, вполне осязаемая мысль…

Как только я поверила, что слышу его, дикое перенапряжение нервов, позволившее нам войти в контакт, спало.

И все кончилось.

– Местра Джанарна?

Я так и подпрыгнула на койке.

– Доброе утро.

Твою мать!

– Ваш завтрак.

Я даже выругаться вслух не смогла.

Выходит, я уснула от усталости. Из воздуховода тек расплавленный металл, не воздух: снова пришел день, и с ним – адская жара.

Передо мной стоял симпатичный паренек лет двадцати – двадцати трех. С подносом. Надо же, как куртуазно. Только салфетки на локте не хватает. Парнишка поискал глазами, понял, что стол в камеру поставить как-то забыли, и осторожно опустил поднос на край топчана.

Я села, мрачно глядя на принесенное съестное. И на посуду.

Металлические тарелки, алюминиевые ложки.

Кофе.

В бумажном стаканчике.

С крышечкой.

Люди в походных условиях не пьют кофе из бумажных стаканчиков. И подносов не держат. Я сижу не в сарае посреди пустыни. И это не городской подвал – в городе нет военных столовых, а нормальный человек не станет есть из металлической тарелки. Это база. Достаточно большая, чтобы понадобилась столовая.

Один из гарнизонных форпостов? Но формы на парне не было. Джинсы и рубашка – с длинным рукавом, под фреонный костюм.

База нелегальная?

Чья?

– Мне сказали, что я могу сказать вам, где вы, – волнуясь, сообщил парнишка.

Я взяла тарелку и принялась жевать. Не помню, что.

– Я на вашей базе, – был ответ. – Пустыня, оазис, недалеко от территории ррит. Не думаю, что тебе разрешили назвать точные координаты.

– Откуда вы знаете? – он был потрясен. Э, да я ошиблась. Ему и двадцати еще нет.

– Я экстрим-оператор, – веско сказала я и продолжила тоном сурового авторитета. – Лучше скажи, чем вы здесь занимаетесь. Это все равно либо охота, либо кемайл, скрывать нечего. Мне любопытно.

– Всем понемногу. – Я сидела, он стоял и смотрел на меня снизу вверх. А хорошо получается.

– Теперь еще вопрос, – я взяла бумажный стаканчик и отпила кофе. Растворимый, но не самый паршивый. – На него ты вряд ли ответишь, но я для порядку задам. Зачем вам я?

– Извините, я сам не знаю, – тихо сказал он.

– Что с моим нуктой?

– Он сначала с ума сходил, на стенки прыгал, а потом успокоился и уснул, – не задумываясь, ответил мальчишка.

Надо же, как легко оказалось это узнать…

– Хотите принять душ? – предложил он.

– Я должна буду с кем-то встретиться? – хрипло спросила я.

Он помялся.

– Д-да.

– Сейчас доем и пойдем.

Звали его Лэри, и он преклонялся перед экстрим-операторами. Сестра его матери была одним из первых операторов, она погибла во время войны. Ей было двадцать один год. Ее орден лежал у них дома в шкафу, в коробочке, вместе с древними черно-белыми фотографиями. Лэри мечтал стать мастером, но для этого нужно было по крайней мере родиться на Земле или Земле-2, она же Терра-без-номера. На планете с питомником. А ему не повезло. Он пытался поступить в земной институт, чтобы потом уйти из него, но для этого нужно было родиться или гением, или сыном большого босса. Ему не повезло.

Он вел себя даже не вежливо – почтительно. И смотрел влюбленными глазами. Вот смех. Женщины, бывает, солдат любят, а мужчины, оказывается, экстрим-операторов. Интересно, знает ли здесь кто-нибудь еще о такой его склонности?

Я вымылась. Жаль, не было другой одежды. Сложись дело немного иначе, я бы сейчас у себя дома оттирала с кожи липкие слюни, шипя, что Аджи не нукта, а свинья…

Лэри вывел меня из подвала. В здании оказалось несколько этажей. Как они его построили, в оазисе рядом с землями ррит?! Пока мы шли по второму, кажется, этажу, с большими окнами, я поняла, что не ошиблась насчет столовой. Здесь очень много людей. Слишком много для любой обыкновенной цели. Чем они, язви их, занимаются?

Лэри привел меня в кабинет начальства. Большие окна на север, фронтирское солнце усмирено тонированными стеклами, добротная мебель – словно в офисе какой-нибудь фирмы в городе. Даже цветы в горшках стоят, правда, местные, а не земные. Из тех, что помельче и без запаха.

– Здравствуйте, – встав с кресла, сказал мне пожилой джентльмен располагающего вида. – Очень приятно повидать настоящего оператора.

Я решила сдержаться и не хамить ему. Безумно хотелось поинтересоваться, не для этого ли меня сюда приволокли.

– Генри Андерс, – представился он и неглубоко поклонился. Имя он произнес на фронтирский манер, Хейнрри, с по-русски жестким «р», и я подумала, что к слову «местер» нужно прибавлять именно его.

– Я бы снял шляпу перед дамой, – продолжал он тем временем, – но, увы, у меня ее, как видите, нет. Меня здесь называют Док.

– Джанарна Лорцинг.

– Вам нет необходимости поддерживать эту легенду, – обаятельно улыбнулся старик. – Рад видеть вас, Янина Хенце. Мне очень понравился ваш теледебют, жаль, что вас не пригласили в кино.

С моим лицом только в кино играть…

– Пожалуйста, садитесь.

Хорошие какие кресла… низкие, глубокие, в рывок из них не уйдешь, да и сразу видно, что у сидящего на уме. Инстинкт протестовал, но я заставила себя свободно разлечься в обтянутой мягкой кожей колыбельке.

– Хорошо, местер Хейнрри, – я медленно вдохнула и выдохнула. – Вам не нужно успокаивать мои нервы. Пожалуйста, перейдите к делу.

Он огорченно склонил голову.

– Прошу прощения, местра, я, кажется, ввел вас в заблуждение. В этом месте не я начальник, мое дело как раз и есть – разговоры, советы да проверка кое-каких гипотез. В будущем я еще побеседую с вами и предложу несколько тестов…

Я тихо изумилась. Бред. Какие охотники, какой кемайл, тут психбольница на природе… В непосредственной близости к территории недавнего врага человечества номер один. Новый вид терапии… и от чего они собрались меня лечить?

– А о деле с вами сейчас поговорит настоящий владелец этого кабинета, – добродушно продолжал Андерс.

Вторая дверь, замаскированная под одну из украшавших стены цветных панелей, отошла в сторону.

Я подняла взгляд и поняла, что сейчас должна откинуть голову, прикрыть ресницами ослепленные глаза и застонать от страсти.

Ибо передо мной возвышался Лучший Самец Человечества.

В нем было что-то около двух метров; встань я, то пришлась бы ему под мышку. Светлые волосы, не дурацкого золотого цвета, а сдержанно-русого, коротко остриженные, слегка вились на висках. Породистое лицо англосакса украшали чувственные губы и прозрачные злые глаза. По случаю фронтирской жары он был полуобнажен, и под золотистой кожей выпукло намечались мускулы, – мускулы бойца, а не накачанного манекенщика.

А вот на золотистой коже, поблескивающей капельками пота, темнело нечто куда более интересное. И благодаря этому нечто я мгновенно узнала вошедшего, хотя ни полиция, ни разведка не могли идентифицировать его кличку и сопоставить с ней досье и фотографию.

– Вы местер Экмен? – мило спросила я. – Это вы носите ожерелье из клыков ррит?

Он улыбнулся мне с высот своего совершенства.

– Правда.

Голос у него оказался низкий, бархатный, с вибрацией. Я пришла в восхищение.

– А правда, что вы выламывали клыки у живых ррит? – я даже постаралась состроить ему глазки, насколько это позволяло мое лицо. – Говорят, у них воин после такого унижения должен покончить с собой.

– Я отучил их от этой привычки. – Лучший Самец излучал обаяние и феромоны. – Теперь они всего лишь дают клятву когда-нибудь украсить себя моими костями. Боюсь, у меня не хватит костей, чтобы украсить всех поклявшихся.

Интересно, что местер Хейнрри сидел в хозяйском кресле, но встать даже не подумал. «Настоящий владелец кабинета» стоял возле собственного стола по правую руку от психического деда и выглядел не то элитным секьюрити, не то – из-за голого торса, декорированного клыками – реинкарнацией Конан-варвара.

Бред какой-то.

– Я рада знакомству с таким незаурядным человеком, – выдавила я, уставившись в пол. – Но вы…

– Вы хотите узнать, зачем нам понадобились?

Я молча подняла на него глаза.

– Мы некоторое время продержим вас здесь. Месяц, три, сколько потребуется. Док говорит, не больше трех. Ваш нукта не будет вас видеть. Думаю, вы лучше меня знаете, что случится.

Да. Я знаю.

Аджи действительно считает меня своей самкой. Почему-то кота, который считает своей самкой старую деву-хозяйку, никто не подозревает в стремлении произвести с ней потомство.

Все экстрим-операторы – женщины. Не только потому, что женщины психически устойчивей, а большая физическая сила оператору не нужна.

Когда нукта оказывается в незнакомом мире, один-одинешенек из всего своего рода, у него включается программа воспроизводства. Стремление заселить новое пространство себе подобными. Нукта запасает внутри тела собственные молоки, а потом метаморфирует.

Самки же нукт, к сожалению, неприручаемы.

Конечно, новоявленная самка никогда бывшего хозяина не обидит. Но согласитесь, если вы женщина и отложили яйца, то у вас достаточно своих хлопот и забот помимо необходимости оберегать маленькую бесшерстную обезьянку.

Аджи чует рядом с собой самку и его инстинкт молчит – ему нет нужды менять пол. Что самка не то что другого вида, но другого семейства, неважно – он так давно привык ко мне и так любит меня, что его зачаточный разум оказывается сильнее инстинкта.

Но когда он поверит, что меня нет…

– Зачем вам самка? – вполголоса спросила я.

– Не самка, – снисходительно улыбнулся красавец Экмен. – Потомство.

– Армия? – Иногда я бываю догадливой. – Армия, состоящая из живого оружия, так вы это себе представляете? Я не стану спрашивать, для кого, местер Экмен, вы не ответите. Но у вас не будет армии.

– Почему? – вкрадчиво поинтересовался Хейнрри, имея на редкость внимательный вид.

– Вы не умеете с ними обращаться. Вы получите стадо больных, озлобленных и неуправляемых животных.

Я не должна была этого говорить. Но мне так жалко стало будущих детей Аджи…

– Вот за этим нам и нужны вы, – обезоруживающе улыбнулся Хейнрри.

– У меня нет квалификации.

– Не лгите.

– Я оператор, а не мастер. Вам известно, что самки неприручаемы? Самка меня не подпустит.

Экмен пожал плечами.

– Мы отгоним ее от яиц.

Я представила себе это и содрогнулась.

– И выведете их в инкубаторе? – мой язык шел впереди разума. – А чем вы собираетесь кормить маленьких?

– Нукты переваривают любую органику, – на автомате ответил Экмен.

– Взрослые нукты, уважаемый местер. Вам известно, что первый месяц жизни малыши питаются молоком матери?

Вот тут-то у них обоих челюсти и поотваливались. Ну и картина была. Я даже утешилась.

– Они же рептилии! – очумело выговорил Экмен. У местера Хейнрри впали щеки, как будто он зажевал лимон.

– Они протомлекопитающие, – с хорошо скрытым торжеством уточнила я. – Переходная форма.

– Так не бывает!

– Даже у земных животных встречается нечто аналогичное, хотя и в других вариантах. Что вы знаете о нуктах кроме того, что они идеальные машины убийства? У них сложнейшая психика. Я так понимаю, ценность Аджи для вас заключается в том, что он может убивать людей?

– Да, – честно сказал Экмен.

– Он может. Генетическая коррекция у боевой разновидности минимальна. Поэтому их воспитание требует много знаний, времени и души. И к человеку малыши должны привыкать в первый месяц жизни. В месяц питания молоком.

Я бы и еще могла порассказать. То, что известно операторам – не тайна. Нас целых три года мучили началами ксенологии, и кое-что я знаю. Разум у нукт сформировался в прямой зависимости от их физиологии. Нукта делит бытие на три главных категории – неорганика, органика и свои. Органика делится на вялую, подвижную и опасную, но все три разновидности – это пища. Ювелирная работа мастеров-воспитателей сводится к тому, чтобы немного сдвинуть грань между своими и органикой. Для домашних нукт в число своих входят все люди. Для боевых – не все.

Я чувствовала, что Экмен злится. На меня, на липового «Дока» Андерса, на себя. На свою некомпетентность.

– Мы решим это опытным путем, – сплюнул он. – И если самка вас сожрет, я буду разочарован, но не огорчен.

Спасибо. Весьма благодарна.