Она просто хотела любви

Часть 1. Глава 2. «Зрелая роза»

Эпиграф:

«Сладкие слова — это мёд, который пьют, чтобы отравиться».

— Уильям Блейк

Самым настойчивым оказался Амир.

Ему было тридцать четыре. На фото — смуглый, с горящими тёмными глазами, с лёгкой щетиной, от которой у Веры почему-то пересыхало во рту. Она ловила себя на том, что разглядывает его губы дольше, чем нужно. Представляла, какие они на вкус. Тёплые. Влажные. Чуть солёные. Как кожа, разогретая солнцем.

Он писал с ошибками, путал падежи, ставил запятые где попало. Но именно это трогало её больше всего. Эти ошибки были настоящими. Живыми. Они доказывали, что он не скопировал красивые слова из интернета, а рождал их сам, прямо сейчас, задыхаясь от чувств.

«Вера, я не могу дышать когда думаю о тебе. Ты мой воздух. Я хочу просто держать твоя рука и смотреть в твои глаза. Ты родишь мне сына, и я буду носить тебя на руках до старости».

Она читала — и внизу живота разливалось тяжёлое, тёплое, невыносимо сладкое. «Ты родишь мне сына». Это же не просто слова. Это про то, как он войдёт в неё. Как заполнит её до самого конца. Как его семя прольётся в неё, в самую глубину, туда, где уже пять лет была только пустота.

Вера закусила губу. Сжала бёдра под столом. Соски, спрятанные под тонкой домашней футболкой, напряглись, стали чувствительными, будто к ним прикоснулись невидимые пальцы. Она почувствовала, как между ног стало влажно — не сильно, но достаточно, чтобы трусики прилипли к коже. Чтобы каждое движение отзывалось внизу тянущим, сладким напряжением.

— Он просто плохо знает русский, — прошептала она, стирая слёзы. — Зато как он чувствует! Господи, как он чувствует...

Она ответила не сразу. Долго подбирала слова, стирала, набирала заново. Наконец отправила:

«Амир, спасибо вам за такие тёплые слова. Но вы ведь меня совсем не знаете. Только по фотографии. Как можно говорить о любви, если мы даже не виделись?»

Ответ пришёл через секунду:

«Я видел твоя фотография и моё сердце узнало тебя. Это не просто так. Аллах дал мне знак. Ты моя судьба. Я это знаю также как знаю что солнце встаёт утром».

Вера прочитала и прижала ладонь к груди. Сердце билось часто, как пойманная птица. Грудь под ладонью была горячей, налитой. Она вдруг поймала себя на том, что дышит ртом — глубоко, прерывисто, будто после бега. Что с ней? Это же просто слова. Просто буквы на экране. Но тело отзывалось так, будто эти буквы были губами, которые уже прижались к её шее.

Она набрала:

«Но ведь между нами разница в возрасте. Мне сорок два. А вам тридцать четыре. Это много».

«Это не важно. Совсем не важно. Любовь не смотрит на паспорт. Я знаю что ты старше и это делает тебя ещё краше. Ты зрелая роза в саду. А молодые девушки как бутон без запаха. Я хочу быть с женщиной которая знает что такое жизнь».

«Зрелая роза». Она перечитала. Между ног стало ещё влажнее. Она почувствовала, как трусики промокли насквозь — тонкая хлопковая ткань прилипла к набухшей плоти, и каждое движение отзывалось острым, стыдным удовольствием.

Вера расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Воздух коснулся разгорячённой кожи. По телу прошла дрожь — от ключиц к животу, от живота ниже, туда, где уже пульсировало, набухало, требовало.

«Мне всё равно, сколько вам лет, Амир. Но я боюсь. Боюсь, что вы разочаруетесь, когда увидите меня вживую. На фото я выгляжу лучше, чем в жизни».

«Не говори так. Ты не знаешь свою красоту. А я знаю. Я вижу. Твои глаза как глубокий колодец. Твои губы как спелая вишня. Я хочу целовать их каждый день. Я хочу просыпаться и видеть твоё лицо на подушке рядом».

Она зажмурилась. И увидела: утренний полусвет, скомканные простыни, его смуглая рука на её белой груди. Его дыхание у неё на шее. Его губы скользят по плечу, по ключице, ниже — к соску. Она выгнулась на стуле, запрокинула голову. Пальцы сами сжали подол юбки.

Господи. Что с ней?

«Вы слишком красиво говорите, Амир. Я не привыкла к таким словам».

«Я не говорю красиво. Я говорю правду. Мои слова простые как хлеб. Но они идут из моего сердца. Ты веришь мне?»

Вера долго смотрела на экран. Потом набрала:

«Хочу верить».

И это было правдой. Хотела. Больше всего на свете. Хотела верить — и хотела, чтобы его слова стали плотью. Чтобы его «я хочу целовать тебя» обрушилось на неё не буквами, а губами. Чтобы его «ты родишь мне сына» прозвучало не в сообщении, а в ухо, в темноте, когда он будет в ней, глубоко, до самого конца.

---

Они переписывались допоздна. Каждую ночь, лёжа в темноте, она перечитывала его сообщения. Экран смартфона светился, как маленькое окно в другую жизнь. В жизнь, где её называли воздухом, розой, шёлком. Где её ждали. Где она снова была живой.

И каждую ночь её рука скользила вниз — робко, украдкой, будто кто-то мог увидеть. Пальцы находили горячую, влажную, набухшую плоть, и тогда Вера закусывала губу, выгибалась, дышала чаще. Она думала о нём. О его тёмных глазах. О его смуглых руках на своём теле. О его губах, которые обещали целовать её каждый день.

Она представляла, как он входит в неё. Медленно. Глубоко. Как заполняет её до краёв, до той грани, где уже не понять, где кончается он и начинается она. Как его семя проливается в неё — горячее, густое, — и она чувствует, как оно вытекает из неё, когда он выходит. И от этой мысли — такой стыдной, такой невозможной — судорога накрывала её резко, скручивала, вырывала из горла сдавленный стон, который она душила подушкой.

Она сжималась в комок, дрожа, прижимаясь лицом к влажной наволочке, и чувствовала, как внутри ещё пульсирует. Ещё отзывается. Ещё требует.

А потом приходила пустота. И Вера лежала в темноте, глядя в потолок, и думала: «Господи, что я делаю? Мне сорок два. Я мастурбирую на слова мужчины, которого никогда не видела. Который младше меня на восемь лет. Который пишет с ошибками».

Но на следующую ночь всё повторялось снова.

---

Однажды среди ночи, когда она в очередной раз перечитывала «ты мой воздух», пришло ещё одно сообщение. От того, первого. Того, кто написал про румянец.

«Не все красивые слова рождаются в красивых сердцах».

Вера вздрогнула. Уставилась на экран. Что это значит? Она хотела ответить, спросить, кто он и почему пишет ей такое. Но палец замер над клавиатурой. Она не знала, как с ним говорить. Он пугал её. И в то же время... притягивал.

В его словах было что-то тёмное. Что-то, отчего внизу живота снова потеплело — не от нежности, как с Амиром, а от страха. От страха, который был почему-то неотличим от возбуждения.

Она стёрла его сообщение. Но слова остались.

---

Амир уговаривал о встрече неделю.

Сначала Вера кокетничала: «Я подумаю». Потом отнекивалась: «Мне нужно время». Потом боялась: «А вдруг я тебе не понравлюсь?»

Но он не отступал. Писал с утра и вечером, иногда ночью:

«Я видел тебя во сне. Ты была в белом платье и шла ко мне через поле. Я проснулся и не мог больше уснуть, потому что тебя не было рядом».

«Ты родишь мне сына, и я буду носить тебя на руках до старости. Ты будешь самая счастливая женщина на земле. Клянусь мамой».

«Когда я увижу тебя, я упаду на колени прямо на улице. Пусть все видят как я люблю тебя».

Вера читала и млела. Прижимала смартфон к груди. Ей было сорок два, но в эти минуты она снова чувствовала себя девятнадцатилетней, когда записка от мальчика из соседнего двора могла перевернуть весь день.

---

В четверг вечером позвонила Люба.

— Ну что, подруга? Как там твой сайт знакомств? — голос у неё был бодрый, но Вера уловила в нём что-то ещё. Какое-то слишком пристальное внимание. — Пишут тебе?

— Пишут, — Вера замялась. Она не хотела рассказывать. И в то же время слова сами рвались наружу, как перегретый пар. — Там знаешь... по-разному. Много всяких. Пошляки в основном. Но есть один...

— Один? — Люба переспросила слишком быстро. Слишком заинтересованно. — И кто такой?

— Зовут Амир. Он... ну, не местный. С Кавказа, кажется. Моложе меня.

В трубке повисла пауза.

— Моложе — это насколько?

— Ему тридцать четыре.

— Тридцать четыре, — повторила Люба. По голосу Вера поняла: подруга стоит с сигаретой, прищурившись, смотрит в окно. — И что он тебе пишет? Уже написал, что хочет тебя? Что ты его судьба? Что он будет носить тебя на руках?

Вера смутилась. Откуда Люба знает?

— Ну... да. Говорит, что я его судьба. Что хочет сына. Красиво так пишет. С ошибками, но от этого ещё искреннее, понимаешь?

Люба хмыкнула. Не весело. Скорее задумчиво.

— С ошибками, значит, — она затянулась. — Ошибки — это не всегда про искренность, Вера. Иногда это просто про то, что человеку насрать. Красивые слова молодых мальчиков — они как дешёвые духи. Сначала дурманят, а потом голова болит. А молодые — они ненасытные. Ты ему рот открой — он тебе всю душу высосет. В прямом смысле.

— Люба! — Вера вспыхнула.

— А что? — в голосе подруги появились те самые вульгарные нотки, от которых Вера всегда краснела. — Молодые — они горячие. Стояк у них такой, что гвозди забивать можно. Но это не про любовь, подруга. Это про то, что у них в штанах свербит. А ты для него — экзотика. Зрелая баба, с формами. Он тебя разденет глазами ещё до того, как вы встретитесь. Поверь мне.

Вера молчала. Ей было жарко. И стыдно. И почему-то от слов Любы внизу живота снова разлилось то самое тёмное тепло. «Разденет глазами». Она представила это — и сжала бёдра под столом. Трусики прилипли к коже. Она чувствовала, как набухшая плоть пульсирует в такт сердцу.

— Не прикипай ты к этому Амиру, — продолжала Люба. — Ну что это за любовь с первого взгляда по фотографии? Ты взрослая женщина. Должна понимать, что это несерьёзно. Там, на сайте, есть и другие. Постарше. Посолиднее. Которые не пишут с ошибками, но знают, как сделать женщину счастливой. И в постели, и в жизни.

— Откуда ты знаешь? — вырвалось у Веры.

— Что?

— Откуда ты знаешь, что там есть такие?

Люба снова замолчала. На этот раз пауза длилась дольше.

— Знаю, — сказала она наконец. — Просто знаю. Ну всё, давай. Котлеты у меня пригорают.

И повесила трубку.

А Вера осталась сидеть в тишине, прижимая смартфон к груди. Странный был разговор. Будто Люба не радовалась за неё. Будто... ревновала? Или злилась? Она не понимала.

Но слова Амира перевешивали всё. Его слова были как мёд. А слова Любы — как дым. Едкий, но развеивающийся.

---

В пятницу, после очередного его сообщения — «Я хочу увидеть тебя, чтобы моё сердце перестало болеть» — она сдалась.

«Только в людном месте, — написала она, чувствуя, как горят щёки. — В парке, в кафе, днём».

«Как скажешь, моя роза. Я буду ждать. Я буду стоять у входа с цветком. Ты узнаешь меня по глазам. Они будут гореть от любви к тебе».

---

В субботу Вера встала в семь утра.

Три часа на сборы. Она стояла перед раскрытым шкафом, перебирала платья. Синее — слишком тёмное. Красное — слишком вызывающее. Бежевое — бесцветное. Взяла лёгкое, с цветочным узором, то, что «молодило». Надела. Сняла. Снова надела.

В зеркало смотрела женщина, которую она не видела давно. Глаза блестели. На щеках горел румянец. Грудь под тонкой тканью поднималась и опускалась чаще обычного. Вера провела ладонями по бёдрам, разгладила платье. Под тканью — трусики, которые она надела утром. Не те, повседневные, хлопковые, выстиранные сто раз. А другие — тонкие, с кружевом, которые лежали в шкафу уже пять лет, с тех самых пор, когда она ещё верила, что кому-то может быть важно, что на ней надето.

Она выбрала их не сразу. Сначала надела обычные. Потом сняла. Достала эти. Подержала в руках. Кружево было почти невесомым, чужим, будто принадлежало другой женщине — той, которую она похоронила в себе давно. И всё же надела.

И вот теперь, стоя перед зеркалом, Вера думала: зачем?

Они ведь даже не говорили о сексе. Ни разу. Ни намёком. Амир писал о любви, о нежности, о сыне, о том, как будет держать её за руку и смотреть в глаза. Он ни разу не спросил, что на ней надето, не намекнул, что хочет большего. Их встреча не подразумевала ничего такого. Кафе. День. Людное место. Разговоры. Взгляды. Может быть, случайное прикосновение пальцев, от которого перехватит дыхание.

Никто не увидит эти трусики.

Их не увидит никто.

Но почему-то ей было важно, какие они. Почему-то ей нужно было знать, что под этим скромным платьем с цветочным узором скрыто нечто другое. Нечто, о чём знает только она. Нечто, что делает её не просто женщиной, которая идёт на первое свидание, а женщиной, которая готова. К чему? Она сама не знала. Но тело знало. Тело уже всё решило за неё ещё там, у шкафа, когда она сняла хлопковые трусики и надела кружевные.

Они врезались в плоть, как напоминание о том, кем она собиралась быть сегодня. Когда она делала шаг, кружево тихо шуршало — так шуршит сухая трава под ногой, когда идёшь по полю, зная, что никто не видит. Вера слушала этот шорох и думала: «Это я. Это я ещё существую». Женщиной. Которую хотят. Которую ждут. Которую целуют.

Женщиной, которая надевает кружево не для кого-то, а для себя. Чтобы чувствовать. Чтобы помнить. Чтобы каждое движение, каждый шаг, каждое сжатие бёдер отзывалось нежным уколом кружева, как шёпотом: «Ты ещё живая. Ты ещё женщина».

Она стёрла помаду, нанесла заново. Потом ещё раз. Губы стали влажными, алыми, как спелая вишня — он так и написал. «Спелая вишня». Вера тронула их пальцем. По телу прошла дрожь.

— Господи, — прошептала она своему отражению. — Что я делаю?

Отражение не ответило. Но в его глазах она увидела ответ. Тот самый, который боялась признать.

---

Она пришла в кафе на пятнадцать минут раньше.

Села за столик у окна, чтобы видеть дверь. Нервно поправила салфетку, разгладила, снова сжала. Заказала чай, чтобы не выглядеть нелепо. Чашка дрожала в руке.

Каждый раз, когда дверь открывалась, сердце подскакивало. Она выпрямлялась, натягивала улыбку, смотрела на вошедшего — и снова сдувалась, как проколотый шарик.

Она сжимала бёдра под столом. Чувствовала, как кружево врезается в кожу, как влажно становится между ног — от волнения, от ожидания, от страха. Она представляла, как он войдёт. Как оглядит её. Как подойдёт. Как его ладонь ляжет на её руку — тёплая, сухая, чуть шершавая. И от одной этой мысли соски сжались, стали твёрдыми, упёрлись в ткань платья.

Прошло десять минут. Двадцать.

Она написала ему: «Ты скоро?»

Ответа не было.

Чай остыл. Салфетка превратилась в мятую тряпку. Люди за соседними столиками приходили и уходили. Официантка косилась на неё с жалостью.

Вера написала ещё раз. Сообщение не доставилось.

Она зашла в приложение. Анкета Амира была удалена.

Тогда она вышла из кафе. На улице светило солнце, смеялись дети, мамочки катили коляски, бегуны пробегали мимо. Жизнь кипела. А внутри у неё было тихо, как в выключенном телевизоре.

Она села на скамейку и просто смотрела перед собой. Платье прилипло к спине. Между ног всё ещё было влажно — но теперь это казалось насмешкой. Её тело готовилось к нему. Раскрывалось. Ждало. А он не пришёл.

---

Домой шла пешком через весь город.

Каблуки натёрли ногу, но она не чувствовала. Кружевные трусики врезались в пах, как наказание. Каждое движение отзывалось болью — той самой, которая была неотличима от стыда. Она шла и чувствовала, как влага между ног остывает, превращаясь в липкую, холодную плёнку на коже. Как будто её тело заплакало. Как будто оно оплакивало то, что не случилось.

В голове крутились его слова: «Я буду носить тебя на руках до старости». Как же так? Как можно было написать такое — и исчезнуть?

---

Вечером, когда она сидела на кухне в этом дурацком платье, снова позвонила Люба.

— Ну что? Как свидание?

Голос подруги звучал буднично, но Вера уловила в нём какой-то подтекст. Словно Люба уже знала ответ.

— Нормально, — Вера старалась, чтобы голос не дрожал. — Просто поняла, что любовь — это не для всех.

— А я тебе что говорила? — Люба вздохнула. — Молодые — они ветреные. Сегодня одна, завтра другая. Ты, Вера, женщина серьёзная. Тебе нужен не мальчик, который слова красивые пишет. Тебе нужен мужчина. Который поступки совершает. Который знает, как обращаться с такой женщиной, как ты. И в постели, и в жизни.

Вера молчала. В горле стоял ком.

— Ну не расстраивайся. — Люба говорила мягче. — Это было просто знакомство. Первый блин комом. Ты главное не зацикливайся. Там, на сайте, ещё столько мужиков. Нормальных. Взрослых. Дай я гляну, может, кого тебе посоветую...

— Не надо, — быстро сказала Вера. — Я сама.

— Ну смотри. — В трубке щёлкнула зажигалка. — Твоё дело. Но помни: не всё золото, что блестит.

Люба повесила трубку. А Вера осталась сидеть в темноте, слушая, как на кухне капает кран. В голове крутились обрывки разговоров: «не прикипай», «ошибки — это не всегда про искренность», «я сама». А под ними, глубже, — тёплые, как бархат, слова Амира: «Ты моя роза. Ты мой воздух. Ты моя судьба».

Она не плакала. Просто было очень тихо.

---

Легла спать, не раздеваясь.

Платье пропахло чужими духами из кафе и её собственным потом. Кружевные трусики, так и не снятые, врезались в плоть, как немой упрёк. Она провела рукой по животу, по бёдрам. Пальцы наткнулись на мокрое кружево. Вера замерла. Она всё ещё была влажной. Всё ещё готовой. Всё ещё ждущей.

Она отдёрнула руку, будто обожглась. Повернулась на бок. Поджала колени к груди.

И лежала так, слушая, как в пустой квартире тикают часы.

---

А на следующее утро в дверь позвонили.

Вера открыла глаза. Сердце ударило в горле. Она не ждала никого.

Звонок повторился. Настойчивее. Дольше.

Она медленно встала, накинула халат, подошла к двери. Замерла, не решаясь посмотреть в глазок. Стояла и слушала, как за дверью кто-то дышит. Или это ей казалось?

Звонок прозвенел в третий раз.

Часть 1. Глава 3. «Тень Амира»

Эпиграф:

«Страх — это похоть, которая не осмеливается назвать себя».

— Оскар Уайльд

---

Утро началось с гулкого, требовательного звонка в дверь.

Вера вздрогнула. Чашка с кофе дёрнулась в руке, горячая капля упала на халат, на грудь — туда, где под тонкой тканью уже билось сердце. Капля потекла вниз, в ложбинку между грудей, оставляя на коже обжигающий след. Вера замерла, глядя, как тёмное пятно расползается по светлой ткани. Она не ждала никого. Не было никого уже много лет. И вот — звонок. Настойчивый. Чужой.

Она подошла к двери бесшумно, как умеют ходить только одинокие женщины в пустых квартирах. Босая. В халате, накинутом на голое тело — она так и не переоделась после душа. Вода ещё блестела в ложбинке между грудей, но сейчас Вера не замечала этого. Всё её внимание было там — за дверью, где кто-то стоял и ждал.

Глазок. Она прильнула к нему, чувствуя, как холодная дверная панель касается лба. На лестничной клетке стоял мужчина. Молодой. Азиатской внешности. Невысокий, худощавый. Он мял в руках какую-то тряпку — то ли шапку, то ли шарф — и переминался с ноги на ногу, как побитая собака.

Она не знала его. Совершенно точно не знала.

Память мгновенно подбросила жуткие истории: маньяки, насильники, убийцы, которые находят жертв по объявлениям, по фотографиям, по наивной надежде в глазах. Вера отпрянула от глазка. Сердце забилось где-то в горле. По спине — от копчика к затылку — пробежал ледяной холод. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не задышать слишком громко.

— Кто вы? — спросила она через дверь, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Простите... — раздался приглушённый голос. Мягкий, с акцентом. — Я Башир. Брат Амира. Мой брат не смог прийти вчера. Он послал меня извиниться.

Вера молчала. За дверью было тихо, только слышно, как Башир дышит — неровно, будто бежал по лестнице.

— Я вас не знаю, — сказала она. — И Амира вашего больше знать не хочу. Уходите.