- -
- 100%
- +
– Тогда, – не переставала спрашивать я, – зачем им нужны эти жуткие на вид копья? Ведь ими так просто убить человека!
Тери покачал головой, встал и прошелся по кабинету. Он был великолепно сложен, и я поймала себя на мысли, что никогда в жизни не встречала еще мужчины интереснее его. Он резко повернул голову, взглянул мне в глаза и отрывисто произнес:
– Штерс! Это называется штерс! Да, его можно использовать и как оружие для защиты от лептонов, и как средство нейтрализации статистов, их усыпления.
– Статистов?
– Вас, обитателей Бездонного Несоответствия.
– Обитателей чего? Простите, Тери, у меня слишком много вопросов потому, что, как Вы понимаете, я здесь впервые и с трудом разбираюсь в вашей терминологии. Я уже очень рада, что запомнила дромуса, штерс и преум….
– Мне понятно твое любопытство. И у меня достаточно времени, чтобы удовлетворять его до того момента, когда настанет пора тебе возвращаться домой. Ты и так зашла слишком далеко. Две ступени Просвещения для разумной – это чересчур.
– Я совершенно запуталась. Если Вы позволите, я все же настою на своем вопросе. К тому же своей фразой Вы окончательно сбили меня с толку. Теперь я понимаю, что ваш мир кардинально отличается от нашего.
– От Бездонного Несоответствия. Именно так мы зовем ваш мир. А вас, его обитателей, мы величаем «статистами». А разве это не так? Вы ведь действительно располагаетесь в пределах статистической нормы: вы разумны, рациональны и практичны. Логика и серые клетки у вас управляют эмоциями и чувствами. Предвижу твой вопрос, почему ваш мир был назван именно так. В отличие от нашего Мира Просвещения, ваш мир действительно бесконечен, вернее, бездонен, ибо, по сути, он устремлен вниз, а даже не в сторону. А Несоответствием назван он, поскольку для нас не может соответствовать никаким стандартам идеального или хотя бы приближающегося к идеальному существования. На наш взгляд и для нас ваш мир ужасен. Но это только с нашей точки зрения, с точки зрения просвещенных и вступивших на путь просвещения. Мы разные и вряд ли сможем понять друг друга когда-либо.
Тебе пора.
– Скажите, я ведь тоже встала на Путь Просвещения – могу ли я теперь считаться по-прежнему статистом? Смогу ли я, как ни в чем не бывало, и дальше жить в Бездонном Несоответствии, если я уже получила Зримый Знак второй ступени – этот перстень?
– Верная, хотя лично я против этого твоего имени, – Его дала тебе Тьма, как только ты проникла в преум, – в чем-то ты права, не каждому дано скрыться от своего спасения и счастья там, где ему меньше всего хочется оказаться. Твое вхождение в преум было случайным.
– А была ли закономерной моя встреча с Вами? Ведь меня к Вам направила Тьма. Получается, она тоже желала мне добра и жаждала моего избавления.
– Увы, это не так. Да, Тьма подсказала тебе путь ко мне, но вовсе не за тем, чтобы ты смогла вернуться домой. Вспомни, что говорила она тебе о дромусе, как пугала тебя им – разве не так?
– Да. Но в таком случае я не знаю, кому верить – Вам или ей. Она страшна, безусловно, но какая ей польза от того, что чужак останется в ее совершенном мире? Я могу понять Ваше желание поскорее избавиться от моего навязчивого присутствия в этом мире, поскольку не поверю, что Вас заботит мое существование как таковое. Думаю, вы просто не хотите продолжения данного вторжения. И, поверьте, я разделяю Ваше желание – я сама хочу поскорее убраться отсюда. Но мотивация Тьмы мне никак не понятна. Она хочет навредить вам, вашему миру? Но если она его часть?..
– И, увы, не лучшая… Юлия, все это настолько сложно для вашего понимания… Дело в том, что Тьме, по сути, абсолютно безразличны наши с вами миры. Она живет в независимости от них обоих и раздает те советы, которые посчитает нужным. Ее аргументацию сложно понять разумом, ибо она существо неразумное, поскольку на данный момент времени живет в нашем мире. Она дает прозвища – к примеру, твое – дает указания, в целом ценные и нужные. Она указывает Путь, одним словом. Путь твоего избавления. Но решение за тобой – пойдешь ты по нему или испугаешься Тьмы. Ты уже здесь, ты прошла более половины пути твоего спасения. Время возвращаться домой.
Я кивнула. На душе моей было невероятно спокойно, я ощущала дивное умиротворение и была совершенно уверена в правдивости речей Тери.
Сейчас, вспоминая обо всем этом, я удивляюсь – как могла я быть столь наивной и глупой. Хотя, чтобы понять Тери, надо было быть либо Просвещенным, либо Великим, либо просто необычайно проницательным человеком. Никем из трех вышеозначенных я тогда не являлась. Мне помогла случайность.
Я поднялась с кресла и пошла к выходу. Тери мягко остановил меня и указал в противоположный угол кабинета, откуда маячил луч света. Я улыбнулась и ринулась к выходу из преума, к милому заветному дромусу. Уже у самой кромки, у края, ступив за который, вернуться назад я уже не могла бы, я подняла руку, чтоб загородиться от ослепительно яркого света, исходящего от трещины в стене комнаты, трещины, которая с каждым мгновением становилась все шире и шире… На руке моей блеснул перстень, и что-то непонятное и неуловимое в игре красок на камне привлекло мое внимание. Я остановилась, повернулась спиной к трещине и принялась внимательно рассматривать рубин.
То, что я увидела, повергло меня в глубокий шок. Несколько секунд я стояла и не могла пошевелиться, ужас объял меня с головы до ног. Я подняла голову и взглянула на Тери. Лицо того было искажено злобой, прежде красивые и идеальные черты были перекошены и испоганены. Глядя прямо мне в глаза, он произнес сквозь зубы:
– Что ты видишь там, Верная?
– Я видела Его… Этого не может быть…
– Его? Кого же это?
– Неверова… Но этого не может быть. Это бред какой-то, галлюцинация…
Я опустилась в кресло и начала тереть виски. Что-то прояснялось в моем мозгу.
Если быть до конца откровенной с самой собой – а я бываю таковой нечасто, в основном пытаясь обмануть собственные предчувствия и соглашаясь с ними и идя у них на поводу лишь тогда, когда перспектива, от которой они меня «уберегают» и впрямь не радужная; так вот – с самого начала я не была склонна верить Тери. И не знаю даже почему. Возможно, человеческий разум желает верить только тому, что дается ему в первую, а не во вторую очередь. А первым советчиком на моем пути стала змея, Шипящая Тьма, иначе. И хоть ужасен и неприятен был ее незримый облик, но я поверила ей, потому как рядом больше никого не было, кроме дромуса, который с самого начала проявил агрессию по отношению ко мне.
Если бы в тот момент поблизости оказался хоть кто-то мало-мальски мне знакомый и дал совет, как мне поступить – остаться или уйти, я бы незамедлительно ему последовала, поскольку всегда не была склонна брать на себя ответственность за свои поступки. Хотя решение лежало на поверхности: казалось бы, ну что я забыла в этом мире? Кому я была здесь нужна? И кто был нужен мне? Именно на это напирал в своей аргументации Тери. Хотя кто знает – возможно, именно в этом мире я могла бы обрести свое счастье, ведь недаром же он все-таки проговорился, сказав, что я одна из немногих статистов, прошедших вторую ступень Просвещения и получивших Зримый знак.
Мне всегда была свойственна некая сомнительность, я не могла сразу принять решение, пусть даже какое-то маловажное. Каждого, кто попадался на моем пути, я сперва проверяла на благонадежность, а только потом решала – доверять ему/ей или нет. Именно поэтому я вдруг испугалась – в самый последний момент, в момент выхода из темного преума. Я испугалась того, что делаю неверный шаг – сколько же в своей жизни я их совершила! Мне нужна была поддержка человека, которому я бы доверяла.
И если бы не лик Неверова, узретый мной в рубине, я никогда бы не решилась на борьбу за место в Мире Просвещения. Никогда.
По сути, я консерватор. Какие бы обстоятельства ни окружали меня и определяли мое существование, пусть даже самые неприятные и негативные, от которых иные люди жаждут избавиться и избавляются при первой же возможности – я, напротив, в попытках избавиться от негатива в моей жизни, так привыкаю к своему состоянию, что не в силах отказаться от нынешней ситуации. Пусть даже ничего, кроме головной боли, она мне не приносит. Возможно, именно поэтому во мне родился дух противоречия в ответ на слова Шипящей Тьмы. Я не хотела менять свою привычную обстановку, я мечтала вернуться домой, хотя меня ждали там только пустота и одиночество.
Я сидела в кресле, эти беспорядочные мысли проносились в моей голове. В рубине я увидела нечто невообразимое и необъяснимое, то, чему мой неподготовленный мозг отказывался верить. Там был Неверов, Артем Неверов – в полном расцвете сил, прекрасно выглядевший, лоснящийся, ничуть не похудевший Неверов, который манил меня за собой. Он смотрел мне прямо в глаза и звал, звал меня по имени. Он просил меня остаться здесь, в этом непонятном и чуждом нам мире, где мы сможем наконец-таки встретиться и обрести друг друга.
Для того, чтобы возможному читателю стало ясным мое дальнейшее и бесповоротное решение, мне стоит вернуться на несколько лет назад и рассказать о том, что же значил в моей жизни этот человек, что только ему я поверила.
Глава 4
За крестами
Я со всех ног бежала в университет: занятия должны были начаться с минуты на минуту. Была пятница, впереди выходные, а там не за горами и восьмое марта. Пробегая мимо прилавка с газетами и прочей бумажной шелухой, которой торговали на первом этаже любимого учебного заведения, я внезапно вспомнила, что два дня назад забыла купить газету с телепрограммой на следующую неделю. Моя невнимательность не уставала никого удивлять, но с некоторых пор мне стало сходить это с рук – преподаватели – тоже люди, они тоже оценивают студентов, исходя из возможностей последних, а, хотя излишняя внимательность и наблюдательность еще никому в этой жизни не мешали, но и ума, и способностей прибавить могли вряд ли. Этой философии я придерживалась всегда, почему-то в ранг главного возводя то, что дается нам от природы, а не то, чего мы зарабатываем сами. Наверное, именно поэтому впоследствии в моей жизни было много проблем.
Итак, я, недолго думая, подлетела к прилавку и, запыхавшись, прохрипела: «Телесемь есть?» – «Нет, уже все раскупили». Я тупо уставилась на оставшиеся в наличии газеты. Среди них не наблюдалось даже «желтой» Комсомолки. Вернее, предлагалось нечто, похожее на нее, что я сразу же и приобрела – faut de mieux. Засунув в пакет купленный весьма странный выпуск «толстушки», я ринулась на четвертый этаж, т.к. звонок должен был раздаться с минуты на минуту.
Именно эта случайно приобретенная мною газета и сыграла в моей жизни одну из ключевых ролей.
На первой же перемене я мельком проглядела Комсомолку, оставив подробное изучение ее до возвращения домой. На обложке виднелась фотография моих любимых фигуристов – Кати Гордеевой и Сергея Гринькова – в институте я лишь успела прочесть статью, посвященную их отношениям, весьма, кстати, блеклую и поверхностную. Ну а остальные страницы – как и обычно, с конца, – стала изучать уже дома за ужином. Газетка оказалась так себе, содержания примитивного со множеством бессмысленных рубрик. И только листая ее раз, наверное, в пятый, я наткнулась на страничку «Клуб знакомств», содержащую несколько объявлений. В отличие от серых и кратких столбцов в «Из рук в руки», эти объявления сияли пестротой, были подробными, а рядом с каждым красовалась фотография, что было уж вообще невероятно! Изучив каждое из них самым тщательным образом, я наткнулась на центральное лишь в самом конце. Оно значилось под заглавием «Особый случай» и было написано заключенным, осужденным на 17 лет. Справа от текста красовалось лицо кареглазого и белозубого шатена с крупными чертами лица, снятого на фоне какой-то грязной и залитой краской зеленой стены. Заключенного звали Артем Неверов. Ему было 28 лет.
Но, пожалуй, и забыла бы я про это объявление, как и про сотни других, прочитанных мною ранее, если бы не два момента, сразу же привлекших мое пристальное внимание и вызвавших надсадное женское любопытство. Парень осужден был на целых 17 лет, но – по его же словам – не был ни убийцей, ни насильником. Тут же в голове моей зароился целый вихрь предположений, ни одно из которых истинным быть не могло: не приговорили бы его за воровство на столько лет! Равно как и за бандитизм, если трупов-то нет. Это заинтересовало меня настолько, что я в течение нескольких дней мучила всех своих знакомых в попытке докопаться до правды или хотя бы приблизиться к ней.
Второй фразой Неверова, возбудившей еще более живой интерес с моей стороны, стали слова о том, что его внешность подпадает под теорию Ломброзо. При этом не приводилось никакой конкретики, называется – думай, что хочешь. И если бы его объявление ограничивалось всего двумя фразами о сроке и внешности, я уже решилась бы на радикальные действия. Но плюс ко всему он характеризовал себя как хронического полиглота, любящего философию и кроссворды. Участь моя была предрешена: я ему написала.
Наверное, мой поступок не был до конца честным: он жаждал встретить свою «несбыточную половинку», а получил высокоинтеллектуальное письмо от безумной и сжираемой любопытством второкурсницы на десять лет его младше. Представляю теперь, как он веселился, ибо показать я себя постаралась в самом выгодном свете. Мало того, что на мудрость замахивалась, так еще и, злоупотребив его нечаянным заявлением о владении несколькими языками, я от руки переписала довольно длинное, но казавшееся мне безумно красивым стихотворение на французском. В нем рассказывалось, как правильно нарисовать птицу, подробно описывался весь процесс. А в самом конце предлагалось открыть нарисованную клетку и выпустить птаху на свободу. Оригинально, верно?
Письмо ушло, и я забыла о нем, т.к. совершенно не ждала ответа. Написать его заставила какая-то внутренняя потребность, на время затихшая, когда ее удовлетворили.
Прошло около десяти дней, прежде чем пришел ответ. За это время я успела обзавестись крестником, и письмо, оказавшееся на моем столе ровно в мамин день рождения, сыграло роль грома среди ясного неба: неожиданно, страшно, удивительно и… заманчиво!
Мама потрясла длинным конвертом с голубоватым рисунком:
– Что это?! Ты все-таки ему написала?
– Мам, ну я просто хотела пообщаться, задать пару вопросов… Ничего личного и предосудительного!
– А обратный адрес посмотрела? «ОК» – что это? Колония особого режима! За что его посадили – ты хоть об этом подумала?!
– Да почему сразу особого режима! Он не маньяк, не убийца – за что его в особую-то сажать? Мам, ну я просто пообщаюсь и все. Мне ничего от него больше не нужно. Он интересный человек, а мне сейчас и поговорить-то не с кем…
Это была чистая правда. Я написала Неверову отчасти именно от внутреннего интеллектуального одиночества. У меня было достаточно подруг и друзей, но ох уж эта скука!..
– А адрес свой зачем указала? – тут же встряла неизменная бабушка, которая считала своим священным долгом комментировать все, происходящее в моей жизни. – Вот явятся его дружки сюда и потребуют, чтобы мы их приютили. Да еще и с ножом к горлу…
Стало очень страшно, сердце екнуло, и я осознала свою оплошность: указывать домашний адрес было, конечно, лишним.
– Раз уж так хочешь пообщаться, – вдруг почему-то оттаяла моя вспыльчивая, но отходчивая мама, – соври ему что-нибудь про наш адрес и укажи До востребования.
– Только не местный почтамт! – снова вскрикнула бабушка. – Еще не хватало мне потом отвечать на вопросы об уголовнике, с которым моя внучка якшается!
Пришла пора, она влюбилась… Доселе я не до конца осознавала смысл слова «любовь», т.к. увлекалась лишь лицами с обложки или безразличными к моей персоне одноклассниками. Но желание любви лишь искало своей объект. Сейчас я часто задумываюсь о том, не было ли это чувство придуманным от начала и до конца. Появись в тот момент в жизни моей другой мужчина вместо Артема – не влюбилась ли бы я в него столь же страстно и неумолимо?
Мы переписывались полгода. От него я получила всего девять писем – ничтожно мало для того, чтобы хоть поверхностно узнать человека – многое в нем, если не почти все, оставалось загадкой. Я даже так до конца и не смогла понять, действительно ли он влюбился в меня, или все это было ложью, нацеленной на завоевание непорочной девичьей души.
В пользу правдивости его слов говорил лишь один, хотя и весьма спорный факт. О своем чувстве он написал мне лишь однажды, признаваясь в нем с видимой неохотой, даже злясь на себя за то, что потерял голову от девчушки на десять лет его младше. В остальном же он часто срывался на меня, постоянно осуждал за то, что общаюсь с уголовником, в чем-то даже высмеивал, а подчас и грубил. Наверное, все-таки если рассуждать логично и он бы хотел влюбить меня в себя, вел бы он себя несколько иначе: рассыпался бы в бесконечных комплиментах, говорил о любви и уж по крайней мере не критиковал бы.
Переписку пришлось прервать по двум причинам. Во-первых, я настолько влюбилась, что жизнь свою не мыслила без его – пусть хоть только и письменного – присутствия. Увязая в этих новых и неведомых доселе ощущениях, я вдруг совершенно четко осознала, что недалек тот день, когда я готова буду кинуться в омут с головой, лишь бы быть рядом с ним. Брошу родных и умчусь в другой город, чтобы стать женой преступника, главаря банды. Я должна была предупредить приближающееся безумие и разорвала все одним коротеньким письмом.
Во-вторых, как выяснилось впоследствии частично из его последнего письма ко мне, частично из рассказов мамы, к нему в колонию написала мамина знакомая-прокурор с требованием к начальнику колонии запретить Неверову переписку со мной. Все закончилось довольно прозаично.
Случай этот по определению призван был стать всего лишь эпизодом моей жизни, о котором мне – по уверениям того же Неверова – следовало забыть уже месяца через три. Но не только через три месяца, а и через три года личность Неверова по-прежнему не давала мне покоя. Мужчины приходили и уходили, не оставляя в моей душе ни малейшего следа, а девять писем разбойника, уже изрядно потрепавшиеся и выученные мною практически наизусть, сопровождали меня изо дня в день из года в год, не впуская в сердце никого нового.
И вот в глубине камня цвета крови я вновь увидела его лицо – спустя столько лет. Он появился всего на мгновение, чтобы слабым голосом прошептать одно лишь слово: «Останься!»
Я встала с кресла. Бездонное Несоответствие звало и манило, но что мне было делать в мире, где я мало видела чего-то за исключением боли и скуки. Ох уж эта скука! Именно она повергала многих в неведомые дотоле пучины авантюр и безумств. Вернуться домой я могла в любой момент – подойдя к дромусу и вежливо попросив его перекинуть меня за пресловутую бетонную стену, с которой все и началось. А вот снова оказаться здесь было мало осуществимым: кто знает, что у этих дромусов за копье, может, я вполне благополучно забуду обо всем приключении и снова погружусь в серость и беспробудность своих обыденных дней. Неверов оттуда ушел, тогда что было там делать мне?
– Я остаюсь, – тихо произнесла я, не глядя на Тери.
– Ты уверена в этом? – услышала я странно пронзительный его голос.
– Абсолютно. Мне нечего делать там, откуда я пришла.
Я подняла глаза. Тери улыбался:
– Ну что ж… Мне не удалось убедить тебя вернуться. Но это твой выбор и только твой. Ты прошла вторую ступень и можешь быть свободна.
– Вы хотели сказать третью? – удивилась я.
– Нет, именно вторую.
– Но как же? Ведь именно Вы вручили мне перстень, заявив, что это знак прохождения второй ступени. После того, как я набрала смелости и осталась, вопреки Вашим доводам, должна была быть пройдена уже третья ступень…
Тери усмехнулся:
– Забавно. А ты и вправду верная, не зря старуха так тебя окрестила. Иди, – он махнул рукой в сторону разверзшейся щели, из который бил неровный свет, – и если ты и вправду уже стала на путь Просвещения, то сама разберешься с оставшимися четырьмя ступенями.
– Но…
– Ах, да! – он провел рукой по волосам и тяжело вздохнул. – Я могу ответить на три твоих последних вопроса. Но учти – давать подробные ответы я не собираюсь.
Как изменилась его интонация! В ней не было злости, скорее раздражение, ощущение собственного бессилия. Мне даже стало немного жаль его, хоть целей Тери я так и не поняла. В этом и заключался мой первый вопрос.
– Кто Вы? Зачем Вы тут?
– Гм… Я такой же человек, как и ты, впрочем, даже более статист и менее просвещенный, чем это может показаться на первый взгляд. Думаю, мой ответ ничего в твоей голове не прояснил, но большего ты знать пока не должна. Скоро поймешь все сама: в этом мире никто никому ничего не объясняет. Каким будет твой второй вопрос?
– Тьма что-то говорила о пяти ступенях Просвещения в то время, как Вы пророчите мне еще четыре, что вместе с двумя, уже мною пройденными – хоть по моим подсчетам их даже три – составит уже шесть. Кому мне верить?
– Ни Тьма, ни я тебя не обманули. После прохождения пятой ступени ты будешь вынуждена ступить на шестую. Но поймешь все только тогда, сейчас эта информация будет для тебя бессмысленной. Твой последний вопрос?
– Как я уже поняла, ситуацию с номером ступени, которую я прошла, Вы мне прояснять не собираетесь?
– Со временем ты поймешь все сама. Но я не соврал тебе ни в первый, ни во второй раз. Просто еще полчаса назад ты была другой. За вопрос это я не засчитываю. Итак?
– Змея обещала, что Вы многое мне расскажете о вашем мире. Она обманула? Ведь Вы на все мои вопросы отвечаете: «Узнаешь потом. Поймешь позже».
– Я сказал тебе достаточно. Если ты запомнишь эту малость, то впоследствии тебе будет значительно легче проходить третью и четвертую ступени. Но помни: пока ты еще можешь вернуться в Бездонное несоответствие. После четвертой ступени сделать это будет уже невозможно.
– Я это учту, – кивнула я.
– Ну что ж, прощай. Темный преум тебе уже не нужен, можешь пользоваться светлым. Да, и попрактикуй полеты – желательно где-нибудь в горах.
– Но… – снова начала было я.
– Достаточно. Иди, – он подтолкнул меня к щели. В лицо снова ударил яркий свет.
Я сделала всего один только шаг и тут же обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на Тери, но стены преума уже сомкнулись, я стояла все на том же залитом солнцем поле с противоположной стороны невысокой скалы, в которую вошла всего несколько часов назад.
Глава 5
Обучение
Дромусов поблизости не было, и я присела на траву, чтобы хоть как-то привести в порядок разрозненные мысли.
Прошло минут пять, прежде чем я осознала, что просто сижу, ни о чем не думая, и рассматриваю божью коровку, нахально заползшую мне на рукав. Она вела себя так, словно не было никаких различий между Бездонным Несоответствием и Миром Просвещения: и среди дромусов она деловито сучила ножками, и плевать ей было на преумы и Тери. И как же в этот миг я ей позавидовала! Я осталась из-за Неверова, хотя вполне могла бы уже давно быть дома. Осталась из-за скуки своего «бездонного» бытия, из-за давней детской жажды приключений. И мне никто не собирался здесь помогать или что-то объяснять, что более всего меня удручало. По окончании университета прошло уже несколько лет, а мне все еще было трудно привыкнуть жить без надзора, не по указке и без проверки. Я нехотя встала, отряхнула несуществующую пыль с одежды и задумчиво огляделась.
– Попрактиковать полеты, значит… Да еще и в горах… Ну, это мы можем!
Слова Тери выглядели совсем как «домашнее задание», именно поэтому я с готовностью направилась к отдаленной гряде скал.
Прошло полчаса, а я не приблизилась к ним ни на йоту: то ли они действительно располагались столь далеко, то ли это был мираж, а то ли они и вовсе убегали от меня.
– Пожалуй, я присела на траву, чтобы хоть как-то привести в порядок разрозненные мысли. алы, в которую вошла всего несколько часов назад. стоит все-таки туда «полететь». Иначе третью ступень я не пройду никогда, либо она застигнет меня врасплох, так и не научившуюся летать….
Взмыть вверх не составило ни малейшего труда, а вот направить свой «полет» на восток, к скалам, было уже значительно сложнее. В преуме горизонтальная траектория движения ограничивалась стенами, и если меня чересчур уж заносило вправо или влево – ошибки тут же проявлялись в виде очередного синяка либо ссадины. Что никак не срабатывало на открытой местности. Тут было проще и сложнее одновременно: проще маневрировать, но сложнее перемещаться точно по прямой. Так что, пусть и двигаясь на максимально возможной для себя скорости, у скал я оказалась не ранее, чем через час. Ну, а чем, собственно, не практика?