Кровь на мантии. Документальный роман
- -
- 100%
- +
Закипела работа. Со всех концов матушки России потек в эти китайские земли ратный да работный люд. Начали обустраиваться полученные в аренду порты, строиться укрепления, военные городки. Через моря-океаны прибыли и пришвартовались в Порт-Артуре и Дальнем русские военные корабли, через всю страну потянулись стальные нити новой железнодорожной магистрали. И через несколько лет уже было открыто регулярное движение поездов. К несметным богатствам Сибири и Дальнего Востока понеслись составы, везущие армии старателей, инженеров, купцов, доставляющие различное оборудование и технику. Одновременно началась массированная переброска войск на арендованные у Китая земли. Втайне Россия совсем не собиралась по истечении арендного срока уходить с так легко доставшихся ей территорий. Однако, вот незадача, на эти же лакомые куски давно уже глаз положила Япония, считавшая, что она имеет в этом азиатском регионе гораздо больше прав, чем какая-то азиопская Россия.
Японские самураи облизывались от зависти и скрежетали зубами от злобы, однако сколько ни скрежещи, а на русского медведя с самурайским мечом не попрешь. Для решительной схватки нужно серьезно вооружаться. Как водится, в этих кознях Японию не преминули поддержать заклятые друзья России Англия с Америкой. Дали и денег, и оружия, и снарядов с патронами. И даже самых современных кораблей понастроили в кредит. Только бы столкнуть Японию с Россией, лишь бы ослабить обе державы в кровопролитной бойне. А там, глядишь, без особых усилий и потерь занять главенствующее положение в этом аппетитном уголке земного шара.
И вот, нарастив мышцы, Япония идет ва-банк.
Недобрым утром 24 января 1904 года японский посол, записавшись на прием к министру иностранных дел России Ламздорфу, самым наглым образом ошарашивает его, вручая ноту о разрыве дипломатических отношений. Пока тот растерянно хлопает глазами, думая, что бы этакое дерзкое сказать этому нахалу, церемонно раскланявшись, исчезает. Тем же вечером вместе со всей своей семьей, челядью и многочисленной шпионской братией он покидает Петроград.
Обескураженный столь неожиданным и коварным выпадом япошек, Ламздорф спешит доложить о сем событии императору. Как-то он воспримет это пренеприятнейшее известие!.. Однако волновался он напрасно. Ники был невозмутим.
– Ну и хрен с ними, с этими чертовыми самураями! Это они бесятся, мстят нам за нашу дружбу с китайцами, за Порт-Артур и Дальний. Не очень-то нам и нужны эти самые дипломатические отношения. Если надо будет, мы с ними поговорим по-другому: языком наших корабельных и крепостных орудий.
Орудия загрохотали намного раньше, чем Ники предполагал. Уже через два дня. И не русские, а японские. Без объявления войны темной ночью, да еще под прикрытием тумана, японские миноносцы подошли вплотную к внешнему рейду Порт-Артура и восемью миноносцами провели торпедную атаку кораблей русского флота.
– В результате этого нападения, – докладывал на следующий день самодержцу премьер, – японцами выведены из строя два наших лучших броненосца – «Цесаревич» и «Ретвизан», а также серьезные пробоины получил крейсер «Паллада»…
– Как же так? Почему были не готовы достойно встретить врага, отразить атаку и уничтожить японские корабли? – прервав доклад премьера, набросился Ники на присутствующих на совещании генералов и адмиралов.
– Что ж, это только начало, – сменил он гнев на милость. – Такое коварство им дорого обойдется, они получат достойный и жесточайший отпор. Я требую, чтобы наши войска перешли в контратаку, впредь мы будем бить япошек на их территории, в их собственных портах. Чтоб ни на суше, ни на море они не чувствовали себя в безопасности и знали, что мой кулак расквасит их носы.
– Это еще не все, государь, – наконец вклинился в его тираду премьер. – Той же ночью японская эскадра в составе шести крейсеров и восьми миноносцев атаковала наш крейсер «Варяг» и канонерку «Кореец», стоявшие в корейском порту Чемульпо.
– Какая наглость!.. И что же?.. – в гневе со всего маху хряснул по столу кулаком Ники. – Говорите же, говорите!..
– Наши моряки сражались геройски, но силы были неравны, при явном превосходстве противника, под огнем японской эскадры было потеряно более трети личного состава. Японцы дважды предлагали нашим экипажам сдаться, но наши моряки отвергли эти предложения…
– Так чем же все-таки закончился бой? – нетерпеливо вскинул брови Ники.
– «Варягу» и «Корейцу» удалось вырваться из окружения, но корабли едва держались на плаву, и командованием было принято решение взорвать и затопить их, чтобы они не достались врагу.
– Это ужасно, ужасно!.. Но это война, и, к сожалению, потери в ней неизбежны. Теперь мы должны собрать все силы и волю в кулак и обеспечить надежную оборону Порт-Артура и Дальнего, укрепить наши позиции в Маньчжурии, на Сахалине и подготовить контрнаступление. Словом, сделать все необходимое для победы…
И все же я в недоумении: как они посмели развязать войну против нас, против великой России? Неужели они всерьез рассчитывают на успех? Это же просто смешно! Мы их раздавим, как… червяков!
– Как посмели? Конечно, тут не обошлось без наших «друзей», – горько вздохнул премьер. – Без подстрекательства и материальной поддержки Америки и Англии Япония не отважилась бы на войну с нами.
Однако сколько бы ни произносил пафосных речей Ники здесь, в Петрограде, сколько бы ни орал на своих министров и военачальников, ни топал ногами, ситуация на фронте продолжала ухудшаться. Слишком уж устарело и обветшало русское оружие, слишком разжирели и отупели генералы в столичных хоромах, и уж очень оторваны от Центральной России эти океаны и дальние земли. Хоть и работает надрывно новая железная дорога, хоть и снуют днем и ночью тяжело груженные поезда, доставляющие туда, на поля и моря сражений, оружие, продовольствие и русских мужиков, отрывая их от семей, крестьянских полей и заводских цехов, ситуация на фронте лишь ухудшается.
Почти полностью разнесен в пух и прах российский флот. Уничтожены японцами броненосцы «Ретвизан», «Полтава», «Пересвет», «Победа», потоплены крейсеры «Паллада» и «Баян», подбит врагом и затоплен русскими моряками броненосец «Севастополь».
События развиваются стремительно и не в пользу России. Министры, собираясь на доклад императору, дружно хлещут валерьянку. Их доклады один мрачнее другого:
– На реке Ялу потерпел поражение восточный отряд нашей Маньчжурской армии под командованием Засулича. Солдаты сражались отчаянно, но армия противника в три раза превосходила численностью наш отряд. Сыграло свою роль и полученное японцами из Англии новейшее вооружение. Наши потери были огромными, и потому пришлось отступить. Японцы продолжают упорно выдавливать нас из Маньчжурии…
– Японские войска под командованием генерала Ясукаты Оку, численностью около сорока тысяч человек, начали высадку на Ляодунском полуострове и продвигаются к Порт-Артуру…
– После упорного сопротивления нашим войскам пришлось уступить японцам порт Дальний. Порт-Артур полностью окружен, но гарнизон крепости отчаянно сражается…
Чистая суббота
Глупость и безволие Ники стали притчей во языцех при дворе и все более раздражали русский народ. Вглубь страны летели похоронки, тысячи, десятки тысяч извещений о загубленных в бессмысленной войне жизнях. Матери, жены и дети погибших в этой бойне солдат и матросов рыдали во всех концах великой страны. Братья и отцы вышли на площади и улицы городов со стоном и слезами. Они требовали прекратить бессмысленную войну, вернуть еще живых мужиков в семьи. Возроптал весь рабочий люд, те, кто в тылу в поте лица своего трудился по четырнадцать и более часов в день на войну, на утративших чувство меры фабрикантов и заводчиков.
Так долго сдерживаемая ненависть к царю, а еще больше к его супруге-немке и всей камарилье трущихся у власти инородцев выплеснулась на улицы. Чашу народного терпения окончательно переполнили события, произошедшие девятого января 1905 года в Петрограде, – расстрел мирной манифестации рабочих, шедшей к Зимнему дворцу с требованиями мира, справедливости и защиты прав трудящихся под предводительством православного священника Георгия Гапона-Новых.
В эту ночь отцу Георгию долго не спалось. С вечера один из его телохранителей затопил печь, и теперь по дому разлилось приятное тепло. Отец Георгий подсел поближе к огню. Весь день он мотался по городу, выступая перед рабочими питерских заводов и фабрик. Вконец простудился, потерял голос, его знобило. Он сделал глоток обжигающего чаю и задумался.
Завтра трудный, можно сказать, решающий день. Ему предстоит возглавить выступление рабочих, решивших отправиться со своими требованиями к Зимнему дворцу, к самому царю. Чашу терпения переполнили события, связанные с несправедливым увольнением нескольких рабочих на Путиловском заводе. В знак протеста на заводе была объявлена забастовка, к которой присоединились и рабочие других предприятий Питера. Отказались выйти к своим станкам десятки тысяч людей. Обстановка в городе накалилась, запахло стихийным бунтом. В этой взрывоопасной ситуации только он, священник Георгий Гапон-Новых, призывал рабочих к мирному решению наболевших проблем, к переговорам с царем, к тому, чтобы высказать ему свою боль и свои требования в петиции, которую они предполагали вручить завтра самому самодержцу.
И теперь он думал о том, какая ответственность легла на его плечи. Накануне верные люди сообщили ему, что царь, узнав о стремлении рабочих встретиться с ним, дал указание стянуть в город войска и перекрыть все подступы к Зимнему. Видно, не входит в его планы разговор по душам со своими подданными. Не к добру это, ох, не к добру!.. Но теперь уже ничего нельзя изменить, рабочих не остановить. Значит, остается только одно – самому быть вместе с ними до конца, каким бы он ни был.
Стемнело рано, январь на дворе. В самом разгаре питерская зима с пронизывающими, холодными, промозглыми ветрами с моря. В этом городе и дни-то зимние темны, а уж ночи совсем непроницаемы, вязки и долги, кажется, до бесконечности. И утра приходят не с солнечными лучами, а с унылым хором заводских гудков, созывающих рабочий люд в прокопченные цеха, к бесконечным рядам мудреных станков, к тяжелой смеси запахов металла, машинного масла, водочного перегара и матерщины лениво переругивающихся между собой и с начальством рабочих.
Он не зажигал в комнате света. Долго сидел в темноте у открытой чугунной дверцы печи, глядя на трепещущие среди поленьев жаркие языки пламени. Минуты сменяли минуты, часы шли за часами, и ночь незаметно перетекала в утро под мерное пощелкивание маятника стареньких ходиков за его спиной.
Но фарфоровая кукушка часов не нарушала тишины комнаты и хода его размышлений. Механизм давно проржавел, и она замолкла навсегда, укрывшись за жестяной дверцей своего потемневшего от времени и густо засиженного мухами сказочного домика.
За стеклом незашторенного и оттого неуютного, словно голого окна, в тускло-желтом свете невидимого фонаря, откуда-то из бесконечно-черной глубины неба в медленном кружении проплывали крупные, похожие на куриный пух, хлопья снега, замирая на покатой крыше дома, что напротив, на выбитой временем и копытами лошадей брусчатке мостовой, на плечах случайного прохожего, нетвердой походкой прошествовавшего из конца в конец пустынного переулка.
Встать бы да зашторить окно. Но нет сил двинуться, прервать это оцепенение, ход тревожных размышлений…
«Этот проклятый город! – устало подумал он. Прикоснулся ладонью к горячему кафелю печи. – Это средоточие лжи, лицемерия, насилия, разврата и несправедливости, словно здесь резиденция самого дьявола, откуда правит он всеми силами зла по всей стране. Это царство несправедливости распростерлось от дремучей, неумытой чухони до суровых берегов великого океана, от продуваемого всеми ветрами безбрежья якутских земель до выжженных солнцем узбекских аулов. И я, Григорий Апполонович Гапон-Новых, призван дать бой этой злой сатанинской силе, подняв в священный поход тысячи обиженных, оскорбленных, обездоленных людей, тысячи еще не загубленных до конца душ».
Он подбросил поленьев в топку печи, и огонь благодарно с новой силой заплясал на них, обдав жаром лицо, грудь, колени…
«Злые силы, подлые людишки окружили трон самодержца, порвав нити, издревле связывавшие царские чертоги с каждой убогой хижиной, как бы далеко от столиц она ни находилась, в какой бы глуши, в дебрях лесов или безбрежье степей ни затерялась. Инородцы-аристократы, инородцы-министры, инородцы-гувернеры и аферисты со всего света слетелись и окружили трон плотным, непроницаемым кольцом, лишили царя воли, любви и веры в свой народ.
Но не все еще потеряно. Еще можно все исправить, спасти от позорной гибели и царя, и Россию. Но для этого царь должен услышать завтра голос своего народа, открыто взглянуть своим подданным в глаза.
Завтра… Нет, уже сегодня мы должны сказать ему всю правду о страданиях рабочих и крестьян, о бедах, нищете, беспросветности существования миллионов людей. Он должен знать, что терпению народному приходит конец, что если своим словом и делом он не улучшит положения своих подданных, не накажет виновных и не восстановит справедливость, то народ сам позаботится о себе. И бунт его будет страшен и гибелен не только для его мучителей, но и для всей страны. Но я верю, он выслушает, он поймет, он спасет нас от гибели, а страну от великих потрясений».
Такие мысли одолевали священника Георгия Гапона-Новых в эту долгую январскую ночь.
А в это время Ники и Аликс, прослышав о предполагаемом шествии рабочих и от греха подальше сбежав из ощетинившегося солдатскими штыками Петербурга в Царское Село, уже давно почивали сном праведников, утопая в пуховых перинах великодержавного ложа с вышитым золотом двуглавым орлом на шелковом балдахине.
– Тяжела… тяжела… тяжела ты, шапка… – быстро-быстро забормотал вдруг сквозь сон император и душераздирающе захрапел.
– Та уймись ви! Тоже мне, руссишь Мономах… – сквозь сон бесцеремонно ткнула его в бок своим крепким кулачком супруга. – Спать не даешь! Ви свой храп не только мне, но вся Россия разбудишь!
– Извини, дорогая, – не просыпаясь, пробормотал Ники. – Это проклятый сон… Что-то замерз я… – И повернулся на другой бок, натянув на голову пуховое одеяло.
Что снилось самодержцу в этот час, в то время, когда бессонница мучила отца Георгия, честного и бескомпромиссного служителя церкви, видевшего свой пастырский долг в служении сирым и убогим, простым, и отважившегося позвать их бить челом самому императору?..
Накануне вечером к Ники в Царское прибыли с докладом министр внутренних дел Святополк-Мирский и директор департамента полиции Лопухин.
Долго, нудно и невразумительно бубнили что-то о забастовках на питерских заводах, о разрастающихся волнениях в городе, о том, что рабочие подготовили какую-то петицию с безобразно крамольными требованиями, с которой собираются идти к нему в Зимний. Лопухин даже пытался зачитать эту петицию, но Ники остановил его жестом руки.
– Нет, нет, не стоит, не сейчас! У меня что-то ужасно разболелась голова. Положите вон на тот столик. Я на досуге непременно прочитаю…Что? Они требуют, чтобы я вышел к ним? К этим забастовщикам и бунтовщикам! Да к тому же еще выполнил какие-то требования?! Это что же возомнила о себе эта чернь! Прикажите им немедленно расходиться по домам и приниматься за работу! А иначе… Надеюсь, вы приняли все необходимые меры? – строго-вопросительно взглянул Ники на сидящих перед ним чиновников.
Святополк-Мирский и Лопухин молча, в замешательстве переглянулись. Каждый не решался первым взять слово, а значит и ответственность за сказанное.
Наконец неловкую паузу прервал Святополк-Мирский.
– Не извольте беспокоиться, ваше величество, – начал он, нервно заерзав на алом бархате кресла, – все надлежащие меры уже приняты. Под охрану взяты электростанции, типографии, банки, телеграф, телефон и винные склады. Петербургский гарнизон усилен переброшенными из Петергофа пятью эскадронами гвардейской кавалерии. Два батальона Беломорского полка, два батальона Двинского полка и батальон Онежского полка прибыли из Ревеля и еще пять батальонов из Пскова. Полицейским врачам приказано завтра неотлучно находиться на местах, больницам – быть готовым к приему раненых…
– Раненых? – встрепенулся Ники, до того довольно рассеянно слушавший доклад министра. – А что, вы думаете, может дойти и до кровопролития?
– Я полагаю, что этого нельзя исключить, – наконец вставил слово Лопухин.
– М-да… – неопределенно хмыкнул Ники. – Ну, вы уж там как-нибудь… того… не очень… Однако если надо, то, конечно… Пора показать всей этой сволочи кузькину мать! – вдруг с неожиданной злостью стукнул он по столу своим сухоньким кулачком, да так сильно, что сам сморщился от боли. – Ишь чего вздумали – самому царю какие-то требования выдвигать! Встретьте их так, чтоб надолго запомнили, чтобы впредь неповадно было! И вот еще о чем хотел вас спросить, а кто ж во главе-то этих бунтовщиков, кто заварил всю эту кашу?
– Да попик один – Гапон-Новых.
– Гапон-Новых… Не знаю такого, – явно думая о чем-то другом, пробормотал Ники. И больше ничего не сказал.
Когда за чиновниками закрылась дверь, он закурил папироску, с облегчением вздохнул, прошелся из угла в угол комнаты, что-то бормоча себе под нос и теребя рыжеватую бородку.
«Священник… Гапон… Какая наглость!.. Однако что за бумаги оставил мне этот Лопухин?»
Он подошел к столику, открыл оставленную чиновником папку и начал читать.
«Государь, боюсь, что твои министры не сказали тебе всей правды о настоящем положении вещей в столице.
Знай, что рабочие и жители города Петербурга, веря в тебя, бесповоротно решили явиться завтра в два часа пополудни к Зимнему дворцу, чтобы представить тебе свои нужды и нужды всего русского народа.
Если ты, колеблясь душой, не покажешься народу и если прольется неповинная кровь, то порвется та нравственная связь, которая до сих пор еще существует между тобой и народом. Доверие, которое он питает к тебе, навсегда исчезнет.
Явись же завтра с мужественным сердцем перед народом и прими с открытой душой нашу смиренную петицию.
Я, представитель рабочих, и мои мужественные товарищи ценой своей собственной жизни гарантируем неприкосновенность твоей особы.
Священник Г. Гапон».
Прочитав это письмо, Ники уже не стал читать самой петиции, вместе с тяжелой кожаной папкой он в бешенстве швырнул бумаги на стол. Но этого ему показалось мало. Он схватил этот листок бумаги, изорвал его и бросил на пол. Белые клочки разлетелись по ковру.
– Да кто он такой! Кто они такие, чтоб требовать от меня что-то! Чернь! Растоптать, утопить в крови! – в ярости бормотал император.
Наконец, немного успокоившись, он подошел к камину, думая о чем-то своем, долго с какой-то неживой полуулыбкой смотрел на огонь. В его прищуренных глазах зловеще плясали отраженные языки пламени.
Полуоткрылась дверь, и из нее неслышно выскользнула Аликс.
– Они уже ушель? – видя его состояние, осторожно спросила она.
– Ушли, – мрачно поправил ее Ники. – Лучше б не приходили! Теперь не уснуть.
– Твой разволноваль… – тронула она его за плечо.
– Надо говорить: ты разволновался, – уже с раздражением снова поправил ее супруг.
– Бедный, бедный Ники! Надо их проучить, надо бить сильный. Ну, думай, кто есть они и кто есть ты!.. Успокойся. И идем к сон, поздно уже.
– Нет, черт возьми, я вижу, что ты никогда не научишься хотя бы сносно говорить по-русски! – взвился самодержец. – Так не мучайся и не мучай меня своим произношением! Предлагаю впредь, когда мы одни, разговаривать на привычном тебе английском. Иди спать! – продолжил он уже на английском. – Я скоро приду…
– Как хорошо ты придумал, как это мило! – обрадовалась супруга. – Так я распоряжусь, чтобы тебе принесли чаю, – уже выходя из комнаты, послав воздушный поцелуй, уже по-английски проворковала она.
Ники открыл ключом один из ящичков резного, красного дерева секретера, извлек из его недр толстенную тетрадь в кожаном переплете и «вечную» ручку с золотым пером и витиеватым вензелем на округлом корпусе. Поудобней расположился в кресле, отхлебнул принесенного дежурным офицером чаю.
«А, черт с ними со всеми! Как-нибудь обойдется…»
И начал писать.
Итак:
«8 января. Суббота. Ясный морозный день. Было много дела и докладов. Завтракал Фредерикс. Долго гулял. Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120 000 ч. Во главе рабочего союза какой-то священник-социалист Гапон. Мирский приезжал вечером для доклада о принятых мерах».
Дописав последнюю строчку, Ники закрыл дневник, вернул его на прежнее место и, сладко зевнув, отправился на покой.
– Аликс, дорогая, а вот и я…
Великий князь Владимир Александрович, главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, получивший от своего венценосного родственника санкцию на разгон демонстрации, выслушав доклад генерала Фуллона о приведении войск столичного гарнизона в боевую готовность, отдавал последние распоряжения.
– Государь император не намерен общаться с бунтовщиками и выслушивать их бредовые требования, подрывающие устои самодержавной власти и самого государства Российского. Он дал санкцию на принятие самых жестких мер к бунтовщикам. Поэтому мы должны продемонстрировать этим обнаглевшим забастовщикам твердость и силу. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?
– Толпу разогнать самым жесточайшим образом.
– Вот-вот! Зачинщиков арестовать! Или… Словом, действуйте по обстоятельствам. Готовы выполнять?
– Так точно, ваше высокопревосходительство! – козырнул, вытянувшись в струнку, генерал. – Будет исполнено в лучшем виде!
– Не сомневаюсь. И, пожалуйста, держите меня в курсе.
…В ночные улицы Петербурга медленно и неумолимо вливались темные волны людей в солдатских шинелях, полночную тишину нарушал мерный скрип снега под тысячами сапог да редкие, вполголоса, окрики командиров.
– Левой, левой, левой! Правое плечо вперед… Прямо… Стой! Раз, два! Оружие к но-ге! Слуу-шай приказ!..
К утру весь центр Петербурга ощетинился штыками трехлинейных винтовок. Улицы и проспекты перерезали плотные шеренги солдат, за спинами которых в темных переулках слышался дробный перестук лошадиных подков. Бряцала стременами и шашками гвардейская кавалерия.
А в глухомани суровой Тобольской земли в этот самый час пьяница, бабник и конокрад Гринька Распутин гнал в своей баньке за огородом самогон. Он сидел у потемневшей от времени бревенчатой стены на длиннющей лавке, опершись локтями о грубо сколоченный стол, и, зажав кудлатую башку большими, похожими на рачьи клешни ручищами, вожделенно следил за тем, как капля за каплей мутноватая, едко пахучая жидкость, поблескивая в свете керосиновой лампы, медленно наполняет толстостенный стакан. Когда стакан заполнялся на треть, Гринька хватал его своей немытой ручищей и быстро опрокидывал в пасть. Делал он это с таким проворством, что очередная капля самогона падала точно в только что опустошенную и возвращенную на свое место склянку. Гриньку это чрезвычайно забавляло и радовало.
– Вот так! – каждый раз, крякнув, победно хряснув по столу кулаком, восклицал он.
Теперь можно было не торопясь закусить горячо разлившуюся по внутренностям жидкость. Он зацепил из деревянной лоханки своими заскорузлыми, с черными полосками грязи под ногтями пальцами добрую жменю квашеной капусты и, запрокинув голову, забросил в рот. С наслаждением зажмурил маленькие уже осоловевшие глазки, вытер ладонью просоленную от стекающих капелек рассола бороду. В глазах знакомо и приятно мутнело. Редкие мысли все больше путались.
«Эх, хороша, родимая!..»
Преданный Порт-Артур
До чего же прав был начальник Главного штаба генерал-адъютант Обручев! – сетовал премьер, выйдя из императорского кабинета после очередного траурного доклада о положении на фронте. – Вспомните, господа, ведь он еще за десять лет до начала этой треклятой войны предупреждал, что нам ни в коем случае нельзя ввязываться в войну с япошками.
«Необходимо иметь в виду, – говорил он, – что нам пришлось бы воевать за десять тысяч верст с культурной страной, имеющей сорок миллионов населения и весьма развитую промышленность.
Все предметы военного снаряжения Япония имеет у себя на месте, тогда как нам пришлось бы доставлять издалека каждое ружье, каждый патрон для наших войск».
Так нет же, вляпались!..
К началу августа, несмотря на отчаянное сопротивление русских войск, Порт-Артур был полностью окружен неистово рвущимися в город японцами. Оборону крепости затрудняли начавшиеся среди солдат массовые болезни, бесталанное руководство, порой предательство генералов и высших офицеров. С течением времени все большее число защитников крепости начинало понимать безнадежность своего положения в условиях полной изоляции от внешнего мира, от родины. Однако солдаты продолжали отважно сопротивляться натиску врага, не теряя ни самообладания, ни достоинства.