Фристайл. Сборник повестей

Он замолчал. Растерянно молчал и Никита. Понемногу он осознавал всё, что говорил отец. Тётя Наташа… Столько лет хранить тайну! Он хорошо помнил эти праздничные подарки, помнил, как мама отчитывала свою подругу за бездумные траты! Помнил, как у него однажды вдруг появилась отличная зимняя куртка, и как летом муж тёти Наташи дядя Валера ни с того, ни с сего подарил ему новенький, потрясающий велосипед, о котором он даже мечтать не мог… Лерка, узнав об этом, устроила родителям настоящую истерику, потому что у неё самой велосипед был намного скромнее.

Пауза затянулась. Отец понимал, что сыну надо обдумать его слова, продолжил просто.

– Никита, я понимаю, что навсегда останусь для тебя только биологическим отцом. Но стать другом вашей семьи я, может быть, ещё успею. И для внука своего я бы очень хотел стать настоящим дедушкой, не только биологическим…

Никита, глядя куда-то в бок, ответил не сразу.

– Димка сейчас с любопытством на Вас смотрит. Ему объяснили, что дедушка все эти годы жил очень далеко, показали на карте, где находится Хабаровск, а где живём мы… Он нам с восторгом рассказывал, как вы играли с ним в железную дорогу, которую он в последнее время совсем забросил. Вы очень интересно ему рассказывали, как устроены вагоны, как они цепляются друг за друга.

Неожиданно он услышал.

– Дело в том, Никита, что я уволился с работы и уехал из Хабаровска навсегда.

– Почему?!

– Прежде всего, я решил жить где-нибудь рядом с вами. А работа… Должность моя всегда была заманчивой. Но возраст подпирал, и мне уже исподтишка показали человека, подготовленного на моё место. Я не зря задержался в Череповце. Там смежное предприятие, меня на этом заводе по работе хорошо знают. В общем – мне предложили должность главного технолога, и я согласился. Амбиции у меня уже не те, что в молодости. Я должен был выйти на работу ещё две недели назад, и вот эта авария…

Никита даже растерялся, не зная, что сказать. Отец понял, улыбнулся и сменил тему.

– Тебе не удалось узнать, где моя несчастная «Нива»?

– Это было несложно. Я забрал её у гаишников и отдал в ремонт. Конечно, правый бок у неё изрядно помят, но мне по блату скинули цену. Обещали на днях починить. Механики наши – отличные мастера, я к ним часто обращаюсь за помощью, когда не могу справиться со своими древними «Жигулями». Как видите, бегает пока мой автомобиль…

– Вчера директор завода мне сказал по телефону, чтобы этот лимузин я подарил больнице для хозяйственных нужд. Послушай, Никита… Я очень благодарен Надежде Игнатьевне за приют. Но, как говорится, пора и честь знать. Мне надо возвращаться в Череповец. Я продал неплохую квартиру в Хабаровске, договорился с местным риелтором – она обещала мне найти что-нибудь подходящее в Череповце …

– Хорошо. Я завтра продлю Вам больничный ещё на десять дней. Только не забывайте, что я запретил Вам ещё месяца три заниматься тяжёлым физическим трудом, поднимать тяжести и садиться за руль. Мы обязательно будем встречаться или здесь, или в Череповце, я буду следить за вашим поведением, – закончил он с улыбкой.

– Насчёт руля, можешь не беспокоиться. Я теперь буду ездить только на заднем сиденье…

– Ну, это все, кто побывал в аварии, поначалу так говорят. А где-нибудь через пару месяцев глядишь – уже опять баранку крутят…

– Возьмёшь мне билет на вторник на поезд? Не хочу на автобусе ехать.

– Я отвезу Вас на своей машине, Пётр Васильевич. Я эту неделю ещё в отпуске.

– Послушай, Никита… – Глухо произнёс отец. – У меня к тебе большая просьба. Пожалуйста, не называй меня по имени отчеству… Я каждый раз вздрагиваю. Лучше никак не называй, только не по отчеству…

Сын ничего не ответил, промолчал.

С некоторыми изменениями жизнь покатилась дальше. Сын переходил из класса в класс, как и в далёкие отроческие годы его отец – без громких успехов и с периодическими встрясками от родителей. Ссорились, ругались, мирились – и вдруг оказалось, что их Димасик, Димуля, Димка уже в девятом классе. Весной – экзамены. Что-то будет?

Напряжённость в отношениях с отцом у Никиты не проходила достаточно долго. Отец оказался человеком тактичным, с расспросами не приставал, услуги свои не навязывал. С Верой и тёщей мог болтать о чём угодно, но с сыном – только по делу. Никита больше не называл отца по имени отчеству, но… Теперь он его вообще никак не называл, просто обращался на «вы». Вере это очень не нравилось, но она довольно долго молчала, только бросая укоризненные взгляды на мужа. Но, наконец, всё-таки сказала:

– Ты знаешь, Никита, меня мама ещё в детстве учила, что, разговаривая с человеком, тем более, с пожилым, к нему надо как-то обращаться. Ты не находишь, что твоё общение с отцом просто неприличное?

– А как ты предлагаешь мне его называть – «Папочкой? Папулей?»

– Не ёрничай, пожалуйста! Есть совершенно нейтральное слово –«отец». Оно абсолютно ни к чему не обязывает. Постепенно привыкнешь и перестанешь напрягаться. Постарайся сделать усилие над собой, по крайней мере, ради сына. Он пока воспринимает всё естественно, но вскоре начнёт задавать вопросы…

Дима, и в самом деле, подружился с дедушкой, который теперь жил и работал не в далёком Хабаровске, а совсем близко, в часе езды, и приезжал довольно часто. В Череповце у него была приличная двухкомнатная квартира, он рассчитывал, что семейство Быстровых будет приезжать к нему часто, и можно будет не тесниться в одной комнате, которой ему вполне хватило бы одному. После дорожной травмы дед восстановился полностью, и, как предсказывал Никита, вскоре уже сидел за рулём новенького юркого кроссовера, на котором было удобно разъезжать по небольшому городу и по узким лесным дорогам в лесу, выезжая за грибами и ягодами.

Отец, приезжая, всегда останавливался у Надежды Игнатьевны. Они подружились. Соседи давно уже шептались за их спинами, но Никита с Верой нисколько не возражали. После смерти Никитиного тестя прошло немало лет, и, если старикам вместе лучше, чем жить по одному, значит, так тому и быть. С работой у отца всё складывалось благополучно, но надолго он в Череповце оставаться не планировал: доработает до семидесяти лет, потом переедет в их город. Квартирантом у Надежды Игнатьевны он не был – постоянно что-то ремонтировал или обновлял в доме или в усадьбе. Однажды в летний воскресный день, когда приехал отец и счастливо случился выходной у Никиты, они втроём – отец, сын и внук с утра до позднего вечера успели ободрать старую полусгнившую «вагонку» с небольшой веранды бабушкиного дома и обшить её новыми гладкими досками, промазав их специальной пропиткой. Димка сиял, как медный самовар – впервые в своей жизни он занимался мужскими делами в обществе настоящих мужиков.

Зимой, когда дед приезжал на выходные, они с внуком бегали вдоль канала на лыжах, занимались подлёдной рыбалкой, а летом, на купленной дедушкой моторной лодке, рассекали водную гладь водохранилища и устраивали ночёвку где-нибудь в палатке на берегу, коптили и жарили рыбу на костре. Осенью рано утром отправлялись за грибами, привозили их вёдрами, и заваливались спать, а мама с бабушкой полночи чистили, солили и мариновали боровики и подосиновики. Оказалось, что с дедом всегда интересно – и отдыхать, и работать.

По-прежнему частенько из Петербурга к Быстровым приезжали друзья. Михаил продолжал строить храмы по всему северо-западу, был вполне обеспеченным человеком. По истечении положенного времени он продал свою маленькую сиротскую квартиру и поселился в новой, трёхкомнатной в Зеленогорске. Лера успешно заведовала кафедрой в своём любимом институте. Её родители постарели, и теперь не решались на дальние автомобильные поездки, но непременно посылали горячие приветы семейству Быстровых. Никита очень жалел, что так и не сумел с ними поговорить. Почему они скрывали от него тайну об отце, даже после смерти мамы? Правильно или неправильно они поступали? А, может быть, и не нужны теперь эти расспросы? Надо ли сейчас копаться в прошлом? В конце концов, жизнь расставила всё по своим местам.

Непременно приезжали и Ольга с Борисом. Они, наконец, приобрели дитя по имени Дениска: очень смешное, круглолицее, очень похожее на папу и болтливое, как мама. Родители с облегчением отдавали сынишку на воспитание старшим детям, которые относились к этому поручению очень серьёзно, но по-разному: Дима великодушно всё разрешал, а Маша – категорически всё запрещала. Пока обедали все вместе в гостеприимном доме Никитиной тёщи, наивное дитя переводило напряжённый взгляд с одного опекуна на другого, потом глубоко задумывалось, не зная кому из них отдать предпочтение. Думы эти могли затянуться надолго, и, в конце концов, заканчивались глубокой зевотой. Тогда отец брал Дениску на руки и относил в машину – и весь приезжий коллектив отправлялся ночевать в гостиницу, с тем, чтобы утром вернуться сюда, переодеться в полевую одежду – сапоги, ветровки, комбинезоны и тому подобное, что хранилось у Надежды Игнатьевны в чулане, и отправиться в лес. Летом ездили за черникой, осенью – за грибами. Друзья приезжали на новеньких иномарках – у Михаила с Лерой она была поскромнее, у Бориса с Ольгой – очень дорогая. Быстровы давно были без машины – отслуживший своё «жигулёнок» был отправлен на металлолом. Но Никита с Верой никому не завидовали, они вообще завидовать не умели. Было так приятно видеть друзей своей юности. Ну, а машина… Конечно, иногда машина была нужна даже в их небольшом городке, но пока обходились – если надо было что-то привезти громоздкое или объёмное, выручал отец, когда приезжал в выходные. Отец… Однажды, когда он очередной раз приехал и устроился на постой у Надежды Игнатьевны, неожиданно приехали друзья. Никита вынужден был их познакомить. Это был единственный раз, когда он пожалел, что сегодня не дежурит. Сделав усилие над собой, он произнёс сразу для всех.

– Это мой отец, Пётр Васильевич… Он теперь живёт в Череповце и часто к нам приезжает.

Михаил с Лерой в историю отношений отца с сыном были посвящены давно, Борис с Ольгой удивились, но как воспитанные люди, внешне никак не прореагировали. Отец спокойно поздоровался со всеми за руку. Вскоре Никиту вызвали в больницу, и он уехал на машине скорой помощи экстренно кого-то оперировать. Вера потом рассказала ему, что за обедом отец вёл себя совершенно спокойно. И участвовал в общем разговоре так, словно давным-давно был знаком с их друзьями.

В больнице тоже всё несколько успокоилось: доктор Измайлов не подводил, работал с полной отдачей. За эти годы сорвался лишь один раз, но быстро пришёл в себя. Больничные сплетники поговаривали, что его часто видят в городском храме, шепчущимся о чём-то в самом дальнем углу с местным настоятелем. Ну, как говорится – и слава богу! Старика Грауэрмана Никита отпустил с чистым сердцем на заслуженный отдых. Лев Абрамович отвыкал от больницы довольно долго: приходил в отделение, интересовался больными. Больничный врач – эндоскопист закончил краткосрочные курсы по неотложной хирургии и теперь, на законных основаниях, иногда брал дежурства в их отделении. Так что теперь с дежурантами тоже было полегче. Правда, внезапно отменили интернатуру, и теперь временные помощники-интерны в больницу не приезжали, но пока справлялись и без них. Никита поддерживал отношения с Олегом Юрьевичем, коллегой из Вологды. Они частенько перезванивались, и пару раз, по собственной инициативе, тот его выручал, отпуская на пару недель в отпуск. Конечно, самоуправством они не занимались, всё решалось опять по согласованию с тем же главным хирургом области.

Правда, было в больнице одно новшество, которое не радовало скромный, но стабильный персонал больницы: постаревший главный врач, к причудам которого все давно привыкли, был добровольно-принудительно, как бывает, отправлен на пенсию. Кресло начальника занял никому неизвестный в городе, совсем «зелёный» юнец. Чуть ли не стоматолог по специальности. В небольших городах все всегда всё знают: поговаривали, что он – протеже какого-то крупного начальника. Назначен сюда ненадолго с перспективой на высокие должности в Вологде. Всё бы ничего, но самоуверенный новый руководитель никогда и ни с кем не советовался, даже с начмедом, проработавшим в больнице сорок лет. Иногда на ежедневных «пятиминутках» он такое нёс, и отдавал такие нелепые распоряжения, что опытные доктора только головой качали. Спорить было бесполезно, приходилось подчиняться.

В сентябре Никите исполнилось сорок пять лет, а отцу в том же месяце – семьдесят. Отмечали двойную круглую дату по традиции в доме у тёщи, в узком семейном кругу. Михаил был в какой-то дальней командировке, а без него отмечать любое событие было неинтересно. Отложили встречу с друзьями на ноябрь, когда и другу исполнится те же сорок пять. Посторонних людей приглашать не хотелось, было славно побыть только с самыми близкими людьми. Тёща славилась умением выпечки изумительно вкусных пирогов – с капустой, с печёнкой и всевозможных сладких, Вера умела ещё со студенческих лет готовить изысканные салаты, по выражению Никиты, «из сапога», отец – великолепное жаркое, а ещё вкуснее у него получалась запечённая утка с яблоками… Димка уплетал всё подряд – утку, сладкие пироги вперемежку с острыми салатами, и всё в таком количестве, что родители стали опасаться за его здоровье. Когда все насытились, и Димка убежал к своим приятелям, отец с сыном вышли на крыльцо. Оба не курили, просто уселись плечом к плечу на чисто вымытых дождём ступенях и долго молчали. Было довольно тепло, тихо, но осенняя темнота уже опустилась во двор. Тёща щёлкнула выключателем в сенях – зажегся свет над крыльцом, и на яркий светильник сразу налетели ночные мотыльки.

– Я хочу тебе отдать свою машину, Никита. – Сказал неуверенно отец. – Пожалуйста, не отказывайся. Это не ахти какой дорогой подарок, она ведь уже несколько лет пробегала. Я куплю себе новую, а эта вам пригодится. Она удобная, вот увидишь…

Никита растерялся. Долго молчал, не зная, что сказать. Он не привык к таким подаркам, было как-то неловко. Но отказываться тоже не решался, не желая обидеть отца.

– Спасибо…– Наконец, выдавил он. – Спасибо не только от меня, но и от Веры, и от Димки тоже.

– Ну, и славно… – обрадовался отец. – Завтра сходим к вашим нотариусам, оформим дарственную.

Казалось, жизнь налаживается.

И вдруг разразилась катастрофа. Запылал Китай. Потом начался «пожар» в Европе. Поверили не сразу, а когда поверили – пришли в ужас. Страна погружалась в пандемию со здравоохранением, разгромленным оптимизацией, с повально закрытыми инфекционными больницами, сокращёнными ставками инфекционистов и эпидемиологов. Количество заболевших увеличивалось в геометрической прогрессии. Министерство здравоохранения издавало приказы за приказами и через неделю половину их отменяло. На первом этаже ЦРБ вместо закрытого терапевтического срочно развернули инфекционное отделение, при входе в которое кое-как устроили санпропускник. Приказом министерства дерматологи, психиатры, и даже стоматологи срочно превращались в инфекционистов. «По производственной необходимости», как указывалось в приказах, на неопределённое время.

Белокурая дама, столь успешно развалившая отечественное здравоохранение, теперь была на руководящих ролях в правительстве, ежедневно мелькала на телевизионном экране, докладывая об успешной борьбе с пандемией. Она и не подумала извиниться и покаяться, лишь небрежно произнесла в каком-то телеинтервью, что реформы в здравоохранении прошли неудачно, в чём виноваты местные руководители – перестарались… А сколько людей после этих реформ умерло, не дождавшись медицинской помощи, сколько судеб медиков было загублено – кто-нибудь посчитал?! Но злиться на руководство бессмысленно и некогда, надо было лечить больных в тех условиях, которые были на данный момент. А возможности в больнице были минимальными. Не хватало кислорода (тоже результат оптимизации), единственный старенький аппарат ИВЛ находился в больничной реанимации, и был постоянно в работе: больных с инфарктом или инсультом меньше не стало. Особо тяжёлых коронавирусных больных первое время отправляли в Вологду, но там больница была тоже «не резиновая», вскоре стали отказывать. Медики сравнивали себя с чернобыльцами-ликвидаторами. При ближайшем рассмотрении было много общего.

Скорая привозила в больницу «острых» хирургических и сосудистых больных, но без всякой гарантии на отсутствие у них инфекции. В родильное отделение поступила роженица, больная ковидом, и заразила не только соседок по палате, но и половину персонала. Вера заболела одной из первых. Но отделалась относительно легко. Повально болели сотрудники больницы, фельдшера скорой. Персонала катастрофически не хватало. Новый главврач, конечно, влип, что называется – по уши, вертелся, как уж на сковородке. На «пятиминутке» на вопрос терапевтов, какой диагноз ставить заболевшим сотрудникам, ответил, глядя куда-то в бок:

– Какой ковид?! Какие тесты?! Забудьте! Ставьте грипп или ОРВИ, давайте больничный сразу на две недели. Если надо – продлевайте…

Врачи поняли, что главный получил неофициальное распоряжение: медикам диагноз коронавируса не ставить.

Потом заболел Никита. Ему досталось: высокая температура, сухой надрывистый кашель. Просидел дома больше двух недель. После болезни очень долго держалась одышка – не мог пройти без остановки больше пяти метров… Измайлов пока держался. Даже как-то подтянулся, похудел, частенько ночевал в больнице, чувствуя ответственность за отделение. Плановую госпитализацию отменили, больница опустела. Но теперь, заболев, люди отказывались ехать в больницу, тянули до последнего, опасаясь заражения. Скорая привозила тяжёлых больных в критическом состоянии. Только вчера Никита с Измайловым прооперировали такого пациента с прободной язвой желудка. Сейчас его пытаются вернуть к жизни в реанимации.

Как только заболеваемость в городе стала подниматься, Диму отправили на поселение к бабушке, вооружив новеньким персональным ноутбуком, которому он был очень рад – учеников перевели на дистанционной обучение. Бабушке, за здоровье которой очень волновались, запретили выходить за калитку, слава богу, во дворе для прогулок много места. Магазины при необходимости должен был посещать внук. Никита с Верой их почти не навещали – боялись заразить. Связь поддерживали по телефону, только изредка подъезжали к забору участка и разговаривали поверх калитки. Отец уволился с работы, но переехать из Череповца не успел, зато успел заразиться – лежал в инфекционной больнице. Но, кажется, отделался удачно: восстанавливался, несмотря на удалённую когда-то селезёнку.

Стоял знойный июль. Воскресенье. Никита дежурил. Кондиционер в ординаторской надрывался целый день. В сумерках он его выключил и открыл окно. Пахнуло остывающим ветром. В больнице и в больничном дворе было непривычно тихо. Никита, чтобы как-то отвлечься от тяжёлых размышлений, решил, наконец, навести порядок в своём письменном столе. Верхний ящик был забит до отказа какими-то ненужными бумагами и обрывками каких-то записей. Пустая урна под столом тут же оказалась заполненной. В самом дальнем углу ящика он вдруг нашёл целую пачку старых фотографий, которые когда-то сделал один бойкий корреспондент местной газеты: заведующий хирургическим отделением на приёме в поликлинике, заведующий в перевязочной, и даже одна фотография с порога операционной, где доктора Быстрова могли узнать только самые близкие сотрудники по спине, согнутой над операционным столом. Никита страшно рассердился, увидев эти фотографии, отнял их у молодого корреспондента и забросил подальше в ящик своего стола. И, конечно, про них забыл. А сейчас… Кому они нужны? Он порвал снимки и тоже выбросил в корзину. Последний клочок бумаги, который он извлёк из пустого ящика, был совсем помятым и жёлтым от времени, с чётко отпечатанным следом от стакана с дежурным кофе. Никита с любопытством его развернул – и обомлел: это были его стихи! Да, да, те самые: «Я есть хирург районный…». Неужели это его творчество? Какая же муть была в его голове, каким наивным он был всего несколько лет тому назад! Без тени сожаления, и этот пожелтевший листок он порвал на мелкие кусочки.

Зазвонил телефон. Никита узнал голос медсестры инфекционного отделения.

– Никита Петрович, нужна ваша консультация…

–Что у вас?

– Больной жалуется на боли в правом боку. Похоже – аппендицит…

– Ладно. Сейчас спущусь. Вы меня хоть приоденете?

Он почувствовал, как усмехнулась медсестра.

– Всё, как в операционной, ничего нового: хирургический халат и шапочка. Маску и перчатки свои возьмите, у нас их в обрез…

Никита только вздохнул.

Он спустился на первый этаж, в санпропускнике надел два хирургических халата – один поверх другого – медсестра крепко завязала лямки на его спине, глубоко натянул поданную ею шапочку, привычно нацепил маску.

– Ну, пошли…

По пути он заглянул в ординаторскую, поздоровался с врачами. Две пожилые женщины-терапевта, ставшие вдруг инфекционистами, не выходили из отделения уже месяц, боясь заразить своих родственников. Спали здесь же в кабинете на раскладушках. Дежурили по очереди, стараясь дать коллеге возможность отдохнуть. На днях им на смену должны выйти двое мужчин, таких же новоиспечённых инфекционистов, успевших здесь заразиться и теперь заканчивающих лечение по поводу весьма оригинального «гриппа».

– Что с больным?

– Жалуется на живот… Температура высокая, трудно понять. Его история здесь на столе.

Никита пошёл в отделение следом за медсестрой. Сегодня на утренней «пятиминутке» дежурный врач доложил, что в инфекционном отделении, открытом на двадцать пять коек, находится на лечении сорок два человека. Несмотря на частые интенсивные проветривания здесь было очень душно. По обе стороны коридора вытянулись в ряд раскладушки, принесённые родственниками из дома, на которых лежали больные обоих полов и разных возрастов. В палатах койки стояли так тесно, что втиснуть между ними раскладушки было невозможно. Больные были уложены между кроватями на матрасах прямо на полу. Многие пациенты болели тяжело, стонали, кашляли. Медсестра указала на одного из них.

– Вот этот, Никита Петрович… Киреев.

Больной был среднего возраста, тучный, отёчный, тяжело дышал, испуганно глядя на хирурга.

Они вытащили его на матрасе в проход между кроватями.

– Температура?

– Тридцать девять…

Пальпировать живот пациента, присев на корточки, было неудобно. Никита встал на колени на край матраса.

– Где болит?

Больной, молча, ткнул пальцем в правый бок.

– Давно?

– Со вчерашнего вечера…

Подумал:

– Высокая температура, боль в правом боку… Если это аппендицит, значит придётся его тащить в чистую операционную… Потом выделять для него отдельную палату и проводить тотальную дезинфекцию в отделении.

Медсестра сердито сказала.

– Не дышите в лицо хирургу, Киреев. Если он заболеет, кто будет вас оперировать?

Больной отвернулся.

Никита поднял его рубашку, влажную от пота, провёл по вздутому напряжённому животу рукой в хирургической перчатке.

Усмехнулся про себя.

– Да, мама была права, называя меня «Вёшенкой»: как и этот жизнелюбивый грибок, я в любых условиях и на «любом субстрате» буду выполнять свою работу.