Невидимый ужас

Мы вышли из леса к упомянутой «пролысине» у подножия скалы. В этой угнетающей области росла невысокая жухлая трава и не было ни одного кустарника или дерева – они были на некотором расстоянии вокруг, в паре-тройке сотен метров, как будто бы боясь пересекать некую невидимую границу.

Тропинка шла в горку, и чем дальше мы шли по ней, тем больше мне становилось жутко и не по себе. Я оглядывался вокруг и видел за деревьями бесконечные дали острова без признаков обитаемости. Уединение и отрешённость этого места, атмосфера мрачного отчуждения вызывали у меня какой-то почти что экзистенциальный ужас. Невольно я задумался о «чистилищной» обстановке, вспомнил образы древних унылых загробных миров Шеола, Хели, Иркаллы, лугов Асфодель и подобных, где мёртвые души влачат скучное и утомительное существование.

Всё больше с подъёмом на этот холмик мне открывался находящийся на нём мир. Невысоко уходящий вверх дым от костров подсказывал, что мы дошли. Куда? По всей видимости туда, где живут упомянутые Джейкобом прошлым вечером некие хозяева этого места. Но от увиденной по итогу картины я опешил и остановился: в отталкивающего вида поселении с едва ли десятком неаккуратных тёмных хибар, в мрачной тишине ходили туда-сюда по своим делам люди – точно такого же бледного цвета кожи, как и в моём безумном болезненном видении, которое по итогу и привело меня сюда.

– Они… как ты?.. В золе?.. – начал я тихо и нервно бубнить, обращаясь к Джейкобу, потому что меня переполнил страх от непонимания природы их бледности.

Он же, услышав меня, быстро развернулся и подошёл ко мне, мягко прикрыв мне рот своей мерзкой двухкожной рукой, оставляя пахучий зольный след на моём лице. Полушёпотом он начал говорить:

– Не разговаривайте. Никто здесь не разговаривает, потому что они, – оглянулся он назад, – не говорят… Я в золе, и тоже они в золе. Но они покрывают свою кожу. Я не принадлежу им, поэтому не могу покрывать свою кожу. Но должен. Поэтому здесь я ношу вторую.

После этого он положил свою руку мне на плечо и слегка подтолкнул меня, чтобы мы продолжили путь. И мы пошли, постепенно войдя на территорию деревни, означенную утоптанной тёмно-серой почвой. Я боязливо бегал глазами по окружению. Нанизанные на палки грязные черепа, то и дело встречающиеся тут и там, сопровождали меня чернотой своих глазниц. Ветер играл в костяных погремушках из грудной клетки и костей человеческих конечностей, свисающих с конца воткнутой в землю длинной ветви дерева. Костерки горели в нескольких местах, но на них ничего не готовилось. Я шёл с опасением, боясь сделать что-то неправильно и быть убитым. Но местные не обращали на меня никакого внимания. Некоторые из них бросали на меня быстрые осматривающие взгляды, а затем отводили свои жуткие глаза и возвращались к своим делам. Я заметил, что все встреченные мною жители были мужчинами. Детей я заметил только один раз – смотрящих на меня из темноты одной косой лачуги.

Мы прошли всю деревню и дошли до крайней избы. Джейкоб зашёл внутрь и через минуту-другую вышел, а за ним вышел тот, кто заставил моё сердце в страхе забиться чаще – шаман из моего сна. Если с жителями я мог ещё ошибиться, то в его идентификации сделать ошибку было уже трудно: массивный человек ростом около метра девяносто, выше всех остальных обитателей деревни; он был одет в отпугивающие одежды: в некую темнеющую кожаную юбку до колен, какие-то болтающиеся на груди кожаные же лоскуты и полоски, накрытые висящим на шнурке небольшим блестящим костяным диском, обрамлённым зубами. Всё это было покрыто жуткими орнаментами, которые были получены также и на покрытой золой коже шамана – по всей видимости, путём шрамирования. Увядающая трава была подвязана к его поясу и шее. Голова его была непокрытой и лысой, безумные глаза с безразличием смотрели на меня подавляющим взглядом. И весь этот образ жутко отзывался в моей памяти, давая понять, что именно его я и видел. Но реальность моего сна, – насколько применимо тут данное слово, – на фоне общей картины событий уже давно стала чем-то само собой разумеющимся.

Джейкоб и неназванный шаман молча отправились куда-то в сторону. Мне не хотелось идти за ними, но оставаться одному в этом Богом забытом месте мне не хотелось ещё больше. Я последовал за их фигурами. Обойдя несколько выглядевших нежилыми построек, мы вскоре добрались до некой деревенской площади. Свободное от построек ровное пространство, метров тридцать длиной и примерно столько же шириной, где утоптанная почва встречалась и смешивалась с каменистым предгорьем, вело к зияющей открытой чёрной пасти очередной пещеры, что своим неправильным и рваным зубчатым контуром углублялась внутрь тела горного хребта. Свет почти не проникал в неё, отчего темнота в ней казалась ещё более зловещей и густой.

Джейкоб рукой остановил меня, когда я поравнялся с ним где-то в середине этой площади, и высокий шаман пошёл к пещере один. Он скрылся в её темноте, а Джейкоб тем временем отошёл к большому костровищу, что было неподалёку, и присел возле него. Я остался стоять один, в непонимании и в страхе неизвестности.

Боясь пошевелиться, я простоял так минут пять, а может быть и все десять. Глаза мои бегали по отвесным скалам хребта, по пасмурному небу над ним, по земле под ногами – смотреть на рукотворное окружение мне было страшно после того, как я, проявив неосторожность, краем глаза увидел выступающий из земли серый каменный монолит с плоской верхней поверхностью, что высотой своей и длиной создавал образ импровизированного стола. Весь он был покрыт багровыми разводами и подтёками.

Пещерный ветер донёс до меня шаркающие звуки какого-то копошения. В темноте что-то тяжело двигалось. Из неё вскоре вышел шаман, волоча за собой отвратительную чёрную змею. По всей видимости, она была мёртвой, и потому столь неприятным образом болталась в воздухе своим телом толщиной примерно в руку. И вот он уже почти дошёл до меня, а голова змеи всё не показывалась, что вызывало во мне тревогу, так как говорило это о значительной её длине. Но я ошибался, ибо когда колдун-туземец наконец донёс её до меня, то я понял, что это не что иное, как коса чёрных, как смоль, толстых и жирных волос. С испугом и брезгливой неприязнью я окинул взглядом весь этот волосяной хвост и обратил взгляд на пещеру, из которой он тянулся. Там, в темноте, едва различимо поблёскивала пара глаз, принадлежавшая массивному силуэту, чьи контуры расплывались в непроглядной черноте. Казалось, какая-то человеческая гора сидит там, во мраке, и молчаливо наблюдает за мной. Мурашки побежали по моей коже.

Шаман бросил волосы на землю и достал откуда-то из-под травы на поясе небольшой костяной топорик. Одним уверенным движением он отсёк от конца косы около пяти сантиметров волос, убрал топорик обратно и поднял плотный колтуноподобный обрубок. Его он покатал и помял в руках, словно разминал лимон для выдавливания сока. Внезапно подошедший Джейкоб поднёс ему чашу из половины скорлупы кокосового ореха с жуткими резьбовыми узорами на ней. Шаман положил в неё грубый блестящий салом клок и начал его мять и разделять. Его руки тоже заблестели, а в чаше вскоре были рвано разделённые пряди и локоны, все ещё местами сплетающиеся между собой. Затем он взял чашу сам, а Джейкоб поднял ранее оставленный у своих ног сосуд и налил из него воды в неё.

Вода тут же начала мутнеть и темнеть. Шаман запустил в неё свои пальцы и ещё помял волосы, которые испустили потоки черноты. Сернистый запах ощутимо раздавался из чаши. Настой был протянут мне – очевидно, с намёком на то, что мне нужно выпить эту бурду.

Понимая, что я не хочу, но выбора у меня нет, я неуверенно прильнул губами к краю чаши и начал осторожно втягивать в себя отвратительную жидкость. Жирная горечь разлилась по моему рту, и с трудом я её проглотил, пока держащий чашу наклонял её ко мне, дальше заливая содержимое в меня. В какой-то момент, – возможно, когда моих губ коснулись «настоянные» волосы, – я не выдержал и отвернулся от питья, упав на колени на влажную почву. От моего резкого движения остатки отвара в чаше пролились на меня. Я выплюнул оставшуюся жидкость, но ощутил, что меня вот-вот вырвет. Из недр моего желудка с силой вылилось чёрной жижей всё то, что я только что выпил. Дикие болезненные спазмы сжимали живот и пищевод, не давая мне дышать. Я кашлял и задыхался, а из меня продолжали выходить остатки, перемешанные с желудочным соком. Всё моё тело дрожало, а в мыслях была только маленькая радость от того, что я ничего не ел.