Смертью храбрых

Здесь же коммандан увидел нацарапанную на уцелевшей части бруствера надпись. Надпись была сделана по-немецки и гласила: «Wir kommen wieder»10. Огюстен постарался воскресить свои знания немецкого основательно утраченные за год работы в Жандармерии. Когда ему удалось вникнуть в значение надписи, Лануа, не сдерживаясь, выругался. «Чертовы упрямые боши! Вы все на этой Войне потеряли, а все никак не угомонитесь! Сохрани Господь Германию от власти тех, кто здесь побывал, и нас всех тоже от этого сохрани…»

Огюстен не без труда выбрался в поле и пошел по направлению к видневшемуся впереди автомобилю. Он ни разу не оглянулся на измученные деревья и на немецкую позицию.

***

– Хотите кофе, господин коммандан?

Эстеве и Безю снова резались в домино, попивая из одной кружки напиток, от которого шел пар. Лануа, еще подходя, показал им вольно, когда увидел, что оба всполошились, чуть не опрокинув стоявший на подножке термос.

– «Сапожный» или настоящий, Безю?

– Эх, господин коммандан, где же сейчас настоящий-то раздобудешь – «сапожный». Зато горячий!

– Да, Безю, то, что горячий, это очень кстати…

Лануа отхлебнул из общей кружки, бывшей по совместительству крышкой термоса. «Сапожный кофе», как прозвали безкофеиновый напиток из заменителей солдаты, был совершенно ни чета даже самой несложной арабике, но позволил коммандану немного согреться.

– Эстеве, мне нужно проехать в расположение второй роты. Полковник Борель сказал, что они стоят в Ракенгане. Сможете показать Безю короткую дорогу?

– Да, господин коммандан.

– Очень хорошо.

Несмотря на отвратительную дорогу, практически сразу как автомобиль отъехал от Верт-Равине, Огюстен совершенно бесстыдно задремал и проснулся, только когда они подъезжали к основательно разрушенной деревеньке к югу от Сент-Омера. Насколько увидел Лануа, только четыре дома по единственной в деревне улице сохранили крышу, а хоть какому-то восстановлению подлежали всего домов семь-восемь. Вокруг этих четырех домов и крутился весь местный бомонд в лице собравшихся группками солдат.

Кто-то курил, кто-то играл в карты. Чуть в стороне на небольшом пустыре шестеро бойцов скинули верхнюю одежду, разбились на две команды и устроили импровизированное регби с каской набитой тряпьем в роли мяча. И будто не было три дня назад боя на смерть забравшего жизни половины роты. Не было ранений и крови. Не было чувства несправедливости от бессмысленных потерь.

Лануа не судил их – он по личному опыту прекрасно знал, что когда бой закончен, нужно отвлечься, обязательно нужно отвлечься хоть на что-то не связанное со смертью, болью и войной. Поэтому и выглядели столь беззаботно эти люди, многие из которых получили не по одной боевой награде и потеряли не по одному боевому товарищу. Поэтому и слышался со всех сторон смех, праздные разговоры и шутки разной степени пошлости, и никто не говорил о высоких материях.

Невысокий усач с суровым лицом и лейтенантским шевронами вышел из самого большого уцелевшего дома и внимательно посмотрел на Огюстена, приводя в порядок свой внешний вид. В зубах у него была зажата трубка, сделанная из тыквы-горлянки, от которой поднимался дымок.

– Остановите здесь, Безю.

Лейтенант подошел к остановившемуся авто и отдал честь:

– Лейтенант Феро. 701-й полк, вторая рота. Исполняю обязанности командующего до возвращения капитана Мишо.

– Коммандан Лануа. Жандармерия. Веду разбирательство дела капитана Мишо. Постройте роту, Феро. Можно без полной формы.

Лануа сразу показал лейтенанту бумагу от полковника Бореля для того, чтобы избежать лишних вопросов. Феро ушел исполнять приказ, а Огюстен выбрался из Рено, отметив, что боль усиливается не так быстро, как ему показалось в окопе.

Лейтенанту потребовалось чуть меньше десяти минут, чтобы построить своих подчиненных перед большим зданием, которое, как понял Лануа, было когда-то до Войны деревенской таверной и сейчас вернулось к этой своей функции усилиями бойцов второй роты. Огюстен мысленно похвалил Феро, который услышал не только начало приказа, но и его окончание – солдаты просто оставили свои дела и выстроились шеренгой в том, в чем были.

Коммандан быстро пересчитал их – получилось тридцать три человека вместе с лейтенантом Феро. «Так, сорок три человека в строю плюс трое тяжелораненых к утру одиннадцатого ноября, минус Мишо, минус восемь раненых, отправленных доктором Бодлером в Реймс – получается тридцать семь. Где еще четверо?» – этот вопрос Лануа решил отложить до личного разговора с лейтенантом, а пока он выступил чуть вперед и обратился к строю:

– Доброе утро, солдаты! Я – коммандан Лануа из Жандармерии. Вы все наверняка в курсе ситуации с капитаном Мишо. Я прибыл из Арраса, чтобы провести расследование всех обстоятельств этого дела и способствовать его скорейшему разрешению в соответствии с законами военного времени, действующими во Французской Республике. Для этого мне понадобиться помощь каждого из вас.

С целью установления истинной картины произошедшего я лично опрошу всех без исключения. Прошу вас быть со мной честными и откровенными. От себя могу гарантировать сохранность содержания наших разговоров в тайне от всех, кроме командования Жандармерии в Аррасе. Лейтенант Феро предоставит мне место, где я смогу принимать каждого из вас по отдельности. Если у вас есть какие-то вопросы, вы сможете задать мне их лично во время нашего разговора. Надеюсь на вашу честность и сотрудничество. На этом все.

Феро, командуйте. – Огюстен замолчал и предоставил лейтенанту возможность отдать все необходимые приказы.

– …Разрешаю заниматься своими делами. Когда очередь дойдет до вас, вас вызовут. Разойтись!

Солдаты начали расходиться. Появление Огюстена вселило в них тревогу. С лиц исчезли улыбки, но появились задумчивость и смятение, впрочем, Лануа не сомневался, что игра в регби возобновится минут через двадцать. Феро отдал необходимые распоряжения сержантам, обязанности которых в сложившихся обстоятельствах изрядно расширились, и подошел к Огюстену:

– Господин коммандан, что вам необходимо для… вашей процедуры?

От внимания Огюстена не укрылась заминка лейтенанта.

– Мне нужна уединенная комната с освещенностью достаточной для ведения записей и список личного состава роты. Да, и еще, организуйте какое-нибудь питание для адъютанта Эстеве и сержанта Безю – они прибыли со мной.

– Есть, господин коммандан. А для вас?

– Позже. Лейтенант Феро, с вами я бы хотел побеседовать в первую очередь, поэтому после того как все организуете, сообщите об этом своему заместителю.

– Так точно, господин коммандан. Разрешите исполнять?

– Разрешаю.

– Тогда прошу вас пройти за мной – я, кажется, знаю, какая комната подойдет для… ваших целей, господин коммандан.

«Да что он так слова «допрос» боится?..» – лейтенант уже второй раз запинался, подбирая слова для того, чем будет заниматься Лануа. Феро провел Огюстена в здание таверны и поднялся на второй этаж. Через пять минут мучительного подъема коммандан присоединился к нему.

Интерьер заведения (как и экстерьер) не отличался изысканностью, но для деревенской таверны это и не было нужно. Жилые комнаты, впрочем, содержались в чистоте и порядке, и Лануа отчего-то не сомневался, что в порядке они содержались несмотря ни на какие превратности истории. В одну из таких комнат и привел его лейтенант. Номер был не занят в том смысле, что в нем не было постояльца. Зато на одноместной кровати лежало аккуратно свернутое знамя, а рядом на полу стояло несколько больших тюков. Очевидно, комната служила второй роте чем-то вроде склада.

– Вы уж извините за беспорядок, господин коммандан – места у нас немного, а припасы и запасную одежду лучше содержать в сухости, но зато отдельная комната с источником света, как вы и просили.

– Не извиняйтесь, Феро, я понимаю. Место вполне подходящее. Сколько времени вам нужно, чтобы отдать все распоряжения?

Феро задумался, стараясь ответить максимально точно:

– Минут двадцать, господин коммандан.

– Хорошо. Жду вас через полчаса.

Когда лейтенант ушел, Огюстен начал приводить свое временное рабочее место в надлежащий вид. Первым делом он аккуратно переложил со стола на подоконник разобранный пистолет Руби11 – судя по виду, неисправный. «Спусковой механизм износился напрочь…» – сделал свой вывод Лануа на основании беглого осмотра.

Размышлением о пистолете Огюстен в очередной раз отвлекал себя от значительно более важного вопроса: чего, собственно, он хочет добиться от солдат? В действительности же и этот вопрос не был наиболее важным – наиболее важный вопрос звучал так: каким образом Лануа собирается обернуть это дело в пользу капитана Мишо? Он боялся задать себе этот вопрос с самого разговора с капитаном ведь, с точки зрения фактов, никаких оснований для оправдания Мишо не было. Но дальше скрываться от этого вопроса коммандан не мог, потому что от ответа на него зависело, о чем именно он будет спрашивать солдат. Огюстен набил и раскурил трубку – ответ, как ни странно, не явился перед ним в клубах дыма.

Не до конца осознавая собственные действия, коммандан подошел к кровати и развернул знамя. Братство было изорвано в клочья, а Равенство несло на себе следы огня в нижней части. Свобода крепко держалась за подозрительно новое древко и имела лишь одну, залеченную грубыми коричневыми нитками, рубящую рану сверху вниз. Золотая тесьма по краю полотна имела гордый, но очень потрепанный вид и изрядно поредела в боях. На самом полотне все еще были отчетливо видны золотые буквы, гласившие, что за этот кусок ткани будет умирать 701-й пехотный полк Французской Республики и, что делать он это будет ради «Чести и Родины». Ленты для знаков отличия и медалей имели лучший вид, чем остальное знамя, но были совершенно пусты, что, впрочем, не было удивительно – главное полковое знамя находилось, скорее всего, в штабе полка, храня на себе и кресты с медалями. Лануа аккуратно свернул знамя и сел на кровать рядом с ним.

Золотые буквы поселили в голове коммандана идею: «Нельзя доказать невиновность капитана, но это не значит, что его нельзя оправдать. Если подать бригадному генералу Ториссо прошение о помиловании, то он, учитывая ситуацию, вполне может его удовлетворить. Возможно, не получится полностью освободить Мишо от ответственности, возможно, ему придется провести некоторое время в тюрьме или он будет уволен из армии без пенсии, что совершенно неудовлетворительно с точки зрения справедливости, но он выживет. А если капитан выживет, то можно будет бороться и за реабилитацию, хотя бы частичную».

Огюстену лишь раз доводилось общаться с главным жандармом Па-де-Кале генералом Ториссо, и тот запомнился ему флегматичным и равнодушным человеком, но полковник Батистини, который имел более богатый опыт работы с генералом, говорил, что это лишь внешнее. Помимо этого коммандан помнил о том, что Ториссо был последовательным сторонником упразднения Специальных военных советов, которые «в целях поднятия боевого духа и поддержания дисциплины» могли расстрелять хорошего солдата по малейшей глупости, вроде неявки вовремя на ужин. Лануа соврал бы, если бы сказал, что подобных эпизодов было много, но и совсем редкостью они не являлись. Огюстен не знал, согласится ли генерал с доводами в защиту Мишо, но другого способа он просто не видел.

Но лишь личного дела капитана явно не хватало для положительного решения генерала Ториссо. Биографии Мишо и прошению о помиловании нужно было прибавить вес, и у Лануа был только один способ сделать это. Борель будет стоять на своем и дальше – в этом Огюстен после вчерашнего разговора не сомневался. И именно за этим ему в действительности нужны были солдаты второй роты – если не удается пробиться через верх, значит, нужно действовать снизу.

Генерал может отмахнуться от храброго солдата – храбрых солдат во Франции с избытком. Еще легче Ториссо отмахнется от прошения поданного комманданом из собственного ведомства. Но вот на прошение за храброго солдата, подписанное другими солдатами и комманданом из собственного ведомства, он, скорее всего, хотя бы обратит внимание. Пусть в роте и осталось меньше сорока человек, это все еще подразделение сохранившее свое знамя. Огюстен сел за освобожденный от сломанного пистолета стол и расчертил лист для подписей. «Теперь дело за вами, ребята! Впервые за всю эту чертову Войну, вы можете решить что-то сами».

***

Феро пришел через десять минут и принес список роты. Лануа пробежал список глазами и задал давно интересовавший его вопрос:

– Я пересчитал бойцов во время построения. По моим подсчетам вас должно быть тридцать семь, а вас тридцать три – где еще четверо?

– Простите, господин коммандан, но вы ошиблись с расчетами – нас тридцать шесть с капитаном Мишо.

– В таком случае помогите мне, Феро: по словам капитана Мишо к утру одиннадцатого ноября в строю оставалось сорок три человека плюс трое тяжелораненых. Восьмерых раненых отправили в Реймс, значит, вместе с Мишо вас должно быть тридцать восемь…

– Сан-Стефан и Д’Юбер умерли от кровопотери к одиннадцати часам.

Огюстену послышалось некоторое озлобление в словах лейтенанта.

– Простите, Феро, я не знал об этом…

Усач кивнул, а Лануа продолжил:

– В таком случае, где же еще двое ваших солдат?

– Полковник Борель приказал выделить двоих человек для похоронной команды.

«А мне полковник Борель сказал, что все уже похоронены, впрочем, если они закончили вчера вечером, возможно, их оставили в Сент-Омере на ночь или отрядили еще куда-нибудь».

– Вы не знаете, когда они вернутся?

– Нет, господин коммандан.

Это было плохой новостью – чем больше подписей удастся собрать Огюстену, тем внушительнее будет смотреться его прошение. Но больше, чем отсутствие двоих бойцов, Лануа беспокоил сам лейтенант Феро – он так и не смог найти для себя верный способ начать допрос этого человека. Для коммандана было важно спровоцировать лейтенанта на откровенность, а доверия он в колючем взгляде Феро не видел. Наконец, Огюстен решил начать с самого важного:

– Правда, что вы год назад на себе принесли раненого капитана Мишо в госпиталь?

На лице лейтенанта появилось удивление, впрочем, быстро сменившееся равнодушием. Его голос звучал глухо:

– Это вам Мишо рассказал, господин коммандан?

– Нет, доктор Бодлер. Не рассказал мне Мишо и о том, что именно вы держали на мушке курьера, пока капитан писал записку полковнику Борелю. Зато он рассказал мне, как вы не дали ему застрелиться.

Вот теперь Феро действительно удивился. Он внимательно оценивающе посмотрел на Огюстена. «Прямо как Борель…» Лейтенант достал свою трубку и начал ее набивать, через минуту он, спохватившись, спросил:

– Разрешите, господин коммандан?

– Разрешаю. Капитан действительно отказался вас выдавать, а я не собираюсь помещать свои гольные умозаключения в дело без лишней необходимости. Я бы даже больше сказал: будь моя воля, я бы и Мишо из дела извлек.

– То есть вы считаете, что он невиновен, господин коммандан?

– А вы считаете, что он должен быть расстрелян за то, что сделал?

Огюстен решил и дальше разрывать дистанцию, провоцируя лейтенанта на проявление чувств. Лицо Феро помрачнело. Он машинально прогладил усы двумя пальцами и после этого ответил:

– Конечно, я не хочу, чтобы Анри расстреляли, но только что же здесь можно сделать?

– Для начала расскажите мне о ваших с ним отношениях.

– А что тут скажешь? Анри – мой друг. Мы с ним оба с первого дня Войны. Только я в армии дольше – еще с девятого года. Вадаи, Марокко, теперь вот, Франция…

Феро грустно улыбнулся.

– Как же вышло, что Мишо выше вас по званию?

– Просто вы мой дисциплинарный лист не видели, господин коммандан. Повезло, что я хотя бы заканчиваю Войну в том же звании, что и начал.

– Понятно… Как бы вы охарактеризовали Мишо?

– Трудно давать друзьям оценку, господин коммандан…

– И все-таки.

– Как своего друга и боевого товарища. Анри молчун – совершенно не любит пустые разговоры. Очень стойкий – несколько раз такое было, что рота готова была рассыпаться, а он хоть бы что. Скромняга – не загордился, как офицером стал, не отдалился от нашего брата. Ест, что и мы, вином не обвешивает, от пуль не прячется – за Анри я бы пошел в ад и многие ребята тоже. Очень смелый. Я тоже не трус, но когда он во время Бойни Нивеля12, чтобы поднять нас в атаку снял обмотку, вылез из траншеи, стянул сапог и начал камушек вытряхивать прямо под огнем… я бы так не смог. А ведь он тогда даже капитаном еще не был – капитана Марсо убило в то утро и как то сразу стало понятно, что кроме Анри из лейтенантов никто командовать не сможет… Он не трус, господин коммандан.

– Я знаю, Феро.

Установилось молчание. Огюстен обдумывал следующий вопрос. Наконец, он спросил:

– У Мишо есть семья?

– Нет… не в полном смысле. Анри говорил, что его родители умерли еще, когда он был ребенком. Его со старшей сестрой воспитала подруга матери. Она тоже уже умерла, а сестра со своим сыном живет в Лорьяне. Жены у Анри нет. Он говорил, что оставил подругу, когда уходил в армию, но насколько я знаю, они перестали переписываться еще до Войны. Хотя точно сказать не могу, а врать не хочу. Как я уже говорил, Анри – молчун.

– А во время Войны он не с кем не сблизился? Во время лечения или на перекомплектовании в тылу?

– Насколько я знаю, нет. Так то, если оказывались в какой-нибудь деревне, по крестьянкам шастал, но не больше других. Помню, девица одна была, которой он приглянулся – мы тогда почти месяц в тылу стояли после Соммы – так она ему потом полгода писала. Говорил, что звала к себе после Войны. Он отвечал вроде, но насколько я знаю, ничего из этого не вышло. Я тогда даже разозлился на него немного – добрая женщина была, а Анри упустил, а точнее, вовсе не гнался. Кто бы меня к себе звал после Войны!..

Лейтенант замолчал и сделал глубокую затяжку. Огюстен решил сменить тему:

– Расскажите о ночи с десятого на одиннадцатое ноября, Феро.

– В одиннадцать вечера приехал полковник Борель с припасами…

***

Завтрак ничем не отличался от ужина, разве только вина Пежо позволил отряду поменьше. Никаких указаний насчет того, сколько им предстоит простоять в Жоншери не было, поэтому этот день мог выйти вполне похожим на вчерашний. Капрал даже желал этого – ему нравилось гостить здесь. Нравились эти поля и эти люди: спокойный и основательный господин Дюкур, его дочь Николет, которую Жюлю с момента своего пробуждения удалось увидеть лишь единожды. Кроме отсутствия золотоволосой девушки темных пятен на этом прекрасном августовском утре не было, и настроение Пежо грозило поднять его тело под потолок.

– Позвольте спросить, господин Дюкур, а почему ваша дочь не составляет нам компанию?

Пежо надеялся, что его вопрос прозвучал достаточно невинно, но лукавый взгляд старика развеял его надежды:

– Николет пошла к подруге. Та только вчера днем вернулась из Нанси и Николет планирует замучить ее расспросами.

Жюль кивнул – он был раздосадован, но не хотел этого показывать. Вместо этого капрал сконцентрировался на еде.

Они ехали по вражеской территории уже больше полутора часов. За это время всадникам дважды пришлось вступать в перестрелку с отрядами французских солдат. В итоге Франк был легко ранен в руку. Не смотря на это, Майер решил продолжать задание и сейчас по его прикидкам они углубились во французские поля уже километров на двадцать. «Ротмистр сказал, что рассчитывает на двадцать-двадцать пять километров. После того, как пройдем через ту деревеньку, можно будет задуматься о возвращении…» Жоншери приближалась к егерям, но разглядеть, есть ли кто-нибудь на деревенских улицах, пока было нельзя.

Когда отряд обогнул небольшой холм, Майер совершенно внезапно для себя практически наехал на французского солдата то ли стоявшего в карауле, то ли просто случайно оказавшегося здесь. Француз был удивлен не меньше лейтенанта, но реакция у него оказалась хуже, поэтому Майер успел выхватить саблю и ударить сверху вниз. Он был почти уверен, что не убил француза, но не собирался останавливаться – достаточно было и того, что противник осел на землю. Лейтенант махнул подчиненным рукой, приказывая двигаться за ним, а сам перевел Аякса в галоп. «Все, за этой деревней – разворачиваемся!..» – Майер был выбит из колеи внезапной встречей, а лицо его горело непонятным жаром. Лейтенант не забыл о словах ротмистра Крипке, велевшего сторониться деревень, но хотел закончить задание эффектно. Аякс ускорился, и теплый воздух начал хлестать всадника по лицу. Майер широко улыбнулся – именно ради этого он и выбрал кавалерию.

– Где Арамитц? Что-то давно его нет.

– Да где же давно, капрал? Всего минут двадцать.

– А он вообще сказал, зачем уходит?

– Сказал, что хочет прогуляться.

Пежо выругался про себя – недисциплинированность бывает разной. Есть дети, которые все время пытаются привлечь к себе внимание, шумят и совершенно не хотят усваивать то, что им говорят. Другие же, напротив, ведут себя тихо, сторонятся внимания окружающих, но все время пребывают в своеобразном состоянии, которое капрал для себя парадоксально определял как рассеянную сосредоточенность. Такие дети могли часами смотреть в окно, искренне наслаждаясь пейзажем и запоминая его в мельчайших деталях, но при этом совершенно не обращали внимания на слова учителя. Рядовой Анри Арамитц давно не был ребенком, но эта черта – всецело предаваться мечтательности и созерцанию в ущерб дисциплине и собранности – была свойственна ему в высшей степени.

Размышления Жюля прервало появление в дверях юной Николет. Капрал в очередной раз засмотрелся на игру солнечных лучей в волосах девушки, поэтому не сразу обратил внимание на ужас искажавший черты ее лица.

– Пруссаки! Папа, пруссаки идут!

После слов Николет в доме на мгновение установилась тишина столь всепоглощающая и абсолютная, что каждый мог услышать биение сердец всех, кто его окружал. Но лишь через один нестройный стук время вновь вернулось к своему неумолимому бегу. Пежо вскочил на ноги, не обратив внимания на опрокинутый по пути бокал вина.

– В какой стороне?!

Николет рыдала, уткнувшись в грудь своего отца, на лице которого появилась изрядно состарившая его тревога. Девушка была не в состоянии ответить. Капрал подошел и аккуратно, но настойчиво повернул ее к себе:

– В какой стороне, Николет?

– С в-в-востока.

«Какие же у нее красивые глаза!..»

– Сколько их?

– Я н-н-не знаю, они на лошадях… Они убьют нас!

– Нет, Николет, не убьют.

Капрал вернул девушку в объятия отца и обернулся к своему отряду. Тренировки последних дней не прошли даром и солдаты, вместо того чтобы опешить от паники, приводили свое оружие в боевое состояние.

– Порто, де Сийег – окно. Без приказа не стрелять! Бац – страхуешь меня у двери.

Шарль испуганно кивнул, а флегматичный Порто устроился у окна, передернув затвор винтовки. Самый старший по возрасту де Сийег сделал Пежо знак глазами, указав на Дюкуров. Жюль понял его жест.

– Господин Дюкур, вам лучше перейти в подвал.

– Нет времени, капрал, они уже здесь.

Порто был прав: вход в подвал был со двора, причем, как раз с той стороны, с которой уже подъезжали к дому всадники в серых мундирах.

– Ложитесь и прикройте головы.

Альберт Майер увидел фигуру Жюля в тот самый момент, когда капрал крикнул ему: «Стой!» Рефлексы сработали быстрее разума, и лейтенант выстрелил в направлении Пежо, не целясь, но ему повезло – Жюля отбросило назад и развернуло на полкорпуса. Пуля вошла в левое плечо капрала, попала в кость и разлетелась на разрушительные осколки. Пежо смог крикнуть: «огонь», успел выстрелить в Майера, но не попал, а после этого завалился на пол. Шарль Бац перехватил тело Жюля и оттащил его от дверного проема. За это время де Сийег и Порто успели сделать по два выстрела каждый. Три пули попали в Майера: две вошли в живот, не оставляя лейтенанту никакого шанса, но это было не важно, так как самая первая пуля выпущенная де Сийегом попала точно в лицо Майеру убив его на месте. Лишь в этот момент Морж Олли открыл огонь, направив своего коня к Аяксу, на котором начал заваливаться назад погибший лейтенант. Заммер и Шанцковский поддержали Мюллера и смогли прикрыть его, но Олли немного не успел перехватить падающее тело Майера. Морж сразу понял, что не успеет поднять труп с земли. Он схватил повода напуганного Аякса и начал отводить коня назад. Маузеры егерей были значительно скорострельней французских винтовок, поэтому де Сийег и Порто почти не имели возможности высунуться. Шарль улучил момент и выстрелил в Моржа из-за дверного проема. Мюллер почувствовал, как его правое бедро ожгло огнем, но у Олли не было времени на боль. Он постарался подогнать Аякса, обернулся и увидел, что большая часть отряда следует за ним. Последними отходили, отстреливаясь, Заммер и Нагельсманн. На левом боку коротышки Нагельсманна расплывалось бурое пятно. Мюллер пришпорил своего коня и крикнул двоим егерям прикрывавшим отход: «Восточное направление!» После этого Морж сконцентрировался на том, чтобы без приключений выбраться из деревеньки. Олли надеялся, что Заммер и Нагельсманн смогут их догнать.