Как увядает букет

– Голова разболелась… Потепление же.

– Ну и ну… Если правда так, то отлёживайся. В бабушкиной комнате в шкафу есть сушёная кора лопачо и мякоть кокоса – не стесняйся заварить да выпить!

– Хорошо, мам, спасибо!

– Стой-стой! Не клади! Разве тебе не интересно узнать про здоровье бабушки?

– Эм…

– Ой, понятно всё! Тебе только журналы читать! Короче, с сердцем всё хорошо. Возвращаемся уже сегодня вечером.

– Ну, классно…

– Да-да! Нет, ну а чего зря время тратить? Все кабинеты прошли, капельницы проставили – смысл нам в этих каменных стенах дальше торчать? Всё, ожидай, едем!

Короткие гудки символизировали конец разговора. Мануэла простояла с трубкой у уха ещё несколько секунд. Будто под гипнозом. Затем повесила и, развернувшись, оглядела гостиную: деревянный паркет и стены, у дальней стоял длинный диван, который накрыли узорчатым покрывалом; рядом с ним – маленький столик с вазой, плотно набитой сорванными цветами. Хоть бабушка молилась богу и с гордостью именовала себя веганом, но «дары природы» – будь то цветы или полезные травы – конфисковала нещадно. У столика поставили старое кресло-качалку и укрыли схожим по цвету с диванным покрывалом. Мило. Уютно. Вместе с тем и бедно. Вспомнив недавнее позирование перед зеркалом, задалась вопросом: почему она – красивая и молодая девушка – ютится в древнем родительском доме, готовым развалиться в любой момент от неосторожного чиха? Объяснить не могла. Подобное уже приходило в голову, но загруженность трудовых будней не оставляла шансов на размышления. Всё же сейчас этот вопрос без ответа обрёл новую актуальность, так как возвращаться в «Собримезу» хотелось не больше, чем приговорённому к смертной казни идти на эшафот. Дело заключалось отнюдь не в страхе перед боссом. Нет. Мануэла уже решила, что не отработает ни единой секунды у этого паршивца. Пусть предлагает миллионы золотых – итог не изменится. Пугала неизвестность. Что дальше? Кем работать? Как не сдохнуть с голоду на веганском пайке, которым не накормишь и комара?

Возможно, простояла бы так до следующего тысячелетия, но в ступню впилась шляпка старого гвоздя.

– Сука! – вскрикнув, решила вновь подняться в комнату.

«Без сомнений, мама с бабушкой будут на моей стороне. Мы прижмём к стенке этого мерзавца! Кстати, неплохой способ поднять немного деньжат. Вряд ли владелец ресторана поскупится парой тысяч крузейро, если на кону будет свобода. Хотя… чушь ослиная! Не факт, что смогу верно разыграть карты: про шантаж читала только в детективах… Да и не хочется так зарабатывать. Хочется лишь посадить му***а за решётку, и пусть там с ним каждый день вытворяют то, что сделал со мной!».

Увлечённая размышлениями, вернулась в спальню. Подойдя к шкафу, порылась на верхней полке и достала помятый розовый купальник. Он был чистым, просто не использовался несколько месяцев: ходила на пляж у дома. Большую часть времени тот пустовал, а мама с бабушкой даже считали его собственностью, хоть находился он далеко за оградой. С раннего детства Мануэла купалась голой. Ей нравилось. В школьном возрасте появились первые признаки стеснения, вынудившие появляться на пляже рано утром или поздно вечером, когда там не наблюдалось ни единой души. Во время пубертата объявила протест всем – и родителям, и случайным прохожим, – посещая пляж обнажённой и даже позируя встречным. Тело созрело рано, а чувство приличия у бунтовавшего подростка отсутствовало от слова совсем. Мама с бабушкой настойчиво просили не позорить честь семьи, но на тот момент физические меры воспитания остались далеко в прошлом, и Мануэла внаглую не обращала внимание на занудные речи. К счастью, молва по городу не разнеслась, а уже с пятнадцати начала вести сексуальную жизнь, которая заметно умерила тягу к «голым» протестам. С этого возраста приходила на пляж обнажённой либо со своим «плохим мальчиком» (раздевались они исключительно в кустах), либо будучи уверенной в отсутствии посторонних. Подростковая спесь сменилась юношеской зрелостью, но привычку купаться голой сохранила. Так казалось удобнее.

Сейчас изучала смятый купальник, разглаживая поверхность пальцем. Даже понюхала ткань между ног и убедилась: чистая. Хотелось поплавать, ведь океаническая вода снимала стресс лучше любого лекарства. Вот только что-то останавливало от выхода из дома голой. Нет, не люди. Если бы на час исчезло всё население Земли – всё равно надела бы эту розовую вещицу. Рана, которую оставил Мигель, ощущалась ещё совсем свежей. То ли травма, то ли подсознательный страх встретить насильника снова заставило натянуть купальник.

Покинув спальню, сбежала по ступеням лестницы и тотчас очутилась на улице. Тёплый ветер ласкал лицо, как бы намекая на скорый приход настоящей тропической жары. Мануэла не имела ничего против. Дойдя до пляжа и обрадовавшись отсутствию соседей, быстро пересекла песчаную полосу и добралась до океана. Сделав шаг, замерла. Тёплая вода приятно ласкала щиколотки, а перед глазами расстилалась бескрайняя бирюзовая гладь, ограниченная разве что линией горизонта, отделявшей лазурные воды от голубого покрывала небес. «Я расскажу им… Как только приедут, поговорим. Держись, подлец!» – подытожив, расслабленно зашагала в царство Нептуна.

Глава 3

Вероятно, очередь из компетентных и желавших помочь в лечении недуга врачей не выстроится за большинством из почти ста двадцати миллионов граждан Бразилии. Неудивительно, ведь руководящее страной военное правительство, как и любую авторитарную диктатуру, в первую очередь интересовал вопрос удержания власти. Развитие же социальных программ на повестке дня не стояло. Сфера здравоохранения пребывала в плачевном состоянии вот уже более семнадцати лет, и к 1981 году даже первоклассник знал, что в случае болезни никто из людей в халатах и не посмотрит в его сторону. Если, конечно, ты не являлся бывшим профессором государственного университета Сан-Паулу. Как раз такой и была Карла Вивейрос. Родившаяся в Минас-Жерайс – соседнем от Сан-Паулу штате – перебралась из Белу-Оризонти в Гуаружу задолго до совершеннолетия, а после окончания школы с первой попытки поступила на обучение в Сан-Паулу. Университет столицы штата остался в жизни и после получения диплома. Кафедра литературы и искусства превратилась в рабочее место, а сама Карла – в преподавателя. Сначала в младшего, затем в основного. Научные работы, исследования – доцент. Диссертация – профессор! Да, на словах всё выглядит просто, но в реальности сеньора Вивейрос кропотливо трудилась, становясь лучше год от года. Неизменной оставалась лишь страсть к литературе. От художественной интерес потихоньку перетёк в религиозную, а полностью сосредоточиться на католических писаниях смогла только на пенсии. Кстати, жалованье на заслуженном отдыхе превышало зарплату многих рабочих фабрик и заводов.

Последние пять лет – аккурат после шестидесятилетнего юбилея – сеньора проходила ежегодную диспансеризацию в лучшем госпитале Сан-Паулу. Как ни крути, но сердце на седьмом десятке работало похуже двадцатилетнего, а августовское потепление ещё больше нагружало «мотор организма». Дочь Аманда сопровождала мать. Они размещались в отдельной палате на двоих, а доктора колдовали над бывшим профессором, словно на лечение пришла королева мира. Скорее всего, ни врачам, ни Аманде не нравилось подобное, но Карла не спрашивала. Властный характер позволял одним лишь взглядом отбить все возражения собеседников – этому научил многолетний опыт работы со студентами. К сожалению или к счастью, но не все из них вели себя послушно, и приходилось принимать меры. Зачастую жёсткие.

Если финансы в крылатой фразе «поют романсы», то здоровье Карлы в этом году танцевало энергичную самбу. Или даже отбивалось приёмами из капоэйры. Проблем с сердцем не нашли, а единственной рекомендацией врача на тёплый период стало лишь пожелание меньше нервничать. Наставление обернула в свою пользу: с первых секунд возвращения домой назвала Мануэлу непослушной внучкой, которая то и дело заставляла бабушку волноваться.

Связанные с приготовлением семейного ужина хлопоты вынудили Мануэлу отложить разговор о ночном кошмаре. Хотя даже если бы и хотела, то вряд ли смогла б заговорить: о головной боли ребёнка взрослые позабыли, приказав накрывать на стол. Различные фразы, смысл которых сводился к простому: «Ты же поварёнок! На работу не пошла, вот хотя бы дома будь полезной!» звучали чаще, чем в Вашингтоне восхваляли демократические ценности. Родители любили внушать чувство вины ещё с ранних лет, ведь это давало возможность частично купировать имевшуюся непокорность. О последствиях ни мать, ни бабушка, судя по всему, не задумывались.

К восьми вечера на старом деревянном столе стояло множество блюд. Шедший от кастрюли свежеприготовленного кокосового супа пар разносил соблазнительный запах по всей кухне, рядом поставили бадью с овощным салатом, а в центре расположили большую тарелку с жакаре – жареным аллигатором в чесночном соусе. Карла и Аманда придерживались веганства, но обе считали крокодилов «адскими созданиями», жалость к которым неприемлема. На плите доваривались конфеты бригадейро – объёмные сладкие батончики из какао и тёмного тростникового сахара. Жакаре и бригадейро Мануэла готовила сама. Радовало, что ругать не будут, даже если мясо аллигатора или десерт выйдут неудачными: она дома, а не на кухне «Собримезы» и деспотичного босса рядом нет. Необходимость одеться не сильно расстроила, поскольку голой только спала и купалась. Короткие джинсовые шорты и топ, по форме и подобию неотличимый от бюстгальтера, почти не ощущались на теле.

Карла с Амандой успели позавтракать в госпитале, но проголодались в дороге. Мануэла же вовсе не ела ничего с самого утра. Глядя на аппетитные блюда, все члены семьи понимали: ужин обещает стать незабываемым.

***

Мелодичные «та-на-на» заполонили пространство спальни. Сверчки знали своё дело. Сквозь открытое окно в комнату лился свет звёзд, а рождавшийся полумесяц как бы подталкивал к мысли, что совсем скоро составит достойную конкуренцию россыпи ярких точек.

Мануэла взглянула на часы. Без пятнадцати десять. Бабушка уже легла, а до вечерней передачи, которую обычно смотрела мама, оставалась ещё четверть часа. Самое время. Ужин поднял настроение родителям и, как бы ни хотелось его портить, предстояло поговорить. По приезде домочадцев сразу решила, что воспользуется волшебным окошком после отхода бабушки ко сну и подготовкой матери к просмотру телевизора. Бабушка тоже узнает. Обязательно. От главы семейства вряд ли улизнёт хоть крупица информации, но сначала хотела поделиться с мамой.

Потянувшись, встала с кровати, доковыляла до зеркала и поправила волосы. «Ха! Будто готовлюсь к свиданию!» – фыркнув, покинула спальню.

Мать сидела за обеденным столом на облезлом деревянном стуле. Густые короткие волосы, словно солома на огородном пугале, растекались в разные стороны, а хлопковое зелёное платье обнажало широкие плечи. Лицо не виднелось, но легко было догадаться, что на нём застыла знакомая смесь гордости и задумчивости: широкий лоб и глубоко посаженные глаза никак не сочетались с заострённым носом и тонкой линией губ. Телевизор не горел. На столе валялся пульт, а мама ковыряла во рту зубочисткой. Что ж, ужин удался на славу! Глянув на загорелую спину, Мануэла почувствовала волнение. Сердце застучало чаще, а накрывавшее неприятной холодной волной ощущение напомнило давние школьные разговоры, в которых приходилось отчитываться за замечание в дневнике. Собрав волю в кулак, сошла до последней ступеньки, приблизилась и осторожно коснулась плеча.

– Боже! – вздрогнула мама, выронив зубочистку и мигом обернувшись. – Подкралась, как дикий зверь, деточка!

– Извини, мам…

– Только не разбуди бабушку!.. – она смотрела на стоявшую в полушаге дочь снизу вверх, а по потной коже лба вздымались толстые морщины, – тогда вряд ли отделаемся простыми извинениями. Госпиталь утомил беднягу. Хотя сама ведь слышала за ужином… Одним словом, давай вести себя тише.

Мануэла обошла стол и медленно опустилась на стул. Тот слегка скрипнул. Несколько секунд не могла заставить себя поднять глаза, но всё же справилась. Сердце опять заколотилось. Встретившись взглядом, проговорила:

– Здесь… Здесь кое-кто гостил этой ночью…

Густые брови поползли вверх. Это в очередной раз побудило зашевелиться складки на лбу.

– Ты о чём? – тёмно-серые глаза буравили дочь.

– Всё серьёзно. Тебе следует знать…

– Скажи, что это вор! – перебила мать, параллельно запуская пальцы обеих рук в волосы. Короткая стрижка в расчёске не нуждалась.

– Пожалуйста, не перебивай, мамочка. Я…

– Любовник?! – даже не думая внимать просьбам, вторично прервала. – Ты же обещала не водить сюда никого, помнишь?

Мануэла откинулась на спинку стула, посмотрев на потолок. Мебель заскрипела громче, но внимания уже никто не обращал. Напряжение на кухне нарастало.

– Нет, он не любовник… – опять взглянула в глаза. – Он – насильник!

Воцарилась тишина, позволявшая услышать тяжёлое дыхание обеих. Мама поправила плечевую лямку платья, потом снова коснулась волос.

– Дочурочка, не говори того, о чём можешь пожалеть. Это тяжкое обвинение.

– Тем не менее, я не вру! Мне нужна помощь! Сегодня ночью в спальню проник посторонний, который… который… – Мануэла стиснула зубы, будучи не в силах продолжать. На глазах появились слёзы.

Мать отвернулась, изучая выключенный телевизор. Старая серая коробка скорее походила на музейный экспонат, но каким-то чудом работала. Прихватив пульт, неспешно поднялась со стула, дошла до телевизора и положила пульт сверху. Мануэла следила за каждым движением. Лица не видела, но была готова прочитать на нём эмоции сочувствия и сострадания. Но когда мама развернулась, различила лишь лёгкую ухмылку. Такая загоралась только тогда, когда та не верила дочери.

– Что ж, допустим, какой-то злой дядя действительно пробрался в дом. Откуда-то он узнал о нашем отъезде и о том, что ты спишь голенькой, так? Чтец мыслей, не иначе! А что, если… – наклонившись, прошептала на ухо. Тембр выдавал раздражение. – ты просто привела сюда очередного мальчика, а теперь заглаживаешь вину, а?

Мануэла напряглась. «Она просто не понимает, нужно разложить доходчивее…» – пронеслась мысль, но к горлу уже подступил ком.

– Никаких мальчиков. Я говорю, как есть: посторонний надругался надо мной… Чуть не задушил… не убил…

– Бесстыжая! – рявкнула мама. – Это ж надо: воспитали шаловливую девку, которая водит кого попало, ещё и врёт в глаза! Распутница!

Мануэле будто плеснули в лицо кипятком. Её бросило в жар. Теряя самообладание, она вскочила на ноги и прокричала:

– Как ты смеешь?! Это правда! Чистая правда! Босс Мигель ворвался в спальню, сорвал с меня одеяло и…

Что-то заставило остановиться. С середины реплики мать смотрела на лестницу второго этажа.

– Чего раскудахтались? Какую помаду не поделили? – низкий голос пронзал до глубины души. Опёршись руками о перила, бабушка Карла вопросительно глядела на обеих внизу. Толстый белый халат сидел как зимняя шуба, а смуглое морщинистое лицо с тёмными глазами, изящным носом и пухлыми губами выражало решимость. Сходство бабушки с внучкой являлось очевидным. Отличие крылось лишь в сорока с малым годах разницы. Ну и в характерах, разумеется.

– Дочь отказывается смотреть «Лабиринт страстей Рио»! – выпалила мама. Голос дрожал.

– Идиотский сериал! – усмехнулась Карла. – Внученька, а чего бы хотела глянуть ты?

Мануэлу трясло. Правый глаз вовсе дёргался от нервного тика. Ей не хотелось, чтобы из-за этого бабушка устроила допрос с пристрастием. Не в силах унять озноб, промямлила, не оборачиваясь:

– Кубок Либертадорес… – в это время взглянула на мать. Бледное лицо последней походило на белую простыню. Неудивительно: Карлу боялись все.

– Ох, с каких это пор ты интересуешься футболом? Спорю, даже Пеле от Марадоны не отличишь! Один из них цветной, если что… – бабушка рассмеялась, но тут же продолжила весьма серьёзно. – Впрочем, футбол куда увлекательнее этой мыльной оперы. Значит так, девочки: ещё раз услышу возню – пеняйте на себя! Мне всё равно, не поделили вы косметику или телепередачу! Во второй раз выйду с розгами, ясно?!

Тяжёлые шаги ознаменовали возвращение главы семьи в спальню. Однако откуда-то сверху далёким эхом доносились приказы. Командный тон не предполагал возражений:

– Мануэла – к себе в комнату, Аманада – смотри, что хочешь, но негромко! Дрянные девчонки!

В повисшей тишине стрекотания сверчков буквально оглушали. Маловероятно, что насекомые могли понять семейную драму того вечера. Они просто распевали привычное «та-на-на» и, хотелось верить, радовались тёплой звёздной ночи.

– Послушай, моя хорошая… – прошептала мама, положив потную ладонь на плечо дочери. Цвет лица потихоньку возвращался. – Тебе действительно следует идти спать. И… забыть наш разговор. Договоримся так: я не ругаю тебя за то, что привела мальчика, а ты не рассказываешь бабушке. Пожалей её сердце, в конце концов! Поднимайся наверх. Сладких снов.

Мануэла застыла. Карие глаза опустели. Внутри бушевал настоящий пожар, но наружу не выплёскивалась ни одна из эмоций. Через секунду задрожали губы, а по щеке потекла слеза.

– Ну-ну… – мать отступила и оглядела дочь с ног до головы, – чего остекленела? Топай спать. Завтра съезжу на рынок и подберу тебе игрушку. Взрослую. Такую, чтобы сама себе делала это… Но больше сюда мужчин не води, понятно? В случае непослушания поговорю с бабушкой. Думаю, придётся вернуть порки из далёкого детства…

– Пошла в задницу! – кулаки непроизвольно сжались. – Тебе всегда было наплевать на меня!

Лицо матери исказилось от удивления, но Мануэла не собиралась больше ничего говорить. Развернувшись, бегом направилась в спальню. Слёзы уже вовсю катились по лицу и падали на ступеньки, но это не волновало. Хлопнув дверью и заставив зеркало дребезжать, с разбега прыгнула на кровать. Расположившись на боку и прижав колени к груди, зарыдала. Протяжные всхлипывания могли вновь разбудить бабушку, но подобное заботило в последнюю очередь. Реакция мамы ранила куда сильнее действий Мигеля.

Звёзды светили, сверчки стрекотали, волны Атлантического океана с шумом стучали о берег. А Мануэла не прекращала плакать.

Глава 4

Автобус высадил на остановке «Авеню Педру Лесса». Предстояло пройти пару сотен метров по старой улице, тротуары которой заросли кустарником маниоки. Корни растения употребляли в пищу, но, попробовав однажды в детстве и схлопотав отравление, Мануэла больше их не кушала. Зато высокие финиковые пальмы вдали смотрелись красиво. В ветряную погоду лапы на верхушках забавно колыхались, будто пальмы танцевали доминиканскую бачату или бразильскую самбу. Несмотря на посещение занятий у призёра Южной Америки в школьные годы, искусством танца Мануэла так и не овладела. Объёмная грудь и округлые ягодицы не годились для активных телодвижений, и о покорении танцпола пришлось позабыть. Впрочем, желания плясать сейчас не испытывала, а отсутствие ветра именно в эти минуты радовало, поскольку лёгкое хлопковое платье развевалось даже от неспешной ходьбы. Светить бельём не стеснялась, но вряд ли жители Гуаружи устроили бы праздник при виде повседневных льняных трусов.

Прошедшую ночь почти не спала. Выплакав целый океан, ощутила опустошение. Мама разбила сердце, как стеклянную бутылку дешёвого лимонада. Такой реакции не ожидала.

С чувством отрешённости остановилась у старого двухэтажного здания с жёлтыми стенами. Вернее, таковыми они выглядели лет семьдесят назад. Камень выцвел, а поверхность горчичного оттенка изрисовала уличная шпана. Не читая бранные слова и не пытаясь разобраться в скабрезных рисунках, добралась до тяжёлой металлической двери. Потянув, вошла в здание полицейского управления города Гуаружа.

Прохлада тусклого холла разительно контрастировала с уличной жарой. Слепящее солнце разогрело заоконный воздух до сорока градусов, но работники управления жили в своём мире. За стеклянным окошком сидела пожилая мулатка с большим носом и выразительными глазами.

– Доброго дня, сеньорита! – поприветствовала она, оторвавшись от газеты. – Салон красоты ниже по улице.

Женщина засмеялась. Маловероятно, что шутку готовила, ведь посетителя видела впервые. Это как раз-таки и волновало Мануэлу, которая ни разу в жизни не бывала в полицейском управлении. Как, что и кому говорить, соответственно, не знала.

– Здравствуйте! Хочу написать заявление.

– Подружка надела платье точь-в-точь как ваше?

– Перестаньте, пожалуйста. Спасибо за комплименты, но уже не смешно.

– Простите великодушно, сеньорита! – мулатка не прекращала улыбаться. Злости в ней было не больше, чем в добром сказочном волшебнике. – Что у вас произошло?

Мануэла заколебалась. Она слышала про одного удалого майора, так как недавно тот задержал крупного барыгу, сбывавшего наркотики. Про операцию в порту Гуаружи писали все газеты, а майора хвалили похлеще Иосифа Сталина на пике советской пропаганды. Беседа с таким полицейским, в отличие от чрезмерных откровений с бабкой-хохотушкой, могла стать по-настоящему полезной.

– Мне нужен майор Фр… Фрей… – пытаясь вспомнить фамилию, покраснела. Увы, после бессонной ночи мозг работал неважно.

– Бруно Феррейра?

– Да, видимо…

– Святая Мария! Сеньор Феррейра занимается самыми громкими делами, уважаемая! Читали же про задержание наркоторговца? То-то! – женщина вновь засмеялась. Нарочитая серьёзность, судя по всему, доставляла ей физическую боль. – Сомневаюсь, что ваш инцидент с платьями его заинтересует.

– Лет через двадцать приду на кладбище и буду точно так же хихикать над твоей могилой, старая ослиха! – Мануэла сама удивилась внезапной вспышке ярости. – Меня изнасиловали! Преступник до сих пор на свободе, понимаешь?! Если Феррейра здесь, будь любезна пустить к нему!

Лицо сотрудницы вытянулось от удивления, а широко открытый рот обнажил прокуренные жёлтые зубы. Почмокав губами, она протянула:

– Прошу… прошу прощения, сеньорита. Я… я не хотела, не знала ведь. Сеньор Феррейра на втором этаже. Просто поднимитесь и постучите, он на месте…

Даже слиток золота не заставил бы задержаться в этом холле лишнюю секунду. Мануэла ринулась к лестнице, будучи довольной тем, как осадила надоевшую старуху. Поднявшись по бетонным ступеням, оказалась на втором этаже и увидела всего две двери. За одной скрывалась уборная. Об этом скорее говорил запах сырой рыбы, нежели надпись. Табличка на второй гласила: «Майор Бруно Феррейра. Управление полиции по микрорегиону Сантус». Не дававшее покоя всего минуту назад стеснение словно испарилось. Лёгкий стук, и она внутри.

Кабинет походил на тюремную камеру. Каменный пол, серые бетонные стены и допотопная лампочка на потолке вызывали страх и отвращение одновременно. Однако об удобствах Бруно Феррейра всё-таки позаботился: на деревянных тумбочках у старого стола стояли вентиляторы, потоки воздуха из которых направили прямо на рабочее место майора. На стене прикрепили ещё один – с крупными лопастями и шумом вертолёта. В кожаном кресле сидел сам Феррейра: бледнолицый лысый мужчина лет пятидесяти с полным лицом, сливовым носом и маленькими голубыми глазами. Если в игре «Найди десять отличий!» разместить рядом фото майора и носорога, то, надо полагать, лишь гениям удалось бы отыскать хотя бы половину.

– Здравствуйте! – произнёс Феррейра после того, как встал и выдернул из розетки шумный вентилятор. Не только лицо, но и тело стража порядка смахивало на носорога: тучный и рыхлый, он еле перемещался по кабинету. Даже шаг до розетки дался ему с трудом. Бежевая летняя рубашка с полицейским значком столь плотно облегала тело, что невольно казалась второй кожей. Ну или сравнить её можно было с презервативом, в который с успехом засунули футбольный мяч. С грохотом приземлившись обратно в кресло, продолжил. – Слушаю вас, проходите.

Мануэла села на железный стул напротив. Бёдра сразу же ощутили холод металла. Не горя желанием заработать цистит, приступила:

– Сеньор, со мной произошло нечто очень неприятное. В ночь на двенадцатое августа в спальню проник неизвестный… Точнее, известный… – взгляд блуждал от глаз майора к вентиляторам, от них – к серым стенам, а затем опять возвращался к полицейскому. Скрыть беспокойство не получалось. – Его зовут Мигель. Мигель Алмейда. Мой босс… Работаю в ресторане «Собримеза», это на авеню…

– Стойте! Вам следует успокоиться, а то ничего не пойму. Начнём сначала. Расскажите, где именно вы проживаете и что стряслось.