Изобретая зло

Элис задумалась:

- Скольких одноклассников мы уже потеряли?

Энтони принялся загибать пальцем:

- Сара Кросс повесилась через год после выпуска. Рассела застрелили. Барни Коуэла посадили за педофилию…

- Вот мудак! – выпалил Маркус.

- А еще… Грейстуон-Крофт…

- Только не напоминай! – Элис всю затрясло. – Не хочу даже слышать о нем!

Но Маркус уже начал перечислять имена:

- Мадлен Уэлш, Питер Келли, Ричард Брукс, Рейчел Грин, Джессика Сноу, Винсент Одли, Грейс Морган, Калеб Стинг, Шэрон Бэлл…

Элис завизжала прикрывая уши:

- Хватит! Перестань! Заткнись, Маркус, пожалуйста, заткнись! Я не хочу возвращаться туда даже в мыслях! Перестань!

- Вся театральная труппа старшего класса, - добавил Маркус, - и вот из всех… теперь остались только мы трое…

Элис закатила истерику. Она затопала ногами и закричала:

- Нет! Маркус! Зачем ты это все говоришь? Хватит!

- Маркус, заткнись! – гаркнул Энтони.

Маркус резко замолчал. Элис жадно выпила пиво. Она осушила всю банку, и струйка пены потекла по подбородку.

Она запрокинула голову и уставилась на мошек, летающих вокруг светильника.

Все молчали.

- Мне кажется, или они летают только надо мной? – задумалась Элис.

Анна же не смогла сдержать любопытство и шепотом спросила у Маркуса:

- А что случилось в Грейстоун-Крофте?

Элис не выдержала. Она смяла жестяную банку и вскочила с места.

- Я так больше не могу! Мне надо успокоиться! Пойду схожу за пивом.

Она ушла в дом, вытирая слезы с щек.

- Вот же черт… - выдохнул Маркус, - я не хотел!

- Маркус, ты – придурок! – выпалил Энтони, вставая с места. - Ведешь себя, как в школе, будто ничего не поменялось!

Энтони пошел следом за Элис, чтобы успокоить ее и проверить, как она себя чувствует. Анна и Маркус остались на крыльце наедине.

Энтони нашел Элис на кухне. Она уже взяла новую банку пива из холодильника и сейчас стояла у раковины, набирая из-под крана в стакан воду.

- Элис?

Он осторожно подошел к ней.

- Я только что видела стайку муравьев. Они быстро разбежались. Тебе нужно вызвать дезинсекторов, Тони. Надо почистить дом от букашек.

- Займусь этим позже. Со своей работой и бестолковой жизнью я совсем забываю о доме.

- Оно и видно. Тут не хватает женской руки.

Элис сделала несколько глотков воды.

- Открыть пиво?

- Спасибо, Тони.

Он отрыл банку пива и встал рядом с Элис, осторожно поглядывая на нее, будто стеснялся.

- Как книги? – поинтересовался он.

- Нормально. Две продались. Издательство просит третью. Мой агент ждет ее с нетерпением к концу осени. А я даже не уверена, что хочу ее писать.

- Почему?

- Ты же знаешь, что Конан Дойл убил Шерлока Холмса, потому что он ему надоел? А потом фанаты завалили его письмами с просьбами вернуть им любимого героя. Он это сделал. Он воскресил Шерлока после схватки с Мориарти у Рейхенбахского водопада. Я хочу убить свою героиню. И больше не воскрешать ее. Мне надоел этот цикл. Хочу… двигаться дальше… писать что-то другое… не могу долго работать в одном мире. Мне нужны творческие перемены, понимаешь?

- Уже есть идея для новой книги?

Взгляд Элис помрачнел.

- Что-то не то спросил?

- Нет-нет, ничего. Все нормально. Прости, что психанула. Это будет максимально странно выглядеть, если ты узнаешь ответ о книге.

- Почему? Прости, я не догоняю. Это как-то связно с…

- Грейстоун-Крофт, - кивнула Элис, - я давно хочу о нем написать. Думаю, что мне это поможет справиться со стрессом, который вызывают одни лишь воспоминания о нем. Но вернуться туда мыслями… Шагнуть во мрак… мне просто страшно, Энтони. Страшно от всей той хрени, которая творится в Обскуре. Поэтому я и уехала… слишком испугалась, хотя… я должна извиниться…

- За что?

Элис посмотрела прямо в глаза Энтони и взяла его за руки. Он вздрогнул от ее прикосновения: такими нежными и холодными были ее руки.

- За то, что оставила тебя здесь. Прости, Тони. Я так испугалась…

По щекам Элис заструились слезы. Она обняла Энтони и опустила подбородок ему на плечо.

- Прости меня… прости… мне же было так хорошо… но меня так пугал этот город, и я…

- Ничего, Элис, ничего, - говорил он ей, - ты думаешь… у нас еще получится… все вернуть?

Пауза. Она задумалась.

Энтони стало приятно от одной лишь мысли, что она задумалась. Но ответ снова заставил его грустить:

- Не знаю.

* * *

- Я не понимаю, - высказалась Анна.

Маркус тем временем наполнил рюмку виски и бросил в рот маринованный патиссон. Пока он жевал, то накладывал себе в тарелку сыра и колбасы, протыкая маленькие кусочки зубочисткой.

- Чего именно? – спросил он, пережевывая патиссон.

- Энтони так странно смотрит на Элис. Я не могу не замечать таких вещей. Что между ними происходит?

- А-а, это…

Анна сразу поняла, что Маркус все знает. Конечно, он же знает ее брата и Элис со школьной скамьи!

Покончив с дегустацией патиссона, Маркус принялся пробовать чесночные гренки.

- Видишь ли, Анна, твой брат и Элис вроде как… встречались… в выпускном классе.

- Правда? – Анна поймала себя на мысли, что Энтони никогда не рассказывал о своем романе с Элис.

Ей даже стало грустно от того, что брат от нее что-то скрывал. Хотя он и не был рассказывать ей всю подноготную своей личной жизни.

- А я и не знала… он никогда не говорил…

- Они вообще не любят об это вспоминать, - добавил Маркус и мигом осушил рюмку, а потом закусил кусочком ветчины, - их отношения завершились на трагической ноте, и во всем виноват…

Но Маркус так увлекся поглощением сыра, что забылся и не договорил.

- Грейстоун-Крофт? – Анна высказала догадку.

Маркус энергично закивал в ответ.

- Именно он. Чертов Особняк. Это проклятое Поместье, Анна.

- А что там случилось?

Маркус сделал глоток виски и дал ответ:

- Когда-то давно там жила семья: отец, мать, две дочери и сын. Говорили, что мать сошла с ума. Отец семейства не выпускал ее из особняка. Но чем именно она болела я не знаю. И в одну ночь в Поместье случился пожар. Родители сгорели. Младшая дочь погибла в огне, ее тело нашли и захоронили на кладбище в Обскуре. Старшая дочь исчезла. Ее тело так и не нашли. А сын выжил, но, кажется, уехал. Никто толком тоже не знает, что с ним случилось. Собственно, это все. Поместье не сгорело дотла. Пожарные подоспели и затушили огонь. Основная часть здания сохранилась. Но никто так не разрушил Особняк до основания. Рука не поднялась. Не знаю, с чем это связано. В итоге этот дом превратился в городскую легенду. Нечто вроде Особняка с привидениями. И говорили, что всякий, кто туда заходил, или исчезал, или заболевал, или умирал, или с ним происходила какая-то чертовщина. В итоге, все стали сторониться Грейстоун-Крофта. Никто не решался в него зайти. А мы решились… нам было весело, интересно. Любопытство до добра не доводит, Анна, запомни это.

Маркус сделал еще несколько глотков виски, а потом откинулся на спинку кресла и пробормотал:

- Нам не стоило туда ходить… совсем не стоило…

- Но что там произошло, когда вы пошли туда? – Анну одолевало любопытство. – Почему Анна так распсиховалась?

- А, не обращай внимания! У нее из-за этого домика психологическая травма. И видать, весьма сильная и крепкая, раз она не может от нее избавиться спустя двенадцать лет.

Но Маркус не давал ответы на главный вопрос Анны. Что же случилось в Грейстоун-Крофт?

- Мы пошли туда всей труппой. Я уже и не помню, чья это была идея, - продолжил развивать мысль Маркус, - мы поставили «Сон в летнюю ночь» перед выпуском. Во время репетиций у нас собралась компания – весь актерский состав.

- Я была тогда слишком маленькой. Он никогда не рассказывал мне про «Сон в летнюю ночь».

- Славные были деньки! Я вот был Паком, а Элис – Еленой. Помню, как она говорила во время репетиций: «Никогда мне не доводилось играть таких истеричек, но я справлюсь!». Рассел был Обероном. Самый лучший Оберон из всех, кого знаю!

- А кем был Энтони?

- Мотком. Ну… этот тот ремесленник, ткач, которого я превратил в ослика, а потом Титания в него влюбилась под воздействием чар.

- Ого! Энтони сыграл такого…

- Он был лучшим! Мы так никогда не смеялись! А когда он играл Приама в финале спектакля все катались по полу со смеху! Мда… какие времена!

Маркус отпил виски, словно только что произнес тост.

- А что случилось потом? – осторожно спросила Анна.

- Мы отметили школьный выпускной и устроили вылазку в заброшенный особняк. Нам было интересно… и в общем, все прошло самым ужасным образом… я даже снял кассету… наверное, она осталась где-то здесь у Энтони.

- Кассету? – выпалила Анна.

- Ага… мой первый документальный хоррор! После того дня мы ее даже ни разу не посмотрели… я понятия не имею, что у меня там получилось заснять… испугался до усрачки, ей богу!

Анна пыталась справиться с участившимся дыханием. Кассета, на которой заснято похождение театрального кружка в Поместье Грейстоун-Крофт. На ней могут быть все ответы!

Маркус, почуяв не ладное, взглянул на Анну в виду повисшей тишины между ними.

- А что… хочешь посмотреть?

* * *

Энтони и Элис вернулись на крыльцо. Элис даже еле заметно улыбалась и пила пиво. Ей стало намного легче.

- Успокоилась? – с сарказмом бросил Маркус, уплетая арахис.

Элис одарила его злостным оскалом, давая ему понять, чтобы он не строил из себя идиота.

- Тони, у нас с Анной появилась одна маленькая идейка…

Элис и Энтони уселись в кресла. Энтони принялся наполнять рюмку виски, бросив Маркусу ответ:

- Слушаю.

- Помнишь ту кассету из Грейстоун-Крофт?

Рука Энтони дрогнула, и часть виски пролилась на стол.

- Блядь! Маркус!

Элис схватила салфетку, принялась вытирать стол и шикнула на Маркуса:

- Ты серьезно?

- Цыц! – цокнул Маркус в ответ. – Итак, она все еще у тебя? Анна хотела бы ее посмотреть.

Энтони изумленно уставился на сестру.

- Там не на что смотреть, Анна…

- Но почему? – она уже не собиралась отступать. – Вы можете все отвернуться! Но почему мне нельзя смотреть? Вы сами ее даже никогда не видели!

- И не очень-то хотим, - парировал Энтони.

- Но если смерть Рассела такая странная, то, может, там будут какие-то подсказки? Если это связано с вашим общим прошлым? И чтобы найти ответы… надо заглянуть во тьму…

Вот только Энтони не имел ни малейшего желания заглядывать во тьму прошлого.

- Анна, порой демоны прошлого слишком страшны, - спокойно произнесла Элис.

- Но ради Рассела вы не хотите взглянуть им в лицо, спустя двенадцать лет?

На этой ноте Элис и Энтони мрачно переглянулись. Его посетила мысль: «А вдруг сестра права?».

- Двенадцать лет прошло… может, сейчас будет не так страшно? – предположил Маркус.

Энтони и сам начинал в это верить. Это просто кассета. Они даже не знают, что попало на запись.

- Что скажешь, Тони? – спросил Маркус прямо. – Мой первый фильм еще у тебя?

* * *

Он хранил эту кассету двенадцать лет в самом дальнем ящике. Сколько раз он хотел от нее избавиться? Каждый раз, когда натыкался на нее случайным образом. Но так и не избавился. И не посмотрел. Кассета пылилась в ящике со старыми ненужными вещами на чердаке и ждала своего часа.

И вот он настал.

Маркус и Энтони вытащили на крыльцо старый телевизор и протянули провода к розеткам прихожей. Затем Энтони отыскал старый видеопроигрыватель. Несколько минут вместе с Маркусом они потратили, чтобы настроить подключение телевизора к проигрывателю. Столько лет прошло – они уже изрядно забыли, как пользоваться такими допотопными технологиями.

Все это время Анна и Элис пили пиво, закусывали и следили за работой двух парней. Элис несколько раз психовала, крича о том, что совсем не хочет смотреть эту запись. Ей было страшно. Но прошло время, и она все-таки успокоилась. Она нервно закурила. Дважды. На третьей сигарете она согласилась посмотреть запись, но предупредила, что убежит в любой момент, если ей станет не по себе.

- А вот и кассета, - Энтони вынес ее на крыльцо, смахивая пыль с коробки, - даже не знаю сможем ли мы ее посмотреть. И вообще… записалось ли что-то?

- Я точно записывал! – высказался Маркус.

Вот только режиссер-оператор фильма сам не знал, что именно наснимал в тот съемочный день.

- Вы уверены, что стоит это делать? – обратился ко всем Энтони перед тем, как вставить кассету в проигрыватель.

Маркус и Анна уверенны кивнули. Обоими двигало любопытство.

Элис же пожала плечами:

- Я остаюсь при своем мнении. Мне кажется, что нам не стоит ворошить прошлое. Но я в меньшинстве. Так что к черту! Давайте посмотрим запись. Я убегу, если станет дурно.

Энтони завис перед экраном, по которому струилась серая рябь.

- Что-то не так, Тони? – спросил Маркус.

- Просто нервничаю. Мне нужно закурить.

- Ты прав. И мне тоже.

Маркус и Энтони закурили. Анна воздержалась. Сжимая сигарету между зубами, Энтони наконец вставил кассету в проигрыватель и нажал «Play». Потом он приготовил виски с кусочками льда для себя и Маркуса.

Все заняли свои места, словно в кинозале. Энтони, Элис и Маркус курили. Анна пила пиво. Элис нервно теребила сигарету в руке, стряхивая пепел в пепельницу. Крыльцо заполонил сигаретный дым. На экране бегала рябь, но из динамиков раздался неприятный скрежет. Потом на сером фоне появились черные полосы. Бац – экран померк. В уголке загорелся белый треугольничек.

- Работает, - Маркус искренне удивился.

- За твой первый фильм, - и Энтони сделал глоток виски.

Четверо друзей, развернувшись к экрану телевизора, с замиранием принялись смотреть запись событий, случившихся в Поместье Грейстоун-Крофт двенадцать лет назад.

* * *

Кассета начала свою работу с рывка и протяжного шипения. На экране телевизора, сквозь гуляющие по кадру магнитные полосы и снежную рябь, проступило изображение. Сперва — только шум и мерцание, как будто сама пленка сопротивлялась просмотру. Потом картинка встала на место, но не полностью: по краям так и осталась черная, шевелящаяся кайма, будто объектив видел больше, чем должен был.

Массивные дубовые двери, почерневшие от времени и влаги, со скрипом, похожим на стон умирающего зверя, отворились в абсолютную, густую, почти осязаемую тьму. Она казалась не просто отсутствием света, а жидкой субстанцией. Группа выпускников — неясные силуэты на фоне умирающего заката — друг за другом, с нервным смехом и подбадривающими шутками, шагнули внутрь и были мгновенно поглощены этой тьмой. Их фигуры растворились, звук шагов стал глухим, а затем и вовсе пропал, как будто их проглотило.

Затем, из разных точек кадра, вспыхнули лучи фонариков. Они не резали мрак, а лишь царапали его поверхность, выхватывая из небытия клубы взвешенной пыли, кружащей в такт их движению. Голос за кадром, принадлежавший Маркусу, державшему камеру, звучал нарочито бодро, но в его тембре проскальзывала металлическая дрожь, которую не мог скрыть даже дешевый микрофон:

- Мы заходим, мы заходим! Мы уже внутри! Мы посягнулись вторгнуться на территорию Поместья Грейстоун-Крофт! Мы внутри, внутри…

Во мраке среди бликов фонариков раздались голоса мальчиков и девочек:

- Эй, не толкайся!

- Да, тише вы!

- Не отходите друг от друга слишком далеко!

- Ой, мне уже страшно!

- Не стоило нам сюда идти…

- Да не ссыте вы! Здесь ничего нет!

- Страшно-то как!

- Да заткнись ты все! Здесь пусто. Только грязь и крысы.

- Фу, чем здесь пахнет!

- Боже… чем это здесь воняет? Как… гнилым мясом и старой плесенью.

- Жуть какая!

Камера, дергаясь, поплыла вперед, показывая просторный, как пещера, холл. Пол был усыпан битым стеклом, обломками штукатурки и чем-то темным, липким на вид. В дальнем конце зиял провал разрушенной парадной лестницы: несколько ступеней вели вверх, а затем обрывались в черную яму. Свет фонариков, словно испуганные души, метались по стенам, покрытым не просто граффити, а странными, нарисованными углем или чем-то бурым символами — переплетенными спиралями, глазами в треугольниках, нечитаемыми рунами. На секунду луч скользнул по огромному разбитому зеркалу в золоченой раме. В его осколках на мгновение мелькнуло не лицо того, кто светил, а что-то белое и быстро промелькнувшее позади.

— Сейчас… щас будет круче! Я включаю режим ночного видения! — прошептал, уже без прежней bravado, голос Маркуса.

Изображение вздрогнуло, окрасилось в ядовито-зеленый, спектральный цвет. Мир стал плоским и безжалостно подробным. Проявились лица ребят, мелькающие перед объективом. Их глаза отражали ИК-подсветку, превращаясь в светящиеся, недобрые точки, как у ночных хищников. Камера медленно провела по залу: обгоревшие тумбы, изломанные словно спички, кованая люстра, лежащая на полу грудой ржавого металла, дыры в потолке, за которыми — еще более глубокая тьма.

Голоса говорили:

- Я что-то услышала!

- Это какой-то писк.

- Мыши! Здесь мыши!

- Ай, ненавижу мышей! Они противные!

- Надеюсь, мы их не увидим.

- В этом месте есть что-то пострашнее мышей.

- Да хватит бояться! Пошли дальше!

- Куда теперь?

- Давайте проверим тот коридор. Та лестница слишком опасная.

Кадр сменился. Помехи, полосы.

Теперь камера показывала тонкий туннель, по которому дети шли цепочкой друг за другом. Голос Маркуса говорил:

- Сейчас мы пробираемся в самую глубь Грейстоун-Крофта, никто не знает, какие жуткие тайны ждут нас впереди. Давайте помолимся Богу о спасении наших душ?

Другой голос ответил ему:

- Эй, Маркус! Перестань пороть чушь!

- Мы не станем молиться.

- Ты сам написал этот бред или импровизируешь?

И голос Маркуса ответил:

- Я готовился к съемкам!

- Ну, да, конечно!

- Да перестаньте вы, ребята!

Раздался грохот. Это был низкий, сокрушительный удар, от которого дрогнули стены и с потолка посыпалась штукатурная пыль, медленно оседая в луче фонарика, как пепел. Камера дернулась, тряслась несколько секунд, а потом замерла, уставившись в спину впередиидущей девочки. В коридоре воцарилась мертвая, давящая тишина. Было слышно только прерывистое дыхание. Они переглядывались, и в их глазах, пойманных зеленым кадром, читался чистый, животный ужас.

- Что это было?

Пауза.

- Не знаю.

- Наверное, что-то где-то упало.

- Пойдемте отсюда!

- Ну уж нет!

Кадр сменился. Помехи стали гуще.

Другой коридор, бесконечный. По обе стороны, через равные, неестественно точные промежутки, зияли одинаковые темные дверные проемы без дверей. Конец коридора терялся в зеленоватой мути, казалось, он уходит в саму землю.

Впереди камеры шли девочка и мальчик. Потом девочка остановилась и замерла, уставившись в правый проход. Все остановились.

- Мадлен… - позвал ее мальчик стоявший рядом.

Но она не реагировала.

Она смотрела на что-то в другой комнате, но совсем не шевелилась.

- Мадлен, что ты там увидела?

- Мадлен!

Но девочка не реагировала.

- Мадлен, с тобой все в порядке?

Мальчик тронул ее за плечо, и Мадлен взвыла. Не закричала — именно взвыла, коротко и пронзительно, и подпрыгнула на месте, оборачиваясь с таким выражением ужаса, будто за ней уже схватились.

- Ты меня напугал!

- Я? Это ты нас напугала! Что ты там увидела?

- Ничего?

Она обернулась к проему, потом к нему. Ее глаза были круглыми.

- Ничего. Просто… показалось.

Мальчик, фыркнув, шагнул к проему и резко посветил внутрь фонариком.

- Пусто. Пыль и хлам. Идем, хватит валять дурака.

Кадр сменился. Помехи, и в них на долю секунды — искаженное, растянутое лицо.

Это был все тот же коридор. Дети продолжали свое шествие вглубь коридора, но походка стала семенящей, скованной.

- Мы продвигаемся дальше, и уже многим из нас стало не по себе, - говорил голос Маркуса, - нам хочется убежать, уйти прочь из этого места. Но мы забрались уже слишком далеко.

- Маркус! – рявкнул на мальчишеский голос. – Перестань нагнетать!

- Я же тут реалити-хоррор снимаю! Документальный ужас!

- Перестань всех запугивать, ладно?

- Я создаю атмосферу! Настоящий, непостановочный ужас!

- Атмосферу? Ты всех до истерики доведешь!

Пауза. В этой паузе стало слышно какое-то шуршание. Не мышиное. Медленное, волочащееся, будто по полу тащили тяжелый мешок. Шуршание оборвалось.

А потом раздался девчачий визг.

Не испуганный, а пронзительный, обрывающийся, полный такой боли и ужаса, что кровь стыла в жилах. Камера дернулась, закружилась, выхватывая испуганные, перекошенные лица. На мгновение воцарилась гробовая тишина. Все смотрели друг на друга, не понимая. А потом голоса, нарастая:

- Где Рейчел?

- Вы видели Рейчел?

- Она была тут! Я ее видела!

- Рейчел! Где ты? Рейчел!

- Вот же черт… куда она могла подеваться?

И снова грохот. На этот раз ближе. Глухой, сдавленный, будто что-то большое и мягкое упало с высоты. И сразу за ним — крики, уже панические.

- Бежим! Все, бежим отсюда!

- Черт, черт, черт!

- Бежим!

- Бежим отсюда! Скорее!

Камера запрыгала, изображение превратилось в месиво из зеленых размазанных стен и мелькающих тел. Слышался топот, сбивчивое, хриплое дыхание Маркуса, чьи-то всхлипы.

Кадр сменился. Картинка дергается, по краям — черные, шевелящиеся языки.

Снова коридор. Изображение мерцает, как свет умирающей лампы. Камера выхватывает лица, одно за другим: залитые слезами, искаженные гримасой паники, пустые от осознания.

- Я потеряла Шэрон!

- Где она?

- Рейчел! Шэрон!

- Божечки… как отсюда выбраться?

- Где мы?

- Кто-нибудь помнит дорогу назад?

- Что тут происходит?

- Я так больше не могу! Я не могу больше! Мне страшно!

Визг. И снова крики. Оглушительный грохот.

На этот раз короткий, отрезанный. Оглушительный грохот прямо за кадром. Камера бешено трясется: Маркус бежит, спотыкаясь. Мелькают спины, чьи-то ноги. И вдруг — она останавливается. Фокус настраивается с болезненной медленностью.

Впереди, в конце зеленого туннеля видимости, стоит спиной девочка с высоким хвостиком. Рейчел. Она неподвижна. Совершенно. Даже прядь волос не колышется в застоявшемся воздухе.

Тишина. Такая густая, что в ушах начинает звенеть.

- Рейчел?

- Рейчел это ты?

К ее плечу потянулась рука Маркуса.

- Рейчел…

И когда кончики пальцев Маркуса коснулись плеча Рейчел… она упала лицом вниз. Звук падения — тупой, тяжелый, с отвратительным хрустом ломающихся мелких костей. Она не шевелится. Из-под ее головы, медленно, неспешно, начинает растекаться темное, черное в зеленом свете пятно. Оно ползет по трещинам на полу, будто живое.

- Рейчел!

- Блядь!

- Что тут творится?

- Что с ней?

- Какого черта?!

- Только не это! Нет!

- Подними ее!

Маркус дрожащей рукой перевернул мертвое тело на бок…

И у Рейчел нет лица. Там, где должны быть глаза, нос, губы — только мокрое, кровавое, иссеченное месиво, обнажающее белое и красное под ним. Кожа снята. Аккуратно. Полностью.

Раздаются нечеловеческие вопли, кто-то начинает беззвучно рвать рот в крике, кто-то ревет. Изображение дергается, по нему ползут волны помех. Камера снова в руках Маркуса. Он бежит. Назад? Вперед? Уже не важно.