Редкая обыкновенность

Сезон черешни закончился, о чем сильно жалел Иван, зато вовсю продавались вишня, абрикосы, алыча, ранние помидоры, огурцы, прошлогодний виноград, свежая картошка, мясо и великое множество других продуктов.

Затеяли экскурсию по узбекской столице. К счастью для Виталия, жара в ташкентском оазисе была гораздо мягче, чем в кызыл-кумскихпросторах. Через каждые сто метров продавался вкусный прохладный морс. Прокатились на метро, немного уступающим московскому по красоте, но очень приличному. Съездили на Алайский и Фархадский рынки, больше для ознакомления, посетили местный ЦУМ.

Уже под вечер, Виталий, перегруженный различным товаром и безделушками, купленными для подарков родственникам и знакомым, усталый вернулся в вагон.

– Как тебе ташкенская еда? – поинтересовался Сергей, вываливая на сортировочный стол мешок с письмами.

– Плов, лагман и корейская морковь – отлично, манты – откровенная дрянь.

– Ладно, иди отдыхай, впереди 1850 километров полного расслабона, а дальше – работа. Кстати, от поезда отстать не бойся, в случае чего, догонишь на «семерке». На этом маршруте носятся только два поезда – «пятерка», «Узбекистан» и «семерка», «Казахстан». С «семеркой» идет наш почтовый вагон, «южного» цеха, там наши ребята, они подвезут. В Арыси они отстают от нас на семь часов, но, через тринадцать, уже обгоняют…

Обратная дорога запомнилась последними сутками тяжелого подъезда к Москве. Поезд прибыл на Казанский вокзал в 4 часа 40 минут.

…Закончилась практика. Виталия утвердили в должности ВПНЗ и направили на самый престижный маршрут цеха «Юг» – Москва -Джалал-Абад. За прошедшие месяцы он привык к новой работе, и она стала ему нравится все больше и больше. Он обкормил семью и знакомых дынями – настоящими мирзачульскими, необычайно сладким виноградом и такими арбузами, против которых астраханские, кажутся подслащённой травой.

Накануне Нового года наши войска вошли в Авганистан.

Зимние олимпийские игры прошли в американском Лейк-Плесиде. Блестяще выступил лыжник Николай Зимятов, третье золото завоевала фигуристка Ирина Роднина. В шоковое состояние поверг зрителей, спортивных функционеров и самих спортсменов американский конькобежец Эрик Хайден, который победил на всех пяти дистанциях, с феноменальными результатами. Ничего подобного в спорте не случалось ни до, ни после. Хоккейная сборная СССР – непобедимая «красная машина», недооценив соперника, неожиданно проиграла относительно слабой сборной США.

Зима и весна прошли в ожидании XXII летней олимпиады в Москве. В песнях Пахмутовой и Добронравова зазвучала олимпийская тема. Соревнования подобного ранга в Советском союзе проводились впервые. Готовились как никогда раньше.

В июне Виталий совершил предолимпийский рейс в Джалал-Абад.

От Ташкента, московский почтовый вагон следует с «закрытым» обменом. Тут следует пояснить, в чем разница. «Открытый» обмен включает полный объем обработки почты – прием, выдачу, сортировку и, даже, обязанности инкассаторов. «Закрытый» обмен несопоставимо проще: половину маршрута почту только выдают, а на обратном пути, только принимают, при этом отсутствует любая корреспонденция и сортировка (посылки и газеты перевозят заранее заготовленными группами). Самым легким маршрутом с «закрытым» обменом считался Москва – Тольятти, а самым лучшим и денежными Москва – Тбилиси и Москва – Баку…

Близ станции Сырдарьинская поезд переезжает на левый берег одноименной реки, попадая в Маверанахр – древний улус Чагатая. Через час после моста, крупный город и областной центр Гулистан, который переводится как страна цветов. Далее на юг, до станции Хаваст (город Янгиер) и поворот на восток на маршрут № 207.

Июнь, конец месяца, солнце в зените, раскаленное и слепящее. Вокруг обработанные поля и ровные ряды деревьев. Посажено столь плотно, что даже вокруг столбов электролиний не более 40 сантиметров невозделанной земли.

Недалеко от Хаваста, если следовать в Ферганскую долину, расположился крупный и самый южный город Ташкентской области Бекабад и, вслед за ним, начинается Таджикистан. На маленьких таджикских разъездах высажены длинные аллеи высоченных абрикосовых деревьев. В конце июня вся земля вокруг усыпана опавшими абрикосами, которые никто, кроме приезжих не подбирает.

Виталий набрал в азарте килограммов двадцать и был отруган начальником почтового вагона Витей Снопком:

– Куда ты их припер? Ты столько не съешь, а вот понос тебя точно прихватит.

– Почему?

– Организм не может пудами переваривать такую пищу. Не ты первый, не ты последний, животом помаешься – поймешь.

Снопок любил историю и, даже окончил истфак пединститута в Коломне, но деньги перевесили, и он ушел на гораздо более интересную в финансовом смысле работу, забросив школу и учеников. Его страстью были экскурсы в историю тех, или иных городов, которые находились на маршруте следования. Объяснял он не нудно и методично, как большинство профессорско-преподавательского состава, а легко, озорно, иной раз с юмором:

– Подъезжаем к Ленинабаду, бывшему Ходженту. Город был когда-то узбекским, но потом его обменяли на Самарканд. Половина жителей и сейчас говорит на Узбекском. Тут помер твой земляк Виталя, один из братьев Хлудовых – знаменитых текстильных фабрикантов. У них тогда экспедиция в Америку прогорела, это во время войны Севера с Югом было, конфисковали их корабль и все прочее. Убытки не поддаются исчислению на наши деньги. И все из-за хлопка и помер этот брат в Ходженте от какой-то болезни, а явился тоже за хлопком. Это происходило во время завоевания Кокандского ханства…

Близ Кайраккума, по левую сторону открылся вид на так называемое «таджикское море», огромное водохранилище на Сырдарье. На берегу расположились редкие санатории и Дома отдыха недоступные для местных жителей, по их словам, исключая обслугу.

На станции Канибадам всегда покупали книги, дефицитные в России. Книжный бизнес еще не процветал в описываемые времена, но для родных и знакомых московские почтовики постоянно привозили литературу местных издательств Ирфон, Мектеп, Укитувчи. В отличии от России, в киосках свободно продавались Дюма, Дрюон, Пикуль, Майн Рид. И т.д.

– Подъезжаем к Коканду – прокомментировал Виты Снопок – столице бывшего ханства. Его обширные владения простирались вплоть до Кзыл-Орды, тогдашней Ак-Мечети. В Коканде самая вкусная вода на всем пути. Дальше – Фергана и Андижан.

– Да знаю, ездил – лениво отозвался Виталий.

– Ну если знаешь, ответь, кто родился в Андижане?

– Полно народу родилось.

– Темнота, в Андижане родился 14 февраля 1483 года Мухаммад Бабур, потомок Чингизхана и внук Тимура, основатель империи Великих моголов, завоеватель Индии.

Ферганская долина просматривается в ясный день от Тянь-Шаня на севере, до Памира на юге, точнее, от Чаткальского хребта до Алайского.

На подъезде к Маргеллану абрикосы пришлось выбросить. Живот действительно крутило, а переспелые ягоды стали расквашиваться в кашу. От рези в животе, Виталий едва проворачивал коромысло ворот кладовой. После пятого посещения туалета полегчало и, недалеко от Андижана, уже вечером он решил выяснить, шутит Витек об Индии, или говорит серьезно.

– Вить, какие в Индии монголы?

– Во-первых не монголы, а моголы, хотя строго говоря это одно и тоже. Во-вторых, учился ли ты в школе?

– Все учились.

– Я тебе даю гарантию, что проходил про них. Хотя нет, скорее пробегал и ничего не заметил.

– Ну, не помню совсем.

– Да какже, Бабур, Акбар, Шах Джахан, Тадж-Махал… Аурангзеб все испортил, и империя Великих моголов прекратила свое существование.

В истории «Бубновый Король» был чуть острее валенка, или дуба, поэтому недовольно проворчал:

– Акбарин какой-то, Махал, что-то я про Махала слышал, но не помню, когда и где он правил.

Снопок чуть не задохнулся от возмущения:

– Вот ты точно похож на Акбарана, а Тадж Махал, это великий дворец в Агре.

К счастью, Виталий не вник в смысл сказанного, и они не поссорились…

До Джалал Абада оставались две большие станции – Ассаке и Кара-Су.

Ишачек, запряженный в арбу, стоил три рубля, мотороллер «Муравей» столько же. От рынка до вокзала пять минут ходьбы, но с грузом двести пятьдесят-триста килограммов передвигаться пешком нереально, а ослик доставлял товар в те же пять минут. Два-три набега на рынок по духоте и летнему пеклу Ферганской долины и можно спокойно рассортировывать коробки и ящики с овощами и фруктами, предназначенными к будущей продаже. На обратной дороге, начиная с Оренбурга, товар расходился на ура. Помидоры покупали за рубль килограмм, а продавали по три, имея за рейс под триста рублей прибыли, плюс четыреста рублей зарплаты (что далеко не предел), поэтому маршрут на Джалал-Абад считался самым денежным и престижным.

Предгорья начинаются в самом городе, а горы видны из любой точки, здесь кончается Ферганская долина и железная дорога. До городов Сулюкта или Ош можно добраться по шоссе, а, уже от Оша начинается Памирский тракт на Хорог – одна из самых высокогорных дорог мира. На пригородных склонах росли многочисленные дикие яблони, плоды которых, в отличии от дички средней полосы, сладки, вкусны и не просто съедобны, а съедобны с удовольствием…

К началу июля Виталий вернулся в родное Колычево. Прохладное и дождливое подмосковное лето олимпийского 1980 года так сильно контрастировало с центральноазиатским, что пару дней ушло на адаптацию. «Бубновый король» бродил в рассеянности по знакомым с детства местам и уже удивлялся, что можно часами шляться на открытом солнце, не боясь перегрева и теплового удара. Подмосковные 23-24 градуса казались прохладой, против 46-48 градусов жары Бешарыка и Янгиера.

На берегу пруда на траве, в трех шагах от своего участка с картошкой, сидел престарелый, но еще не старый Митька, с книгой в руках. Он, даже после переезда в Егорьевск, землю свою не забросил и продолжал усердно ее обрабатывать. Рядом с инвалидом лежала отполированная землей тяпка-мотыга, которой он уничтожал буйную лебеду.

В прохладной прудовой воде плескались две семипудовые наяды, ведя оживленную беседу.

– Бубенный! Ты с какого?.. – обрадованно заметил Митька – присаживайся.

– С Киевского – не растерялся Виталий, но усаживаться не стал, наблюдая за резвящимися толстушками.

– Ты на этих бегемотих не пялься, если у них есть что красивое, так это купальники, а остальное – сало дребезжащее.

– Почему дребезжащее?

– Ну трепещущее, какая разница. Как ловко ты ответил, сразу вижу мою школу. Значит, на Киевском вокзале работаешь?

– Нет, с чего ты взял? Я езжу с Казанского, а ляпнул первое, что в голову пришло.

Молодые, незнакомые толстушки поглядывали на Виталия с определенным интересом, явно привлекая его внимание, смеялись излишне громко. Но вдруг послышался топот шлепающей на ногах обуви и виртуозный мат. С высоты перспективной улицы мчалась очередная жена здешнего алкоголика Петровича, а тот неторопливо гнался за ней (у него были больные ноги), с упоением размахивая березовым поленом. Жена его, время от времени останавливалась и отругивалась с филигранной техникой владения русским матерным языком. Я не стану воспроизводить буквально их перебранку, т.к. не являюсь фанатом и, даже сторонником ненормативной лексики, но вкратце перескажу суть их диалога, который происходил в непрерывном движении. Петрович требовал от своей верной супруги-собутыльницы немедленно остановиться, получить удар поленом, после чего она будет прощена и реабилитирована в его глазах. Та не была против в принципе, однако требовала, чтобы полено было заменено на еловое и, более тонкое.

– Красота! – с ехидным восхищением воскликнул Митька – замечательный колорит родных мест. Видишь «Бубенный» тут и небо синее, и бабы мясистее.

Виталий усмехнулся, кося глазами на габаритных нимф, выходящих из воды. Из пруда они выходили не по-здешнему чинно, как купчихи из церкви в давние времена (если верить кинофильмам). При общей полноте и гладкости кожи, одинакового роста и некоторой похожести симпатичных лиц, у дам имелись некоторые различия. У одной выделялась более мощная грудь, у другой, бедра.

– Часто к вас такие спектакли? – обратилась грудастая шатенка к Виталию.

Тот растеряно пожал плечами, не зная, что сказать и как себя вести. Между тем, вторая скромно бросала томные и недвусмысленные взоры на него.

– Толька! – заорал неожиданно инвалид – Зачам тебе гнаться за бабой, да еще старой? Хватай любую на выбор, вон они какие аппетитные.

Растрёпанная жена Петровича Клавка остановилась и стала требовать полено для расправы над Митькой:

– Я тебе покажу одноногий черт как обзываться, узнаешь, какая я старуха. Мне только сорок лет.

– Сорок три – поправил Петрович, бросая на траву березовую чурку.

– А ну марш домой! – заорала Клавка на мужа. – Нечего меня на людях позорить!

И они мирно, под ручку отправились в свое неуютное жилище.

– Полено заберите – прокричал им вслед Митька.

– Оно не наше, я его у Пирата из поленницы позаимствовал.

– Да, в концерте по заявкам такого не увидишь – промурлыкала узкобедрая пышка и с задумчиво-призывным взглядом обратилась к Виталию, натягивая платье на мокрое тело:

– Вы нас не проводите молодой человек?

– Да вы сами то, кто такие, откуда? – влез в разговор одноногий, никогда не страдавший чуткостью.

– Мы из Москвы, дом купили на Садовой улице, теперь это наша дача – весело ответила полногубая дама с грудью поскромнее.

Виталий только помотал головой в знак несогласия, он не обожал женский напор и излишний нажим со стороны слабого пола. Женщины было оскорбились, но случайно проходящий мимо Витька «Балон», вызвался составить им компанию, на что обе благосклонно согласились.

«Бубновый Король» приземлился в задумчивой меланхолии по другую сторону от мотыги, не боясь замарать свои моднейшие вельветовые брюки. Никогда раньше философские мысли не досаждали ему из-за их отсутствия, а сейчас он озадачивался вопросом:

«Не сглупил ли он и не остался ли в дураках предоставя «Балону» свободу действий?»

Через минуту он и Митька разговорились. Общих тем оказалось предостаточно, оба любили посплетничать, перемывая косточки знакомым. Перебрали глуповатого «Балона», вздорного «Пирата», ДЕРЗКОГО «Богдана» и прочих обитателей, достойных упоминания. Затем Митька перевел разговор на содержание книги, по виду новой, в очень добротном переплете серого цвета.

– Видишь книгу?

– Ну вижу.

– Читаю второй раз и плююсь. Издание новое, этого года. Лев Шейнин «Записки следователя». Лет двадцать назад я ее взахлеб проглотил, а теперь, читаю и злюсь – врет собака толстокожая. Первые рассказы о двадцатых годах можно признать нормальными, но, о тридцатых – сороковых – моя душа вообще не принимает. Во-первых, я, можно сказать сын Мишки Шторма. Дальше в повести о войне, он разоблачил себя как следователя неумеху и идиота, который не видел настоящий бой даже издалека…

Тут я вношу поправку, что сам этого разговора не слышал, а передаю его со слов Виталия. Когда он мне пересказывал их диалог, я искренне огорчился – суждение одноногого о писателе Шейнине доставили мне неприятные минуты. Мне захотелось вновь перечитать почти классика и опровергнуть слова неформального духовного лидера деревни. После трех дней внимательного чтения, мое мнение о полуследователе – полуписателе несколько потускнело, хотя не обрело такого негатива, которым извергался Митька. Возможно, это зависит от того, что мы принадлежим к разным поколениям…

Неистово стрекотали кузнечики, по щавелевым кочеткам ползали букашки, а земляные осы садились на узкую полоску песка между водой и сочной травой. Инвалид никуда не торопился. В молодости он отличался словоохотливостью, а, ближе к старости стал неудержимым болтуном. Виталий ближайшие две недели в принципе спешить куда бы то не было не намеревался. Они продолжили диалог, который скорее можно назвать монологом гуру критического юморизма. Митька, с увлечением выдвинул идею кастрации, или воздержания от брака высших политических и партийных руководителей, по примеру черного духовенства. Потом, стряхивая букашку с протеза, проворчал на Виталия за его пристрастие к курению, прочтя следом лекцию о вреде никотина и пагубной зависимости, беря за основу популярные статьи неизвестных авторов.

Расстались они в четвертом часу дня довольные друг другом и «Бубновый король» пообещал привезти собеседнику хорошую дыню и толстолобика холодного копчения, которым были забиты ташкентские магазины…

Недели через три установилась теплая, сухая, вполне спортивная погода. Тоскливые дожди и прохлада отступили на время проведения {{II летней олимпиады в Москве. Исчезли очереди в Московских магазинах. Из города вывезли всех сомнительных личностей и детей. Магазинные витрины не то, чтобы ломились от товаров и продуктов, но некоторое изобилие присутствовало.

Виталий вернулся из Джалал-Абада ближе к концу олимпиады, когда основные результаты стали достоянием статистической истории. Мой брат случайно встретил его на вокзале Егорьевска и помог с доставкой сумок, рюкзаков и чемодана. Они, пыхтя и потея поднимались от остановки на Перспективную улицу, под завистливые взоры коренных обитателей и Мишка, осененный под тяжким грузом озорной мыслью, с трудом переводя дыхание, выдал:

– «Бубенный», это почти Буденный, а его звали Семен Михайлович, ты тоже Михайлович.

– И что? – красный от напряжения Виталий покосился на него непонимающим взглядом.

– Будешь теперь Семеном.

На следующий вечер, насмотревшись всласть борьбу за медали последних видов программы эпохального спортивного мероприятия, мы собрались втроем в нашем импровизированном мотоциклетном гараже, который наскоро переделали в свое время из сарая – мастерской. В нем соседствовали полки с инструментами, стол с самодельным сверлильным станком, кровать, старый сейф с толстенными стенками, но не запирающийся, техническая литература по столярному, слесарному и электротехническому делу и канистры с бензином под кроватью. Мы уселись на покрытую ватным одеялом койку и горячо обсуждали близкую нам спортивную тему, закинув на сейф грязную, без наволочки, мешающую подушку. И было что обсуждать! Что стоили проигрыши Давида Ригерта и Василия Алексеева, второе место великого Виктора Санеева и неудача баскетбольной сборной СССР. Зато какие случились победы! Нам, конечно, ближе была легкая атлетика, но выдающиеся достижения штангистов Варданяна и Тараненко, пловца Владимира Сальникова, или королев водных дорожек из ГДР, заставляли мысленно снимать шляпу перед ними. Виталий, разрезая воздух руками, едва не задевая нас, показывал, что не хватало Косте Волкову для победы над Владиславом Казакевичем в прыжках с шестом.

– Ты, «Семен», больно разбушевался, – насмешливо поддел его Мишка – поляк выиграл шестнадцать сантиметров, установил мировой рекорд и победил не только Волкова, но и олимпийского чемпиона Монреаля Тадеуша Слюсарского. А они, заметь, прыгнули на пять шестьдесят и оба получили серебро. Я считаю, выиграть у него сейчас невозможно…

Еще долго в ночной тиши, при открытой двери, занавешенной от комаров марлей, раздавались восклицания и слышались пересуды о прыгуне в длину Лутце Домбровски, который умудрился улететь на 8 м 54 см и его товарище по команде Герде Вессиге, преодолевшим в прыжках в высоту 236 см.Отдельно отметим спринт, в котором явные фавориты довольствовались вторыми местами. На стометровке у женщин неудержимую Марлис Гер, на последних метрах опередила на одну сототую секунды Людмила Кондратьева 11,07 сек. На аналогичной дистанции у мужчин, произошла похожая сенсация. Безусловный лидер мирового спринта, Сильвио Леонард, обладатель второго результата за всю историю мировой легкой атлетики, уступил, при одинаковом времени, один сантиметр на финише Аллану Уэльсу из Англии. На двухсотке столкнулись давние соперники – рекордцмен мира, итальянец Пьетро Меннеа и олимпийский чемпион 1976 года Дональд Кворри. Меннеа поддержал честь Европы и дожал Ямайца, став первым. Особо нас порадовал сибиряк Виктор Маркин, ставший двукратным чемпионом в длинном спринте и эстафете 4х400 метров, да еще с рекордом европы и СССР. Четверка наших эстафетчиков отличилась и на дистанции 4х100 метров, где на последнем этапе бежал уральский барьерист Андрей Прокофьев, талантливейший спортсмен и человек сложной и тяжелой судьбы. Заглядывая вперед, увидим, что ему оставалось жить считанные годы.

Вспомнили мы и ту памятную ночь, и Владимира Высоцкого, умершего неделю назад, и последний фильм с его участием «Место встречи изменить нельзя», и его озорные, а также серьезные песни. Плавно переключились на обсуждение другого известного фильма тех лет «Москва слезам не верит». Посочувствовали Брежневу, который едва справился с приветственной речью на открытии Олимпиады.

Новоявленный «Семен», высказал мысль, что теперь-то заживем неплохо, что продуктов в Москве стало побольше и выбор совсем недурной.

Мишка ехидно возразил:

– Опера Бизе –«Держи Кармен шире». Пока Брежнев не помрет, ничего не изменится. Это тебе хорошо – зарплата хрен знает какая, что хочешь, с юга привезешь, а у нас на заводе не разбежишься.

Через двадцать и тридцать лет мы с ностальгией вспоминали те сказочные и странные времена…

Год закончился крысиной возней политиков и запомнился в СССР неплохими песнями: «Маэстро» Паулса, «Птицей счастья завтрашнего дня» и «Ласковый Миша» Пахмутовой и Добронравова.

Виталий повзрослел и возмужал, даже строгая мать Лидия Петровна стала понукать им пореже, опасаясь явного непослушания, хитрые и дальновидные деревенские девушки неутомимо пытались завлечь его в свои сети, которые расставляли если не на каждом шагу, то довольно часто. Молодой красавец – спортсмен с высокооплачиваемой работой и малоконфликтным характером, сделался женихом номер один в окрестных селениях. Рано или поздно липкая паутина женских чар, должна была привести его к браку, но прежде случилась нечаянная алма-атинская любовь. Я пересказываю о ней со слов Виталия, который неоднократно поведывал мне эту историю, если не во всех, то в многих подробностях, изрядно с ней надоел и буквально заставил ее запомнить.

Случайно, летом 1981 года Виталия Королева отправили в рейс не в почти родной Джалал-Абад, а в Алма-Ату, тогдашнюю столицу Казахстана. Туда ездили изгои цеха «Юг», т.е. не добропорядочные коммерсанты, а хулиганистые раздолбаи и совсем не стяжатели. Невозможно было представить, что на джалал-абадской линии напилась бригада, или совершался некий разврат; там не приветствовалось легкомыслие по любому поводу.

«Бубенный Семен» с первых минут оценил простоту и бесшабашность нравов «восьмерки». Так нумеровался поезд, выезжающий из Москвы в Алма-Ату, обратный же маршрут именовался уже упоминавшейся ранее «семеркой».

– Здорово – поприветствовал он невысокого коренастого мужчину с правильными чертами лица и умным, насмешливым взглядом, подойдя к оружейке.

– Здорово вымя у коровы, а культурные люди говорят – здравствуйте.

Мужчину звали Виктором. Потомак образованцев и сам полуинтеллектуал, немного язвительный, немного юморной, он не пошел по стопам родителей и отказался от партийно-научной карьеры, в угоду простому хорошему заработку.

Я вновь отвлекусь для пояснения. К сожалению, ни я, ни Виталий, спустя некоторое время не смогли вспомнить его фамилию. Какой-нибудь хитрый и недалекий человек воскликнет:

«Ага! Выдуманный персонаж» – и ошибется. Дело в том, что Виктор прожил слишком короткую и в меру яркую жизнь. В августе 1983 года он сошел с ума от жары на семисоткилометровом перегоне Арысь – Новоказалинск, когда был установлен рекорд Советского Союза по абсолютной положительной температуре +53 градуса в тени, превзойдя прежнее достижение узбекского Термеза + 50. В таком пекле спираль белка обычного человека раскручивается, и он погибает. Виктор, адаптированный к экстремальным температурам, выжил, но протянул едва год-другой в невменяемом состоянии и ужасно похудевший. Я знал его лично, очень уважал за ум , простоту и непосредственность. Легенды о нем ходили вплоть до правления Ельцина и мне не приходилось слышать негативные отзывы о Вите.

Едва они получили в оружейке все необходимое, как появилась изрядно навеселе Лида Крюкова, которая час назад прибыла с «семеркой» из Алма-Аты. Поскольку она жила в городе Ряжск, а это 314 километров от Москвы, то самый быстрый способ добраться до дома, это сесть на родную «восьмерку» и проспать пять с половиной часов в умеренном комфорте.

Лида и Виктор на правах старых знакомых обнялись, и бригада отправилась на погрузку.

Сборная бригада «восьмерки» представляла из себя уникальный коллектив в почтовом ведомстве. Двое представляли спецсвязь, причем не московскую, а алма-атинскую. Они перевозили секретную, совершенно секретную почту, серебряную проволоку и другие ценные металлы, а также, различное оружие в метизах. Непонятно почему им не доверяли перевозку денежных знаков; эта операция возлагалась на обычных почтовиков. Трое других, с русским размахом защищали честь крупнейшего предприятия связи – ПЖДП при Казанском вокзале города Москвы. Коллектив, вопреки чиновничьим задумкам, жил душа в душу, за редчайшими исключениями. По замыслу наших начальников, мы обязаны были докладывать о промахах и недостойных поступках работников спецсвязи, рано, как и они о наших, но на деле хитрейшая бюрократическая схема не срабатывала, разбиваясь о странноватый симбиоз, необычайно стойкий и не понятно, на чем основанный.