- -
- 100%
- +
Однажды Мира сообщила мне, что, когда вырастет, обязательно будет сама писать стихи.
– Почему бы тебе прямо сейчас не попробовать? – спросил я, больше в шутку.
– Господь с тобой! – ответила мне Мира с полной серьёзностью. – Я ведь ещё не умею.
Не знаю, где уж она подхватила это старообразное «Господь с тобой», в детском саду или от бабушки Лиды. Тогда словечко меня просто заставило улыбнуться, а сейчас задевает какую-то тяжёлую струну. Эта струна звенит внутри и никак не может успокоиться. «Господь с тобой!» Если бы точно знать, что со мной!
5
В начале 2020 года весь мир, как об этом хорошо помнят мои читатели, накрыла эпидемия коронавируса, вернее, одного из его штаммов под названием COVID-19. В марте, когда первый случай заболевания зарегистрировали в нашей области, и меня, и жену перевели на удалённую работу, прививки мы оба тоже сделали (возможно, одними из первых). О прививке для Миры вопрос не стоял: детей не прививали, так как считалось, что они болеют сравнительно легко.
Несмотря на все меры, в мае мы оба всё-таки подхватили эту гадость. Кажется, заболели мы одновременно – может быть, Кристина немного раньше, на день или два. (Важно ли теперь?)
Если даже моя жена и была первой, она перенесла вирус легко, что называется, «на ногах», и убеждала меня, что это пустяк, сезонный весенний грипп. Она и сама в это верила, да и я, конечно, ей верил.
Тем не менее, почувствовав у себя первые симптомы болезни, я честно отправился ко врачу, в клинику, где раньше трудился юрисконсультом. Я обратился в частную клинику просто ради того, чтобы не создавать лишней нагрузки на государственных врачей: Сеть каждый день приносила жуткие новости об их работе на износ в эти тяжёлые месяцы. Дружелюбная молодая врач внимательно меня выслушала и, кроме прочего, ради проформы назначила тест на коронавирус, которого я сам у себя не подозревал, которого и она у меня не заподозрила (кстати, больных с этим диагнозом не принимали, о чём предупреждало объявление сразу на входе). Против всяких ожиданий, тест оказался положительным. Стоило мне переслать результаты теста в клинику, как я обнаружил, что внесён в негласный чёрный список: я не мог больше дозвониться в регистратуру. И так они поступили со своим бывшим сотрудником!
(Замечу в скобках, что сейчас, задним умом, с холодной головой, я не могу кинуть камня в руководство медицинского центра: у них не было ни опыта, ни инструкций, ни, предполагаю, даже возможностей законно работать с этой новой неизученной болезнью. Умом я всё понимаю – но это молчаливое выбрасывание меня за борт до сих пор кажется совершенно неприличным, хамским поступком, и Бог с его юридической сомнительностью. Иные хамы ведут себя безупречно с точки зрения закона, и что-то в последние годы число таких хамов в моём отечестве только увеличивается. А мы ещё считаем себя богоспасаемой нацией и последним оплотом традиционализма…)
На негодование и тем более на судебные действия уже не оставалось времени: я свалился с температурой под тридцать девять и около недели почти задыхался от кашля. Лекарства принёс врач (по виду, скорее, медбрат) из муниципальной клиники, которого Кристина вызвала по телефону.
С 2020 года коронавирус, как говорят биологи, успел мутировать, так что теперь он не причиняет своему человеческому носителю большого вреда, переносится как грипп средней тяжести. Но тогда было не так, и все гадкие симптомы ранней разновидности этого проклятого вируса в виде непрерывного сухого кашля, быстрой утомляемости, нехватки воздуха, даже мрачных мыслей в духе «Ну вот и всё, пожил» – всё это я испытал в полной мере. Вот моё смягчающее обстоятельство, если судить меня за то, что о безопасности Миры я полноценно не подумал и не сделал никаких практических шагов. Да, идея ей переселиться на время к «бабушке Лиде» (моей тёще, Лидии Васильевне) обсуждалась, но как-то мы оба, Кристина и я, пришли к мысли, что несправедливо рисковать здоровьем пожилого человека, что дети, в конце концов, любые болезни переносят легче, что всё обойдётся…
Когда дочь заболела, Кристина лечила её теми же лекарствами, что и меня, благо она могла дойти до аптеки и у нас на руках были все рецепты. Мира переносила болезнь стойко, но симптомы с каждым днём становились всё более пугающими. Одну ночь жена почти не спала, а наутро пришла ко мне в комнату, чтобы сказать: ей кажется, пора вызывать неотложку. Я сел на кровати, и некоторое время мы сидели молча, не решаясь принять окончательное решение.
Я произнёс какой-то довод против: мол, в ковидных госпиталях врачи сбиваются с ног, а больные сидят друг у друга на головах. Слабым этот довод был и слабо прозвучал.
– У них на крайний случай хотя бы есть аппараты искусственной вентиляции лёгких, – измученно возразила Кристина. – А у нас что?
Я, закрыв глаза, кивнул. Кристина ушла на кухню и с кухни вызвала «скорую помощь».
Это произошло пятнадцатого мая, в конце рабочей недели. Четвёртого июня, в четверг, дочь умерла от двухсторонней пневмонии. Ей ещё не успело исполниться семи.
6
После я узнал, что от всех детей, заболевших новым вирусом, в России умерло лишь пять тысячных процента: какие-то несколько сотен на всю страну. Увы, это знание не утешало… Впрочем, Мира скончалась не от самого вируса. Её пневмония была, скорее всего, бактериальной. Она развивалась в ослабленном организме рядом с вирусом, параллельно ему. Будь диагноз более точным, будь антибиотики назначены вовремя, нашу дочь можно было бы спасти – кто знает?
Или, напротив, её нельзя было бы спасти в любом случае. Что толку гадать сейчас? Тот год прошёлся по многим семьям, не в одной есть похожая история, поэтому книга, которую я сейчас пишу, не приглашает к медицинской дискуссии и не призывает возмущаться действиями врачей.
Сразу после гибели Миры мы с женой отдалились друг от друга. Во-первых, мы боялись потревожить один другого лишний раз и обращались друг с другом так же бережно, как обращаются с тяжёлым больным. Во-вторых, нам не очень хотелось разговаривать. Наконец, каждый из нас, предположительно, винил самого себя – и, может быть, втайне также винил другого.
Помню, что в какой-то момент я бросился читать всё об этом отвратительном вирусе, чтобы выяснить, действительно ли он имеет искусственное происхождение, правда ли он – биологическое оружие, склёпанное в американских биолабораториях. Моя голова была полна цифр, цитат из статей, картинок белковых шипов, кадров расследований или, быть может, псевдорасследований. Мнение, к которому я пришёл, стóит, пожалуй, оставить за рамками книги: я, во-первых, не биолог и не могу с достоверностью судить о том, что прочитал; во-вторых, всё моё тогдашнее состояние слишком напоминало горячечный бред, чтобы надеяться на точность и непредвзятость моих выводов. Да и, самое главное, важно ли это было в нашем случае? Краем ума я понимал бессмысленность моих поисков и тогда, а всё же не мог остановиться.
Кристина пошла по другому пути, ударилась в иную ненормальность. Ей казалось, что мы совершили некий «грех»: во-первых, назвали дочь нехристианским именем, во-вторых, не крестили её в младенчестве, в-третьих, неправильно её развивали, давали её уму преждевременную пищу, и она, бедняжка, надорвалась. Странно это всё звучало, учитывая, что раньше-то моя жена не была активной православной прихожанкой (ну, а разве я до того был любителем биологии?). Кристина разыскивала в Сети короткие видео, на которых немолодые батюшки изрекали глубокомысленные истины, а также начала своё паломничество по храмам нашего города с непременной исповедью в каждом, словно искала некую волшебную духовную таблетку от всех горестей. Увы, ещё не придуманы такие таблетки, чтобы можно было ими воскрешать людей… Впрочем, не хочу иронизировать: мы оба тогда под действием горя творили что-то, не свойственное нам в обычной жизни и едва ли очень умное.
Наши «помешательства» были слишком разного характера, и оттого однажды мы поссорились по-настоящему, самым прозаичным и пошлым способом: громко, со взаимным бросанием обвинений – чего за все годы брака никогда, кажется, не делали. Я, кричала мне Кристина, мог бы хотя бы год-два подождать со своим богомерзким «Демоном»! Само название мне не подсказало, что это не детское чтение, нет? Ты, кричал я ей, могла бы позвонить матери, чтобы она забрала ребёнка, или могла бы сама переехать к ней на время, а не заправлять нам арапа про весенний грипп! («Заправлять арапа» – экая вульгарщина! Где вы, уважаемый Олег Валерьевич, набрались этой пошлости?)
На следующий день мы успокоились, извинились друг перед другом – и после этого примирения с ещё большей деликатностью относились один к другому, как следствие – разговаривали ещё меньше.
Мы были похожи на двух деловых партнёров, которые затеяли совместный проект – а проект прогорел, и вот каждому из этих двоих неловко первому заговорить о том, что пора бы, пожалуй, остановиться, поделить не тронутые крахом активы, разойтись по-хорошему…
Мои читатели – если, повторюсь, у этой книги они вообще будут – мне, пожалуй, скажут: прагматичный и буржуазный дух нашего союза красноречиво свидетельствует о том, что никакой подлинной любви не было ни с той, ни с другой стороны. Ведь, продолжат они, большинство браков переживает смерть ребёнка, даже становится крепче. Очень ценные рассуждения, спору нет, которые также очень легко сделать со стороны. Вздор, полный вздор! – включая и мысль про отсутствие любви. Есть любовь долготерпеливая, мужественная, героическая, а есть любовь хрупкая, оранжерейная, и наша просто оказалась из последнего разряда. То, что случилось с нами, было хоть и не чрезмерно тяжёлым, но всё-таки сверхобычным испытанием для двух совершенно обычных людей. Эти два обычных человека, которые себе казались взрослыми, эти два по существу ребёнка не справились с тем, что свалилось на них, повели себя именно как дети – а перед лицом чего-то, что называю Невидимой Жизнью, мы почти все дети. Да, можно сделать двум детям строгий выговор: зачем-де они не оказались более взрослыми? Но угомонитесь, педагоги: дети и так уже достаточно наказаны.
Примечательно, что мне не приходила в голову даже мысль о разводе – до того момента, пока жена не вошла в мою комнату (мы после смерти дочери так и спали в разных комнатах) и не предложила поговорить.
Это был очень утомительный, изматывающий, не дающийся в руки разговор, с отводом глаз, недомолвками, начатыми и не законченными фразами. Кристина намекнула, что, дескать, на её горизонте появился другой человек. До сих пор не знаю, правду ли она сказала или просто пыталась облегчить расставание. Я всё же привёл несколько доводов в пользу сохранения брака. Помнится, я даже предложил, чтобы мы повенчались, коль скоро всё дело в том, что над нашим союзом витает «духовное неблагополучие» или там «отсутствие благословения». Кристина только как-то ознобно передёрнула плечами, услышав это – и сидела молча, а потом вдруг ударилась в слёзы, и сквозь эти слёзы я расслышал, как гадко она себя чувствует, потому что я-то делаю всё как нужно, как правильно, просто как образцовый муж, а ей всё равно не хочется… Ну, разве можно спорить с «не хочется»! Насильно мил не будешь. Хотя, помнится, Алексей Александрович Каренин именно с «не хочется» своей жены и спорил, сопротивлялся ему как мог. Но он-то был чиновником в ранге министра, то есть человеком априори выдающимся, а я – всего лишь юрист широкого профиля в русской провинции: моих воли и ума не хватило, чтобы стать кем-то ещё. А ведь даже у него так ничего и не получилось. Куда уж мне было пытаться?
Наша двухкомнатная квартира была куплена в ипотеку, срок которой истекал в марте 2021 года (так быстро она заканчивалась из-за большого первоначального взноса). Мы дождались последней выплаты, продали квартиру и разделили сумму пополам. Я почти сразу купил однокомнатную, взяв сравнительно небольшой кредит, который сейчас уже погасил. Кристина тоже, кажется, купила себе квартиру или комнату, о чём однажды обмолвилась. Подробностей она не рассказывала, а я посчитал бестактным спрашивать.
Мы обошлись без суда, разойдясь через ЗАГС, что называется, полюбовно. На мою машину Кристина не претендовала. Да и то: едва ли многое удалось бы выручить за продажу восьмилетней Daewoo Nexia.
7
Вскоре после развода на меня навалилась глухая тоска. Надо было работать, чтобы выплачивать заём, да просто чтобы не умереть с голоду – и с этим я худо-бедно справлялся. Ничего больше не хотелось: ни заниматься спортом, ни осваивать новые хобби, ни читать, ни искать новых знакомств. Какое-то время я бездумно смотрел короткие видео в Сети, листал новостную ленту. Но и это тоже вдруг расхотелось делать. Дурная привычка иссушила себя сама, пересохла и отвалилась, как подрезанная ветка дикого винограда на кирпичной стене.
Чем я занимался в нерабочее время? В иные дни выезжал на машине куда-то за город, находил безлюдное место, сидел на складном стуле для рыбалки, глядя перед собой, пил кофе из термоса. Иногда я делал то же самое, но на электричке: толпа людей создавала какую-то иллюзию жизни. У меня возникали случайные разговоры с попутчиками, которые (и которых) я забывал почти сразу, как выходил из вагона. Иногда сил не было даже на это: я лежал на кровати, смотрел в потолок, следил за обрывками мыслей: они текли, не связываясь одна с другой.
Я боялся себе сказать, что, видимо, нездоров, и с раздражением отгонял все подобные рассуждения: в конце концов, я исполняю свои обязанности, чего ещё вам от меня сдалось? Но перспектива провести остаток жизни в качестве человекообразного робота вдруг так меня ужаснула, что я – спустя почти два года после развода! – нашёл список психологов, занимающихся частной практикой, и записался на приём к ближайшему. Опять же, отзывы на этого специалиста были хорошими.
(Выбирать врача по отзывам пациентов – разве не дурацкая затея? Хуже – только выбирать учителя по отзывам учеников. Стóит прикрутить к школьным учителям их «оценку» наподобие той, что пассажиры «Яндекс-такси» выставляют водителям, как те, кто разрешает классу ходить на голове или рассказывать на занятиях похабные анекдоты, получат твёрдые пять звёзд из пяти. Тоже – одно из соображений, сделанных задним умом: я с моей фамилией им особенно крепок.)
История моей «терапии» – это отдельная глава, из которой писатель вроде Зощенко сумел бы сделать юмористический рассказ. Но у меня нет таланта юмориста, оттого расскажу эту историю как придётся.
Эльвира Витальевна, дама примерно моего возраста, энергично заинтересовалась мной с первых минут. По её словам, я был приятным исключением в её практике, поскольку одинокие мужчины психолога почти не посещают. (Да неужели?) Приходят или женщины, или мужья, которых жёны привели за ручку, или такие потасканные жизнью экземпляры, с которыми и работать не хочется. Я, видимо, пока ещё не попадал в категорию сильно потасканных жизнью: что ж, и на том спасибо.
Первое занятие было посвящено проективным методикам (помню, в частности, цветные карточки, из которых я должен был выбирать всё новую и новую, постепенно уменьшая их число), долгому разговору и, так сказать, постановке общего диагноза. После меня заставляли вести «дневник записи автоматических мыслей», проводили через «техники прогрессивной релаксации», ставили задачу вне сессий совершать «поведенческие эксперименты» (вроде того, чтобы заговорить с пятью первыми попавшимися привлекательными девушками) и так далее. Не буду описывать шаг за шагом всего, в чём на мне (в качестве гимнастического «козла») неутомимо упражнялась Эльвира Витальевна: едва ли в этом есть большой смысл. Проблема состояла в том, что я почти сразу как-то почувствовал: мой терапевт применяет ко мне негодные, легковесные средства – или, возможно, средства были годными сами по себе, но использовались с недостаточной серьёзностью, тщательностью, настойчивостью. Вообще, неимоверно утомлял, даже под конец стал меня раздражать вечный «позитивный настрой» моей психологини, не сходящая с её лица улыбка – улыбка то ли вежливого «поставщика услуг», то ли взрослого, который снисходительно смотрит на копошение в песке глупого дитяти. Где-то я однажды вычитал, что подавленные горем люди ищут в окружающих не утешения. Им важно признание их горя в качестве важной части их жизни. Постоянная комсомольская бодрость оставляет для такого признания очень мало места.
Оговорюсь, что не хотел бы в глазах читателя выглядеть как злобный пенсионер, который лучше всех всё знает и всем всегда недоволен. Может быть, психолог делала всё грамотно и верно, может быть, это я, неблагодарный и упрямый пациент, был всему виной.
Приведу в качестве примера один из моих типичных диалогов с Эльвирой Витальевной – в рамках упражнения, которое, кажется, называлось «Падающая стрела».
– Давайте поговорим ещё раз о том, что вас беспокоит!
– Ничего.
– Не может быть, чтобы вас ничего не беспокоило: зачем-то ведь вы ко мне пришли?
– Верно, пришёл: мне стало страшно, что я до конца жизни буду вести себя как робот, который по выходным лежит на спине и смотрит в потолок.
– Попробуем применить технику «И что теперь?». Что будет, если вы до конца жизни будете по выходным лежать на спине и смотреть в полоток?
– Ничего не будет. Я доработаю до пенсии, выйду на пенсию и продолжу лежать целыми днями, потом умру, и меня похоронят за счёт государства.
– И что дальше? Почему это страшно?
– Ничего, вернее, я не знаю, что дальше. А вы разве знаете?
– Нет, я тоже не знаю… Так почему это страшно?
– Я и сам не знаю, почему, и вообще это даже не страшно.
– А что – страшно?
– Страшно, например, то, что сегодня я снова оставлю две тысячи за визит, и снова без результата.
– Так, а это почему страшно? Вы боитесь потери денег?
– В разумных пределах – да, как все люди.
– Что случится, если вы потеряете все свои деньги?
– Я заработаю новые, а до получки перехвачу в долг у коллег. (Как родившийся в Советском Союзе, я нарочно говорил «получка» вместо «зарплата», даже будто бравировал своей «древностью».)
– Если вас уволят?
– Буду искать другую работу.
– Если не найдёте?
– Наверное, кончатся деньги, и я помру от голода.
– Может быть, это и есть когнитивное искажение, манифестация иррационального страха?
– Может быть, вам видней. Я и слов-то таких не знаю. (Здесь я, скорее, прикидывался дурачком.)
– Когда вы впервые пришли к этой мысли? Вспомните: когда вы испугались умереть от голода?
– Прямо сейчас, это вы меня на неё навели. Я и не испугался, просто понял, что так будет.
– То есть умереть от голода – не страшно?
– Думаю, немного неприятно, но не сильно неприятнее того, что со мной уже происходит. Нет, не страшно. Бессмысленно.
– И что делать теперь, когда вы точно знаете, что можете умереть от голода?
– Я всегда это знал. Вот если бы мне кто сказал, что делать!
– Никто, кроме вас, вам этого не скажет.
– Знаю.
– Это страшно?
– Нет, не страшно. Не хочется.
– Чего именно не хочется?
– Отвечать на вопрос «Что делать?». А вообще, ничего.
– Что будет, если вы, как вам кажется, умрёте от голода? Вы боитесь подвести близких? Втянуть их в долги своими похоронами?
– Нет, не боюсь: я же сказал, меня похоронят за счёт государства. Хотел бы я знать, что будет и что вообще происходит после смерти! Может быть, вы знаете?
И так далее, снова и снова по кругу. Пусть читатели, для которых психология является профессией, определят сами, кто здесь был виноват: вопросы ли промахивались мимо цели или это я свинским образом их саботировал, не желая взаимодействовать с добрым доктором и проявлять Genesungswille2.
Моя терапия продлилась два месяца с небольшим – до тех пор, пока я не принял решения не идти на очередное занятие. Определённую пользу эти «сессии» мне, вероятно, всё же принесли: по крайней мере, у меня появилось некое весёлое бесстрашие, что-то вроде древнегреческого стоицизма, далёкого, правда, от настоящей воли к жизни и тем более от смысла её жить. Больше, чем этот стоицизм, занятия с психологом мне, вероятно, дать не могли. Была и ещё одна причина прекратить их: Эльвира Витальевна, кажется, положила на меня глаз. Руки на отсечение не дам, но, по крайней мере, её смешки, интонации голоса, взгляд – всё стало напоминать Кристину на каком-то раннем этапе нашего знакомства. Следовало остановиться. Начать терапию только для того, чтобы закончить романом со своим терапевтом, – странное приключение и сомнительное достижение.
8
В кабинете Эльвиры Витальевны имелся журнальный столик, на котором в беспорядке лежали пара журналов вроде Psychologies, рекламные проспекты, её собственные и чужие визитки. Не знаю уж, какую функцию выполнял этот столик: может быть, чисто декоративную; может быть, своей «милой небрежностью» он настраивал посетителя на непринуждённый лад и помогал расслабиться; может быть, доктор зорко наблюдала за тем, какой именно предмет возьмёт со столика скучающий посетитель, и на основании этого делала свои выводы…
Одна из визиток выглядела ярче прочих, просто неприлично ярко, и во время предпоследнего занятия, я, каюсь, её стащил. В своё оправдание скажу, что сделал так не совсем по своей воле, а в рамках «домашнего задания»: мне нужно было совершить какую-то глупость, которая в обычной жизни мне бы даже в голову не взбрела. На следующей сессии я как раз собирался раскаяться и вернуть эту карточку вырвиглазной расцветки, но как-то до этого не дошло.
Визитка гордо сообщала:
Делия Вячеславовна ПОЛЕЖАЕВА
Космоэнергет высших посвящений, контактёр
Ниже шёл номер телефона и адрес электронной почты.
«Делия», ты подумай! Я и не знал раньше, что бывают такие имена…
Слово «космоэнергет», по всей видимости, являлось современным синонимом колдуньи, а «Делия», вероятно, была переделанной «Лидией». В прошлой своей жизни мне бы в страшном сне не приснился мой визит к знахарке. Но, похоже, Эльвира Витальевна меня кой-чему всё-таки научила: я теперь не боялся не только придумывать самые разные «поведенческие эксперименты», но и осуществлять их, руководствуясь убеждением, что хуже уже не будет. Куда, действительно, хуже! Я будто находился в самой нижней точке своей жизни, прибыл на станцию Дно, словно государь император в марте 1917-го, а из этой точки все пути должны вести вверх – ну, или так мне казалось.
Делия Вячеславовна, мадам со слегка обрюзгшим лицом, чёрными глазами навыкате и царственной осанкой, приняла меня в полутьме своей большой квартиры в «сталинском» доме с высокими потолками. Гостиная была освещена одной-единственной лампой с зелёным абажуром. На стенах слабо угадывались портреты не знакомых мне людей. На круглом столе с ажурной скатертью громоздились большой хрустальный шар, гипсовая пирамида, тибетская поющая чаша с пестиком, зеркало, спиралевидный маятник, свисающий с изогнутой ножки, заполненный водой стеклянный цилиндр, колода карт Таро, свеча, склянка с медицинским спиртом и прочие инструменты магического ремесла. Неужели, подумал я, на каждом сеансе ей нужны все эти предметы без исключения? Госпожа космоэнергет куталась в шаль со стеклярусом. Стёклышки в свете зелёной лампы поблескивали таинственно и почти зловеще.
По ночам на кладбище Хозяин
Приготовил мраморный столешник,
Ждёт своих начальников на ужин,
Приготовил он кагор кровавый,
Приготовил шпагу и свечу…
– пришли мне в голову непочтительные атеистические стишки детского писателя Эдуарда Успенского, прочитанные в далёком детстве в журнале «Пионер», и неудержимо захотелось засмеяться. Я, конечно, подавил это желание: я ведь воспитанный человек, в конце концов.
– Положите руку на зеркало и держите так десять секунд! – приказала мне магиня. – Боже мой, почему левую?! Кто вас учил класть левую руку, вы что, женщина или кастрат?! Правую!
Я послушно исполнил требование. Космоэнергет поднесла зеркало к лампе и какое-то время придирчиво изучала отпечаток. Изученным она, видимо, осталась недовольна, но никакими умозаключениями со мной не поделилась. Вместо этого мне вручили куриное яйцо, велели держать его между ладоней и сосредоточиться на нём, «спроецировать на него свой ум». Не уверен, что я точно понял, что от меня требовалось, но честно постарался выполнить и эту просьбу тоже. Делия Вячеславовна отобрала у меня яйцо, разбила его о край стеклянного цилиндра – это оказалась просто большая чашка – и верную минуту рассматривала плавающее содержимое на просвет.
– Как вы думаете, что означают эти сгустки? – спросила она меня неродственным голосом.
– Понятия не имею! – признался я.
– Ваш скепсис! – с неудовольствием пояснили мне. – Ваше неверие! Вы бредёте по равнине жизни, словно Девятая карта старшего аркана, но разница в том, что у вас нет в руках фонаря, а глаза ваши – завязаны! Закройте глаза!