Карточные фокусы

Глава 1

ПРОЗРЕНИЕ ЙОХАННА ГОФЦИНЗЕРА

Требования к конкурсантам на Конгрессе ФИСМ жестки и бескомпромиссны: максимальная длительность показа – 10 минут. Не более. За минуту до окончания отведенного срока зажигается желтая лампа – знак предупреждения. Когда время истекло, вспыхивает красный свет. По этому сигналу участник обязан прекратить демонстрацию и, собрав свои аксессуары, покинуть место выступления. Обычно все соревнующиеся знают о регламенте и заранее готовят «под него» номер, но иногда фокусник чуть-чуть затягивает показ и не укладывается – в таком случае его дисквалифицируют. Неудачник снимается с конкурса, а продемонстрированное им никак не оценивают. Тем более, что 10 минут – большое сценическое время. Показать уровень своего мастерства можно и за 5 минут.

Теперь – вопрос. Если ни один из карточных трюков не длится более одной – двух минут, а иногда и вообще исчисляется секундами, то что следует включить в выступление, запущенное, скажем, на 8-минутную продолжительность?

Ответов может быть несколько.

Первый – вынести на суд придирчивой комиссии всего лишь один фокус, зато многословно его комментировать. Например:

«Сейчас я предложу вон тому гражданину в последнем ряду выбрать карту из перетасованной мною колоды, после чего хорошенько посмотреть на нее, запомнить, а лучше скрытно от меня записать ее масть и значение, после чего вложить ее обратно в колоду; вот я направляюсь к этому гражданину, а карты, заметьте, находятся в моей поднятой руке, и я ничего с ними не делаю…» – и т. д. Нехороший вариант. Абсолютно не подходящий для тех, кто желает стать настоящим волшебником.

Второй – можно набрать 4 – 6 различных карточных чудес и начать их демонстрировать без тени сомнения. То есть – не заботясь ни о чем, кроме чистоты выполнения. Этот подход лучше, чем первый, но также мало приемлем для подлинных чародеев. Среди профессионалов его именуют «дежурный номер» или «фокусы на всякий случай» – отдается дань обстоятельству, когда исполнитель оказался в несценических условиях и вынужден показывать те трюки, которые имеются у него в данный момент.

Третий – задолго до выхода к зрителям подготовить такую последовательность фокусов, в которой имеются не только интригующее начало, но и увлекательно развивающееся продолжение, а также эффектный финал. Вот это и есть наилучшее решение – даже если оно не претендует на особую художественность или некий метафорический смысл. Такая осмысленно-выстроенная последовательность трюков называется композицией. О ней и поговорим.

Перед тем, как приступить к ее разработке, необходимо ответить на вопрос – что в ней будет происходить? Примеров возможных карточных приключений – масса. То ли одна и та же карта будет попеременно таинственным образом появляться в различных кучках, разложенных на столе. То ли четыре различных карты станут при помощи загадочных манипуляций превращаться в четыре одинаковые. А может быть, некий туз, прежде находившийся под колодой, затем окажется вдруг лежащим на верху колоды, а в финале его можно будет видеть вообще в любом месте внутри той же колоды. И прочее, прочее, прочее – все зависит от буйства престидижитаторской фантазии. И когда будущий сочинитель задумается над отысканием того или иного варианта, он непременно обнаружит, что поиск захватывающего карточного приключения требует от него совсем иной, нежели прежде, манеры мышления.

Это сложный и тонкий момент.

Настроить себя на новый стиль мышления – проблема не из легких. Даром сочинительства обладает не всякий, это правда. Но правда и то, что сей дар в людях не столь уж редок, как это может поначалу показаться. Более того – данная способность может быть развита. Возьмите, например, какие-нибудь два трюка и «поиграйте» с ними – пусть сначала первым побудет один трюк, а затем другой. Или поставьте один фокус – о, ужас! – внутрь второго. И каждый раз смотрите – устраивает ли вас полученная карточная композиция? Затем добавьте трети трюк. И так далее. Первые попытки наверняка окажутся весьма трудоемкими. Зато последующие, особенно когда сочинитель войдет во вкус… Впрочем, то же самое можно сказать о любом виде деятельности.

А ведь когда-то карточные композиции отсутствовали. И великий Робер-Удэн, и неподражаемый Боско, и более ранние их собратья по жанру демонстрировали зрителям исключительно одиночные карточные фокусы. Титаны волшебства, маэстро ловкости рук, виртуозы престидижитаторства, они оказались не в состоянии сделать тот шаг, который нынешним чародеям кажется самим собой разумеющимся. Впрочем, очевидность этого шага и вправду только кажется. На самом деле переход от изолированных карточных трюков к связной композиции требовал от фокусника не только манипуляционного мастерства, сколько способности выйти на новый уровень понимания – а впервые свершить подобный прорыв, согласно утверждениям современной психологии, мог только человек, пришедший в сценическое мистификаторство со стороны. Исконные профессионалы, перенимавшие секреты по принципу «от учителя к ученику», вместе с тайнами ремесла наслаивали на свое воображение и фокусные стереотипы своих учителей; а уж самостоятельно разрушить привитые штампы мало кому под силу. Мыслитель же, шагнувший в жанр извне, сумел взглянуть на ситуацию непредвзято – такой личностью оказался австрийский волшебник Йоханн Непомук Фиделис Гофцинзер. Человек, благодаря которому в практику карточного чародейства впервые была введена композиция.

Его судьба не просто парадоксальна – она несет на себе отпечатки каких-то еще до конца не осознанных кармических переплетений. Которые, будучи смонтированы и подогнаны еще раз, наверняка не привели бы к уникальнейшему «феномену Гофцинзера», зато, оказавшись пущенными, так сказать, на самотек, создали прецедент, равного которому не знает иллюзионная история.

«Рассказывают, что немецкий фокусник Гофцинзер, которого прозвали «королем карт», знал более пяти тысяч карточных фокусов» – в этих словах народного артиста России Эмиля Кио если и есть преувеличение, то – небольшое. Даже при замене ошибочного «немецкий» на правильное «австрийский». Все равно – масштаб содеянного этим карточным новатором допускает и куда более энергичные формулировки уважительности.

Салютность подобной аттестации наталкивается на негодующее недоумение, когда выясняется, что Гофцинзер не только никогда не пересекал городской черты Вены, но и громадную часть своей жизни проработал никак не чародеем, а вовсе даже государственным служащим – чиновником в венском министерстве финансов. Да-да, будущий великан карточного изобретательства, получивший благодаря отцу (тот был состоятельным рантье из Швабии) прекрасное образование и удостоенный степени доктора философии, отнюдь не стремился влиться в ряды взбалмошной и реактивной актерской братии, а прожил как самый что ни на есть добропорядочный гражданин. Проповедовать политическое вольнодумие или исповедовать социальное бунтарство вовсе не было в его характере. Новаторство его проявилось в ином – в карточном творчестве. Он взорвал господствующие представления о показе карточных чудес, но не в расцвете сил, не в молодости, а ближе к закату, позже, когда завершил служебное пребывание в конторе. То есть в середине второй половины своей жизни. Что же он делал раньше? Почему так поздно вышел на публику? Когда сумел выработать необходимое для данного подвига мировоззрение? Эти естественные вопросы вправе задать любой человек.

Так вот – в детстве маленький Йоханн отнюдь не собирался стать фокусником. Даже не помышлял. Ему чрезвычайно нравилось другое занятие – играть на виолончели. Он даже выступал в детских концертах, причем весьма успешно – неизменные аплодисменты, неоднократные вызовы на поклон, восторженные поздравления букеты цветов – в общем, юному дарованию было от чего возгордиться. Что и не замедлило проявиться. А однажды – ушат ледяной воды. «Появился, кроме меня, еще один мальчик с виолончелью, – вспоминал сам Гофцинзер. – Невдалеке встал его отец, и тот мальчик заиграл. Сперва я слушал его без особого внимания, поверхностно, с некоторым чувством превосходства. Но понемногу, по мере его исполнения, мною стало овладевать что-то похожее на стыд. Я не мог скрывать от самого себя, что у того мальчика оказалось больше энергии, чем у меня, больше того, что называют врожденной способностью, а иногда даже именуют гениальностью. Это открытие наполнило мою душу глубокой печалью. Я понял, что выбрал неверный путь. И я похоронил свою виолончель…» Грустное признание.

Сопоставим. Чиновник Гофцинзер, дослужившийся до пенсии и препровожденный на нее с грудой благодарностей от начальства, не стал ни выдающимся финансистом, ни знаменитым политиком, ни вообще заметным государственным деятелем, хотя имел для этого все внешние условия – наличие образования, хорошее воспитание, престижное учреждение. Почему? Может быть, разгадка в том, что он не стремился к возвышению? И наоборот, недоумение с противоположной позиции – виолончелист Гофцинзер, мечтавший стать виртуозом, искренне жаждавший еще большего взлета и упорно продвигавшийся к желаемому, вдруг получает от судьбы мощный щелчок по носу. Почему? В чем дело? Не оттого ли, что слишком желал прославиться, не обладая нужными качествами? А может быть, дело обстояло серьезнее – не концентрировалась ли его карма в коротком тезисе «быть средним человеком»? Впрочем, стоит принять такую точку зрения, как немедленно нащупывается противоречие – о каком среднем человеке идет речь? Да такой средний не сумел бы уверенно пройти по нехоженой до него дороге, которую он же, ко всему прочему, и указал! Вот из каких взаимно отталкивающих друг друга обстоятельств вырастает «феномен Гофцинзера».

Ненадолго повернемся к нему спиной. Представим, что означенного феномена не существует. Ну в самом деле – мало ли государственных служащих в свободное время увлекаются фокусами? Эко диво! Ни секунды не размышляя, я могу выпалить «на вскидку» добрый десяток фамилий таких чародеев-любителей, а если мне дадут время подумать, то – значительно больше. Таковых, в общем-то, немало, и подобный список никого не удивит. А Гофцинзер высится как недосягаемый символ даже среди профессионалов. Любой исследователь начнет с вопроса – если он начал с виолончели, в какой же период он увлекся рукотворным волшебством?

Скорее всего это произошло в 1827 году, и человеком, который возбудил в 21-летнем Гофцинзере интерес к чудопроизводству, стал знаменитый австрийский чародей Людвиг Леопольд Деблер.

Он, Деблер (1801—1864), родом тоже не из иллюзионного искусства. Первая его профессия – художник-гравер. Недолгое, впрочем, занятие – уже в 1826 году жители прекрасной Вены стали свидетелями его дебюта в качестве сценического волшебника. Первое же выступление очаровало всех – умно, феерично, ни капли грубой площадности, свойственной балаганным фокусникам. Деблер, державшийся как подлинный аристократ, сопровождал свой сеанс изящными остротами, изредка декламировал стихи из классической поэзии, умело и грациозно манипулировал картами и декоративными шнурами, а в финале преподносил дамам-зрительницам фиалки, извлеченные из пустого цилиндра, причем в каждый букетик была вложена пропитанная духами карточка с четверостишием, отпечатанным позолоченными буквами. «Ах, какой артист!» – делились своими впечатлениями уходящие из зала венцы. Популярность Деблера моментально взлетела до небес. В магазинах появились галстуки «а 1а Деблер», в лавках стали продавать табак «Деблер», а хлебопеки начали выпускать пирожное «Деблер». Восторг оказался настолько сильным, что один из переулков Вены получил название «Деблергассе». Сошлюсь на А.Вадимова и М.Триваса: «Слава Деблера шагнула далеко за пределы Вены. Английская королева Виктория, перед которой иллюзионист выступал в Виндзорском дворце, осыпала его похвалами. Прусский король Фридрих Вильгельм III дал ему звание придворного артиста. Восьмидесятилетний Гете пригласил его в Веймар, он ставил в пример своим внукам аристократический лоск Деблера, его «телесное и умственное изящество» и даже записал в альбом артиста стихи, где говорится: «Ты показал нам невозможное…»

В 1828 году венская театральная газета опубликовала несколько пышных рецензий во славу мастерства маэстро Деблера – их автором значился мало кому тогда известный Йоханн Гофцинзер. Судя по отдельным письмам и воспоминаниям современников, именно в это время Гофцинзер интенсивно осваивает карточные фокусы. Несомненно – под впечатлением от элегантной фантастики Деблера. Затем следует несколько успешных выступлений с карточными чудесами перед небольшими аудиториями, в одном из посланий к другу мелькает фраза о неисчерпаемости карточных чудес, и почти сразу после этого возникает длительная «зона молчания». Очень длительная – до 1853 года. Что происходило во время этой паузы, как готовил загадочный Гоф-цинзер свой предстоящий триумф, каким образом совмещал карточное творчество с повседневностью государственной службы – неведомо. Все движется по законам легенды, которая, безусловно, зарождается на людях, но подготавливается – в тишине.

Старт оглушительного успеха приходится на 1853 год. Гофцинзеру – 47 лет. Его возраст давно перевалил за печально известные 33 года и 37 лет – скорбные продолжительности жизней многих гениев. Гофцинзер жив-здоров и вполне крепок – у него «стальные руки и неутомимое тело». Да еще молодая жена – Вильгель-мина Бераманн (1827—1900 гг.). Он снимает квартиру на улице Вольпайле, в доме № 789 (ныне – № 36), в которой открывает салон – там трижды в неделю по вечерам дает волшебное представление «Час обманов». В его программу включены различные авторские фокусы («Летающая трость», «Превращение чернил в воду» и др.), но главную часть времени занимают карточные чудеса. Тогда-то публике и были впервые предъявлены гениальные новации мастера – карточные композиции. Одной из них, причисляемых к фирменным произведениям Гофцинзера, отмеченных его «Знаком качества», стала «Везде и нигде» – феерия, разработанная автором в трех вариантах (с обычными и специально изготовленными каргами).

Если взглянуть на «Везде и нигде» придирчивым оком, то с высоты сегодняшней карточной техники она покажется невероятно наивной и однообразной. Достаточно сказать, что в ней используются всего два приема шанжирование (подмена карты) и вольт, которые к тому же повторяются до назойливости. Современные карточные мастера, отдавая должное выдумке первооткрывателя, почти всегда перекомпоновывают первоначальную схему, внося манипуляционное разнообразие. Получается структурно-сходная композиция под названием «Везде и нигде, по мотивам Йоханна Гофцинзера», этакий римейк на заданную тему. Один из них приводится ниже. Его сюжетная линия – та же, что и ранее, а именно «Выбранная зрителями карта сначала оказывается любой из трех, лежащих на столе, а затем, расположившись под колодой, появляется на ее верху; в заключение же вообще пропадает из колоды».

Итак…

1. Перед началом исполнитель должен иметь в обычной колоде три одинаковых карты – например, три трефовых девятки. Две из них следует заранее положить на краповую сторону колоды, а одну поместить на лицевую сторону. Такова подготовка.

2. Направляясь к зрителям, фокусник меняет местами верхнюю и нижнюю полуколоды, в результате чего три трефовых девятки оказываются вместе; далее следует разворот колоды в веер, и к пальцам зрителя подводятся развернутые три девятки – зритель вытягивает одну из них, смотрит на нее и запоминает.

3. Пока зритель запоминает карту, волшебник сворачивает веер в колоду, одновременно закладывая кончик левого мизинца выше оставшихся в колоде двух девяток; эта колода остается лежать на левой ладони лицом вниз, а правая рука отводится в сторону и возвращается к левой руке, снимая с нее верхнюю полуколоду (расположенную над левым мизинцем).

4. Чародей предлагает зрителю положить его карту на полуколоду в левой руке: затем накладывает на них полуколоду из правой руки, вдвигая между полуколод левый мизинец; отходя к столу, чародей выполняет вольт, в результате чего три девятки оказываются верхними в колоде.

5. Расстелив колоду на столе в полосу, расположенную лицом вниз, исполнитель предлагает зрителю выдвинуть какую-нибудь карту из полосы; после этого фокусник собирает полосу в колоду, держит ее в левой руке, а выдвинутую карту поднимает правой рукой, держа ее лицом вниз.

6. «Карта выбрана вами произвольно», – говорит волшебник, и с этими словами на мгновение соединяет руки, подсовывая карту из правой руки под колоду, а левым большим пальцем выдвигая вправо верхнюю карту, которая тотчас же захватывается правой рукой и кладется на стол лицом вниз. «Я кладу ее на стол», – завершает чародей.

7. «Вторую карту я, не глядя, выберу сам», – произносит исполнитель и правой рукой вытягивает из колоды любую карту. Когда она будет извлечена, фокусник обращается к зрителям:

«Если вы считаете, что я вытащил заранее известную мне карту, скажите об этом, и я возьму другую – при этих словах он на миг сближает кисти, помещая правой рукой выбранную карту под колоду и беря с ее верха вторую трефовую девятку; эту девятку он кладет на стол лицом вниз рядом с первой.

8. «Третью карту я возьму с верха колоды», – сообщает волшебник и поднимает приемом «дабл лифт» две верхние карты, держа их как одну, после чего показывает зрителям лицо этого сдвоенного карточного комплекса; кладет обе карты на верх колоды, затем верхнюю карту помещает на стол лицом вниз; таким образом, на столе оказываются три трефовых девятки.

9. Чародей обращается к зрителю: «Выберите, пожалуйста, любую из этих карт и покажите ее зрителям, а затем положите назад», тот выполняет сказанное, аудитория видит трефовую девятку, а исполнитель пальми-рует верхнюю карту в правой ладони; когда трефовая девятка окажется на столе, фокусник накладывает на нее правую ладонь, поднимает карту со стола (в его правой руке оказываются уже две карты), опускает ее (вместе с пальмированной) лицом на крап колоды, произнося: «Я хочу потереть эту карту о колоду», после чего возвращает верхнюю карту на стол; таким образом, одна из трефовых девяток оказывается на краповой стороне колоды, а на столе располагаются две девятки и произвольная карта.

10. «Это была ваша карта?» – обращается волшебник к зрителю. «Да», – кивает тот. «Возможно, вы угадали, – улыбается чародей. – Переверните другую карту». Тот выполняет – ею вновь оказывается трефовая девятка. Зритель должен вернуть ее лицом на стол; если трефовая девятка остается вскрытой, ее обязан перевернуть сам исполнитель. «И третья карта – ваша? – спрашивает фокусник. – Посмотрите, пожалуйста». В результате на столе оказываются, как и в п. 9, две трефовые девятки и произвольная карта – все они лежат лицом вниз.