- -
- 100%
- +
– Да, разумеется, вам жалко времени, – кротко молвил Жаб. – Я это вполне понимаю. Это естественно. И так вы уже столько сделали для меня. Я сознаю, что я тяжёлая обуза для вас.
– Ещё бы! – согласился Крыс. – Но я готов на всё, лишь бы ты образумился.
– Тогда… – Жаб издал ещё более жалкий стон, чем раньше. – Позволь мне обратиться к тебе, Крысик, с последней, может статься, просьбой. Сходи в деревню за доктором, только поскорей, а то как бы не было уже поздно. А впрочем, не затрудняй себя. Это всего лишь трата времени. Пусть всё идёт своим чередом.
– Что-что? – Крыс подошёл ближе. – Зачем тебе доктор?
Жаб лежал без движения, голос был слаб; весь он сильно переменился.
– Ты, может быть, заметил в последнее время… – начал Жаб. – Но с какой стати? Ведь замечать, что со мной, – это же трата времени. Вот завтра ты, наверное, будешь говорить себе: ах, если бы я заметил раньше! Если бы ещё можно было что-нибудь изменить! Но, впрочем, нет, не станешь ты тратить на это время… Не обращай внимания, забудь всё, что я сейчас говорил.
– Послушай, приятель, – сказал Крыс, начиная всерьёз тревожиться, – если тебе нужно, я, конечно, схожу за доктором, но неужели тебе так плохо?! Давай-ка поговорим о чём-нибудь другом.
– Боюсь, дорогой мой, – с печальной улыбкой отвечал Жаб, – что разговоры здесь не помогут. Да, если на то пошло, и доктора́ тоже, но тонущий хватается за соломинку. И кстати, я не хотел отягощать тебя лишними поручениями, но вспомнил, что тебе по пути: не мог бы ты заодно пригласить священника? Вот это мне действительно нужно, потому что бывают моменты (а точнее, момент), когда каждый должен совершить то, что за него никто не сделает, не побоявшись взглянуть правде в лицо, чего бы это ни стоило измученному страдальцу!
– Священника?.. Он, кажется, на самом деле плох.
И перепуганный Крыс выбежал из комнаты, но не забыл крепко запереть дверь.
Выйдя из дома, он задумался. Товарищи далеко, посоветоваться не с кем.
– Нет, лучше не рисковать, – решил он после некоторого раздумья. – Жаб всегда был чрезмерно впечатлителен, но разговоры про священника – это уж чересчур. Если всё в норме, доктор его поругает и ободрит – значит, уже не зря. Пожалуй, сбегаю и поскорее вернусь.
И с сей разумною мыслью Крыс побежал к деревне.
Едва лишь дверь закрылась, Жаб легко спрыгнул с кровати, подскочил к окну, подождал, пока Крыс скроется из виду, и, посмеиваясь, натянул лучший костюм из тех, что висели в шкафу. Потом он выдвинул ящик туалетного столика, набил карманы деньгами, связал вместе несколько простыней, один конец самодельной верёвки привязал к раме великолепного готического окна, которое придавало столь необычный вид его спальне, выбрался на карниз, соскользнул по верёвке на землю и, весело насвистывая, припустил в противоположную сторону.
Во время обеда Крыс, мягко говоря, был подавлен, когда ему пришлось выложить Кроту с Барсуком жалкую, неубедительную историю. Едкие, чтобы не сказать жестокие, реплики Барсука не стоит цитировать. Но горше всего стало Крысу, когда даже Крот, оправдывавший его сколько было возможно, не выдержал и заявил:
– Ну и дурака же ты свалял, Крысик! Но Жаб-то, смотри, каков!
– Ведь как придуривался, – вздохнул убитый Крыс.
– А в дураках оказался ты, – безжалостно отрезал Барсук. – Впрочем, разговорами делу не поможешь. На некоторое время теперь он вне нашей досягаемости. Хуже всего, что в упоении от своего так называемого ума он может сотворить любую глупость. Одно утешение, что мы теперь свободны и можем не тратить время на бессмысленные дежурства. И всё-таки нам пока лучше оставаться в Жабсфорде. Его же могут доставить в любой момент на носилках или в сопровождении полиции.
Так говорил Барсук, не зная, что им готовит будущее и сколько воды (и какой бурной воды!) утечёт, прежде чем Жаб вернётся домой.
Тем временем неунывающий Жаб быстро шёл по шоссе. Сначала, чтобы сбить с толку погоню, окольными тропами, потом несколько раз сменил направление, срезал напрямик по полям и, видя, что его на этот раз не поймают, стал приплясывать на ходу. Солнце ему улыбалось, и сама природа подпевала хвастливой песне, которая так и звенела в его тщеславном сердце. Широко ухмыляясь, он думал: классно сработано! Разум восстал против грубой силы и, разумеется, победил. «Бедный Крысик! Достанется ему от Барсука! Хороший он парень, этот Крыс, но не хватает ему образования и культуры. Как-нибудь им займусь, посмотрим, что из него можно сделать».
Полный самодовольства, он шагал, задрав нос до небес, и, подойдя к городу, увидел в переулке вывеску «Красный лев». Тут он вспомнил, что ушёл без завтрака и почувствовал, что после долгой прогулки изрядно проголодался. Он вошёл в гостиницу, заказал лучший завтрак, какой ему могли там подать, и сел за столик.
Он уже почти насытился, когда слишком знакомый звук раздался на улице, заставил его подпрыгнуть на месте и бросил в дрожь. Би-бип! Всё ближе, ближе – автомобиль свернул во двор гостиницы и остановился. Не в силах справиться с волнением, Жаб вцепился в кресло. Весело и многословно переживая утренние приключения, воздавая хвалу мощной машине, в ресторан вошла проголодавшаяся компания. Весь обратившись в слух, Жаб слушал, слушал и – не выдержал. Он расплатился у стойки, вышел из зала и затем, как бы гуляя, направился во двор: не будет же ничего плохого, если он просто взглянет!
Автомобиль стоял посреди двора. Рядом никого не было: все ушли обедать. Жаб медленно обошёл вокруг, критически вглядываясь и нерешительно подходя ближе.
Интересно, подумал он, как у него с зажиганием?
В следующий момент, едва ли даже сознавая, что делает, он взялся за ключ и повернул его. Но едва он услышал знакомый рокот, прежняя страсть проснулась и овладела его душой, телом и сознанием. Словно во сне, он смутно понял, что сидит на месте шофёра, словно во сне, взялся за рычаг, развернул машину, проехал под аркой, и, как во сне, понятия о том, что такое хорошо и что такое плохо, равно как и представление о неизбежной расплате, оказались размытыми в туманной дали. Он увеличил скорость, и, когда автомобиль, проглотив улицу, вырвался на простор, Жаб сознавал одно, и только одно: он снова стал собой. Жаб в прежней красе, Жаб в прежней силе, Жаб необоримый, Жаб – сокрушитель законов, Повелитель Пустынных Дорог, у которого никто не смеет встать на пути, иначе дерзкого ждут гибель и вечная ночь, – вот кто сидел за рулём похищенного автомобиля. Он пел, и ревущий мотор подпевал ему ровным гулом. Миля за милей оставались позади, он мчался, не ведая куда, следуя слепому инстинкту, ловя свой звёздный час и не заботясь о последствиях.
– Собственно говоря, – бодро заметил председатель административной комиссии по делам о незначительных правонарушениях, – в этом предельно ясном случае я вижу только одну проблему: изыскать сидящему перед нами закоренелому преступнику и неисправимому негодяю достаточно суровое наказание. Итак, на основании неоспоримых свидетельских показаний он признан виновным, во-первых, в похищении дорогостоящего автомобиля, во-вторых, в нарушении всех мыслимых правил дорожного движения и, в-третьих, в неслыханном оскорблении дорожной полиции. Господин секретарь, проинформируйте нас, пожалуйста, о самых суровых наказаниях за перечисленные преступления. Смягчающие обстоятельства можно не упоминать, ибо таковых не имеется.
Секретарь почесал нос кончиком пера.
– Многие могут решить, – начал он, – что наиболее злостным преступлением является кража, и это так. Но оскорбление полиции карается гораздо строже, и это правильно. Допустим, за воровство будет начислено двенадцать месяцев, это не очень много; за нарушение правил дорожного движения добавим ещё три года, это не слишком строго; и пятнадцать лет за оскорбления, нанесённые полицейским при исполнении ими своих обязанностей, – чудовищные оскорбления, даже если поверить одной десятой того, что мы слышали от свидетелей. А так как я лично никогда не верю более чем одной десятой услышанного, то, просуммировав должным образом, мы получаем девятнадцать лет…
– Замечательно! – перебил председатель.
– …которые легко округляются до двадцати, в результате чего и получается как раз то, что надо.
– Великолепно! – воскликнул председатель. – Подсудимый, встаньте! На этот раз вы получите двадцать лет, но имейте в виду, что в следующий раз, в чём бы вы ни провинились перед законом, ни на какое снисхождение не надейтесь.
Тотчас неумолимая стража набросилась на бедного Жаба и, невзирая на отчаянные вопли протеста, его заковали в кандалы и поволокли из зала суда.
Через рыночную площадь, где легкомысленные обыватели, готовые помочь тем, кого ловят, но беспощадные к тем, кого поймали, забросали его насмешками, издёвками и гнильём; мимо улюлюкавших школьников, чьи ангельские мордашки засветились от радости при виде взрослого джентльмена, которого «Смотрите, смотрите! Сцапали!»; на гулкий подъёмный мост, под острыми пиками поднятой решётки, под тяжкие своды каменного замка, древние башни которого вонзались в серое небо; мимо часовых, кашлявших с угрожающим сарказмом, ибо только так могли они, находясь на посту, выразить отвращение и ненависть к преступлению; мимо ухмылявшейся солдатни, в тесных караульнях проводившей время между дежурствами; вверх по стёртым ступеням винтовых лестниц, мимо закованных в латы рыцарей, бросавших грозные взгляды из-под забрала; по переходам и галереям, где свирепые псы рвались с привязи и когтили воздух в усилии дотянуться до него; мимо замшелых стражников, которые, прислонив алебарды к стене, зевали над кружками чёрного эля; дальше, дальше, мимо камеры пыток, мимо выхода на эшафот – и, наконец, перевели дух у входа в мрачный каземат в самой глубине крепости. Там, покручивая на пальце связку огромных ключей, сидел старик надзиратель.
– Кр-ровь Господня! – прорычал сержант полиции, сняв шлем и отирая пот со лба. – Очнись от дрём, вояка! Мною доставлен к тебе сей скверный Жаб, злодей лукавый и строптивый. Наблюдай же, и стереги его неусыпно, и знай, старик, что ты за него головой отвечаешь. А не сумеешь обуздать его – то горе твоим сединам и провалиться вам обоим в Тьму Преисподнюю!
Тюремщик угрюмо кивнул и старческой иссохшей рукой взял узника за плечо. Заскрежетал в замке ржавый ключ, и бедный несчастный Жаб оказался ввергнут в самую мрачную камеру самой неприступной тюрьмы, сооружённой много веков назад в самом сердце доброй старой Англии.
7. Свирель на рассвете
В прибрежных кустах насвистывала пеночка. Солнце село, но небо ещё льнуло к западу, играя снопами лучей, которые померкший день бросал через грань заката. Запёкшаяся корка сухой жары таяла и растворялась при лёгком прикосновении прохладных пальцев ночи. Не в силах отдышаться после жгучего дня, Крот лёг на лавку и стал ждать приятеля. Он провёл день у реки, а Крыс с самого утра ушёл к Выдру. Когда Крот вернулся, дом был пуст и тёмен. Крыс, видимо, засиделся у старого друга. Было ещё слишком жарко, чтобы влезать в нору. Крот растянулся на свежей охапке сена, заново перебрал в памяти события дня и пришёл к выводу, что день не зря прожит. Вскоре из густой травы послышались лёгкие шаги Крыса.
– О сладостная прохлада, – устремив на реку рассеянный взгляд, сказал Крыс, умолк и задумался.
Немного погодя Крот спросил:
– Остался у них ужинать?
– Пришлось, – сказал Крыс. – Они и слышать не хотели, чтоб я ушёл. Ты ведь знаешь их доброту. Всё время старались занять меня, а я всё время чувствовал себя лишним. На самом деле им было не до меня, хоть они этого и не показывали. Знаешь, Крот, боюсь, что там дело плохо. Маленький Портли опять исчез, а ты знаешь, как его родители любят.
– Опять исчез малыш? – переспросил Крот. – Ну и пусть, что здесь такого страшного? Он же всегда то убегает, то пропадает, то появляется, с ним вечно хлопот полон рот, но ни разу ничего серьёзного не случилось. Здесь его все знают и любят, как, впрочем, и самого Выдра. Наверняка его кто-нибудь найдёт и доставит домой в целости и сохранности. И мы с тобой сколько раз на него натыкались вдали от дома, весёлого и всегда занятого своим делом!
– Так-то оно так, – хмуро отвечал Крыс, – но на этот раз всё серьёзнее. Его нет уже несколько дней, родители обыскали всё, что могли, но не нашли ни следа, всех расспросили, и никто ничего не знает. Выдр взволнован по-настоящему. Из его слов я понял, что Портли ещё не научился плавать как следует. Река сейчас полноводна, а здесь неподалёку плотина, и это место всегда притягивало малыша. Не говоря уже про ловушки, капканы… Ну, ты понимаешь, Выдр не станет поднимать панику по пустякам. Когда я уходил, он вышел вместе со мной, сказал, что хочет глотнуть воздуха и размять ноги, но я-то видел, что ему не по себе, и по дороге всё у него выспросил. Хочет просидеть ночь у переправы. Знаешь, где была переправа, пока мост не построили?
– Знаю, конечно. Но почему именно там?
– Он помнит, что у каменистого мыса он учил Портли плавать, потом ловить рыбу. Малыш поймал свою первую рыбку именно там – и так гордился! Это его любимое место, и Выдр думает, что когда он вернётся оттуда, где он сейчас (если вообще он сейчас где-нибудь есть, бедняжка!), так он, может быть, туда придёт или, проходя мимо, задержится поиграть. Выдр там все ночи просиживает, на всякий случай, понимаешь – просто на всякий случай!
Они помолчали, думая оба об одном: как одинокий зверёк грустно свернулся у переправы, чтобы просидеть там всю ночь напролёт – на всякий случай. Потом Крыс сказал:
– Пожалуй, пора укладываться. – Сказал и не двинулся с места.
– Послушай, Крыс, – заговорил Крот, – я просто не могу: как это – укладываться, заснуть и ничего для Выдра не сделать, пусть мы даже ничего не можем сделать особенного?! Возьмём сейчас лодку и поплывём вверх по реке. Через какой-нибудь час выйдет луна, и мы ещё раз всё обшарим – всё лучше, чем спать и… и ничего не делать.
– Я сам думал об этом, – кивнул Крыс. – Не та нынче ночь, чтобы спать ложиться. Да и рассвет недалёк уже, можно будет узнать у птиц свежие новости.
Они взяли лодку. Крыс грёб, Крот осторожно правил. Осторожность требовалась всё время, потому что тени от кустов и деревьев, падая на воду, начинали казаться чем-то столь же плотным и неподатливым, как сами берега. Только узкая дорожка вдоль стрежня отражала в небо слабое ночное свечение. Тёмная, казавшаяся пустынной ночь была полна голосов, шуршания и шорохов, ясно говоривших, что маленькие полуночные обитатели реки не спят, заняты своими делами и угомонятся только с рассветом. Голоса и звуки реки тоже были слышны отчётливее, чем днём, её бульканье и всплески раздавались неожиданно рядом, и то и дело зверьки оборачивались на оклики чистых отчётливых голосов.
Линия горизонта, ясно различимая на фоне неба, вдруг начала фосфоресцировать. Серебряное сияние становилось всё ярче, ярче, и наконец медленно и величаво над краем земли всплыла луна, прошла сквозь туманы и выкатилась целиком. Тотчас им вновь открылись широкие луга, тихие ночные сады и сама река во всей своей ширине, от одного берега до другого. Всё было как на ладони, нигде не осталось ничего страшного или таинственного, везде было разлито почти дневное сияние – но только почти. Всё преобразилось. Все старые знакомцы появились в новых обличьях, как будто успели незаметно переодеться и теперь ждали со смущённой улыбкой, узнают их или нет.
Привязав лодку к плакучей иве, друзья вышли в царство серебряной тишины и терпеливо и тщательно осмотрели заборы, дупла, ручьи, каналы, сухие руслица. Потом пересекли реку, проделали то же самое чуть выше по течению, а луна делала всё, чтобы им помочь, хотя и была далеко от них, невозмутимая в светлом безоблачном небе.
Когда её время истекло, она задумчиво склонилась к земле и покинула их, и снова поля и реку покрыла тайна.
Наконец постепенно, медленно означилась близкая перемена. Горизонт просветлел, из тьмы выступили берега и деревья, но на этот раз они изменялись на глазах: покров тайны спадал с них. Засвистела птица и смолкла. Лёгкий ветер зашуршал в тростниках. Крыс пересел на корму. Крот взял вёсла и, вглядываясь в берега, мягко грёб против течения. Внезапно Крыс выпрямился и напряжённо прислушался. Крот вопросительно посмотрел на него.
– И всё?! – вздохнул Крыс, откидываясь на скамье. – Как мало! Лучше бы уж совсем не слышать тех звуков. Как они прекрасны, необычны, и, знаешь, от них мне тоскливо до боли, но нет в мире ничего лучше, чем слышать их. А, вот опять! – вскричал он, снова настораживаясь.
Заворожённый, он замолчал надолго.
– Опять они стихают, я больше не слышу их. Ах, Крот! Какое счастье! Веселье, радость и тонкий, светлый напев далёкой свирели. Я и не знал, что такая музыка на свете есть! А властный призыв в ней ещё сильнее, чем красота. Греби, Крот, греби: для нас эта музыка, к нам обращён этот зов.
Удивлённый Крот грёб сильнее.
– Я ничего не слышу, – сказал он, – только ветер шуршит в тростниках, в лозняке да в осоке.
Крыс не слышал и не отвечал. Он был весь во власти неведомой силы. Его очарованная душа с готовностью отзывалась на каждое движение этой силы, каждый призыв её; беспомощным, но счастливым младенцем лежал он в чьих-то крепких объятиях.
Молча и сильно Крот грёб вперёд. Скоро они доплыли туда, где река разветвлялась, образуя одним рукавом тихую стоячую заводь. Лёгким движением головы Крыс велел другу править туда. Он уже давно выпустил руль, предоставив Кроту самому управляться с лодкой. Ещё не проснувшийся свет усиливался. Стали различимы оттенки цветов, льнувших к речному зеркалу.
– Вот – ближе, слышнее! – радостно воскликнул Крыс. – Теперь-то и ты услышишь… Ага, я же говорил!
Неудержимый распев мелодии подхватил Крота, овладел им, он безмолвно выпустил вёсла, увидел, как из глаз Крыса льются слёзы, наклонил голову и – понял. Долго они сидели, не двигаясь и не замечая прикосновений дербенника, окаймлявшего тихие берега. Потом сквозь чистые звуки распева Крот услышал властный призыв и безвольно склонился к вёслам. А свет нарастал и нарастал, но ни одна птица не пела перед рассветом. В безмолвии раздавались переливы чудесной музыки.
Прибрежные луга были в то утро небывало свежи и зелены. Скользя вперёд, они думали, что никогда ещё не казался им шиповник таким ярким, кипрей таким буйным, запах луговых трав таким сильным и пряным. Когда же впереди зарокотал голос водопада, то они поняли, что конец путешествия близок и цель близка.
Широкий полукруг зелёной воды рушился пенными искрами, расходился струями пены, водоворотами возмущая тихую гладь, ровным торжественным рокотом заглушая другие звуки. Прямо у водопада, как бы в объятиях плотины, лежал остров, маленький островок, окаймлённый плакучими ивами, берёзами и тополями. Неброский, скромный, он бережно укрывался зелёною пеленою от посторонних взоров, ожидая, когда придёт назначенный час и в этот час придут те, кто зван и избран.
Медленно, но и без колебаний, в предчувствии чего-то важного и значительного, они вышли на берег и через цветы и душистые травы подошли к ровной лужайке, лежавшей за порослью одичавшей вишни и ежевики.
– Так вот где кроется тайна моих грёз, вот о чём пела мне музыка, – словно бы в трансе, шептал Крыс. – Здесь, здесь и нигде больше, может быть, Он придёт к нам!
Внезапно Крот ощутил, что его переполняет благоговение перед Кем-то. Не паника, не панический ужас, нет, он был умиротворён, покоен и счастлив, но в то же время скован и покорён царственной Чьей-то близостью – совсем, совсем рядом. С трудом повернувшись, он увидел, что Крыс так же склонил голову, как и он, и так же, как он, не в силах распрямить спину и сделать хотя бы шаг. Его била крупная дрожь, ноги приросли к земле. А птицы в ветвях молчали, а светлое сияние вокруг росло, и крепло, и ширилось.
Может быть, он так и не посмел бы поднять глаза, но ободряющий зов уже умолкшей свирели казался теперь ещё более властным и неодолимым. Он был не в силах сопротивляться – пусть даже сама смерть караулила тот момент, когда он дерзко взглянет на то, чего смертному видеть не дóлжно. Медленно поднял он голову, и там, в невероятной чистоте близкого рассвета, среди буйства цветов и красок живой природы, он встретил взгляд Хранителя и Друга и разом оглядел и охватил блестящие, круто загнутые назад рожки, крючковатый нос, весёлые глаза и ласковую улыбку, которая приподняла углы губ, раздвинув курчавую бороду. Сильные мускулистые руки был скрещены на груди, гибкие пальцы ещё держали отнятую от губ свирель, мохнатые ноги легко и свободно лежали на траве, а возле копыт свернулся клубочком и крепко спал маленький пушистый выдрёнок. Всё это, как живую картину, увидел Крот на фоне утреннего неба. Увидел – и продолжал жить, и, осознав это, удивился.
– Крыс, – выдохнул он, не переставая дрожать, – Крыс! Ты боишься?
– Боюсь? – отозвался тот. – Кого – Его? Нет, нет… Но знаешь ли, Крот, – боюсь!
Друзья снова склонили головы, припали к земле и замерли неподвижно.
Внезапно и торжественно над горизонтом показался золотой край солнца. Первые лучи пронеслись над заливными лугами и, полыхнув зверькам прямо в глаза, ослепили их. Когда они пришли в себя, видение исчезло. Воздух звенел птичьими голосами, певшими хвалу рассвету.
Друзья молча смотрели друг на друга. Тоскливое отчаяние росло в них вместе с пониманием того, что видели они и что потеряли. Но лёгкий ветерок взлетел с воды по откосу, разворошил серебристую листву тополей, с шиповника стряхнул росу, и когда коснулся их шёрстки, то вместе с ним пришло моментальное забвение. Лучший дар, которым добрый полубог награждает тех, кому он явился, – забвение, ибо иначе воспоминание будет расти, заполнит всю душу и не оставит в ней места для света и радости, и только забвение может вернуть их к прежней счастливой жизни.
Крыс недоумённо оглядывался по сторонам. Крот протёр глаза и в упор взглянул на него:
– Прости, ты что-нибудь говорил мне, Крыс?
– Нет-нет, я только сказал, что здесь очень подходящее место и что здесь мы, может быть, его и найдём. А вот же он, тут как тут!
И Крыс с восторженным возгласом побежал к ещё дремлющему Портли.
Но погружённый в раздумье Крот застыл на месте. Так, пробудившись от волшебного сновидения, мы силимся вернуться туда, но уловить ничего не можем, кроме смутного ощущения счастья, такого счастья!.. Но и оно уходит, уступая место холодной действительности, и не дано нам повторить то, о чём мы не смогли даже вспомнить.
Крот постоял, покачал головой, горько вздохнул и подошёл к Крысу. Портли проснулся с весёлым писком, а увидев друзей своего отца, которые так часто и весело играли с ним, завизжал от радости. Но тут же его мордочка вытянулась, и, нетерпеливо подвывая, он стал бегать по кругу, ища что-то. Портли бегал и бегал по всему острову, пристально и напряжённо всматриваясь, принюхиваясь и не находя чего-то очень и очень нужного, и наконец сел и безутешно расплакался. Крот подбежал, чтобы успокоить его, но Крыс, стоя поодаль, никак не мог оторвать глаз от странных отпечатков чьих-то копыт на траве.
– Здесь кто-то… большой… побывал, – медленно и задумчиво молвил он и остался стоять, пытаясь понять что-то, не понимая сам – что.
– Пойдём, Крыс! – окликнул его Крот. – Вспомни, что бедный Выдр так и сидит у переправы!
Портли скоро утешился. Ему пообещали покататься по реке в большой лодке мистера Крыса. Друзья снесли его в лодку, устроили понадёжней и взяли вёсла. Солнце заливало их потоками жаркого света, птицы распевали вовсю, а цветы улыбчиво кивали им с крутых берегов, но были как будто менее пышными и яркими, чем те, что они видели где-то совсем недавно, но где?..