- -
- 100%
- +
На второй день после инцидента ребята сцепились с Тылкиным по какому-то поводу. Тылкин в пылу гнева назвал их предателями, пресмыкателями. На то было веское основание. Своим старанием лучше работать на помещицу эти люди вызывали у нас озлобление. Особенно усердствовали мордвин и сибиряк Русаков. На сей раз драки не получилось – помешало появление конвоира.
На третий день по дороге к месту работы конвоир повернулся ко мне и спросил: «Du bist Jude?» («Ты еврей?») Я ответил: «Nein» («Нет») «Alle Kriegsgefangenen sagen: du bist Jude» («Все военнопленные говорят, что ты еврей») – сказал конвоир. «Du und Tilkin arbeiten schlecht» («Ты и Тылкин плохо работаете») – заключил конвоир. А потом добавил, что помещица решила отправить нас обратно в лагерь. Я понял, что пленные нажаловались помещице и, видимо, настроили её против нас.
Хозяйке было лет 35, среднего роста, белолицая, худощавая, но статная. Одевалась элегантно. Обычно она появлялась утром в крепдешиновых брючках и тёмно-синей кофточке особого покроя по французской моде, давала хофмейстеру задание, с нами не разговаривала и особо не придиралась. Хофмейстеру было лет 70, очень высокий, худощавый, немного сутулый. Маленькие серые глаза, острый нос, маленькая голова и узкий лоб, на голове немного волос каштанового цвета, ноги длинные. Он допускал некоторые причуды. Например, в присутствии нас и немецких девушек оправлялся по-лёгкому. Странности были и у конвоира. Однажды в присутствии нас и немецких девушек он вытащил член и показал немецким девушкам в ответ на слова, что якобы он сохнет без жены. И это так называемая немецкая культура.
Хофмейстер передвигался медленно. Всё его поведение показывало, что ему не до работы, лишь война заставила его здесь управлять помещичьим хозяйством. Правда, эта работа не так уж и трудна, ведь сам он ничего не делал, только давал задания нам и немецким рабочим и следил, как мы работаем, а чаще всего куда-то уходил. Чувствовалось, что нам он сочувствовал. Поэтому идея отправить нас в лагерь исходила не от него.
Узнав о нашей отправке в лагерь, мы, конечно, сникли. Как ни тяжело было работать на помещицу, а всё-таки это не лагерь. Ну что ж, ничего не поделаешь: узнав про наше отношение к работе, к войне и фашизму помещица заявила куда следует. Действительно, на второй день нас отправили в лагерь Хаммерштайн.
Честно говоря, мне стало не по себе и даже страшновато. Вспомнились избиения, издевательства, страшный голод, горы трупов, как ел траву и угольные брикеты. После них у меня был запор, и в течение 17 суток я не мог сходить в туалет. В последние три-четыре дня уже ничего не ел, живот вздулся, мог случиться заворот кишок. На нас никто внимания не обращал, помощи ждать неоткуда, к врачам не пускали. На моё счастье, я с кем-то поделился своей бедой. Он за три пайки хлеба принес мне мыльный раствор. А где он достал мыло – ума не приложу. Я выпил три кружки, но испражняться не мог, чуть концы не отдал. Тогда я решил засунуть в прямую кишку палку и ковырять. Долго мучился, но, наконец, всё-таки избавился от многодневных скоплений. Это было ужасно, я потерял много крови, но оказался на «двенадцатом небе».
И вот мы вновь в Хаммерштайне. Сперва нас поместили в блок, где не было бараков. К нашему счастью, там оказалась яма, напоминавшая блиндаж. Нас было человек семь. Мы зарылись в эту яму и, прижавшись друг к другу, заснули. Только стало рассветать, слышим из соседнего блока крик, шум, гортанную ругань немцев и полицаев, громкий лай собак. Через несколько минут солдаты и офицеры с собаками ворвались в наш блок. Мы инстинктивно выскочили из своего подземелья. Несколько бульдогов и овчарок набросились на нас. Двух пленных запороли до смерти, остальных собаки неплохо покусали. Меня овчарка схватила за ногу. Я кулаком ударил её по голове, она раскрыла пасть, я кулак засунул в пасть. В этот момент офицер резиновой плёткой несколько раз ударил меня по голове, и собака за это время успела меня покусать. Побитые и окровавленные в сопровождении немцев, собак и полицаев, мы отправились в другой барак. Там мы посыпали раны пеплом и кое-как перевязали. После выздоровления меня вместе с другими пленными из Хаммерштайна отправили в город Хемер в Западной Германии.
Хемер – тоже большой лагерь, конечно, не такой, как Хаммерштайн, но многотысячный. Он являлся пересылочным пунктом. Отсюда в разные стороны, и больше всего в Дуйсбург, отправляли пленных на работы, в основном на шахты. В Хемере царили те же порядки, что и в Хаммерштайне.
Дуйсбург. Шахта Беккеверт
В Хемере сформировали команду из 600 человек, куда попал и я, и отправили в Дуйсбург, на шахту Беккеверт. Мы ещё до приезда туда слышали, что на шахте большая смертность: хорошо, если из 500-600 человек 3-5 человек останутся в живых. Бывало, умирали все до единого. Поездка в товарняке взаперти и без еды была тяжёлой и изнурительной. Некоторые «отдали концы», не доехав до места назначения.
В Дуйсбурге встретили нас, как обычно, плётками. Шахтёрский рабочий лагерь, огороженный колючей проволокой, оказался сравнительно небольшим с бараками для пленных и бомбоубежищем.
Комендант лагеря, толстый, похожий на борова фельдфебель лет 40-45, систематически сам и через полицаев издевался над пленными. В распоряжении этого ярого и жестокого нациста были немецкие солдаты и полицаи из русских. Жили мы в деревянных бараках с нарами. Спали в одежде.
Утром, в 3 часа, нас поднимали на построение и поверку. В 4 часа давали баланду из брюквы с крахмалом, 100-150 граммов хлеба с зерном и опилками, 10 граммов сахара, 10 граммов маргарина и флягу крепкого чёрного кофе. В 5 часов мы отправлялись на шахту. И всё это сопровождалось издевательствами, избиением. Иногда, как вспомню этот период, так по телу пробегает дрожь, и волосы становятся дыбом.
В 3 часа, когда ещё самый сладкий сон, врываются в барак человек 20 солдат и полицаев, и начинают избивать пленных – кто прикладом, кто плёткой, кто палкой, кто кулаками, причём всё это сопровождалось матом, диким криком и руганью. Этот крик наводил на нас неописуемый ужас, потому что внезапно прерывался самый сладкий и короткий сон. Это называлось подъёмом на работу.
Шли мы на шахту сонные, в деревянных колодках, медленно, понурив головы, хотя конвоиры подгоняли: «Los, los, schnell, schnell» («Ну давай же, быстрее, быстрее») Многим доставались и резиновые плётки.
На шахте мы переодевались, получали шахтёрскую лампу и в 6 часов утра спускались в забой. Шахта состояла из четырёх зон. Я работал в третьей зоне. Спускались на лифте, который назывался клетью.
Сперва я работал на поверхности, так как был очень слаб. Таскал кирпичи, доски, штемпеля, был и на других работах. А потом надзиратель-поляк дал мне несколько плетей по спине и голове и загнал под землю. В сопровождении одного немца меня на лифте спустили в третью зону.
До этого я никогда на шахте, тем более в забое, не был. В штреке темно, горит только моя шахтёрская лампа да лампа немца. Идём по штреку. Немец крикнул: «Halt!» («Стой!») Остановились. Через несколько минут прибыл подземный поезд, состоящий из «кукушки» и нескольких маленьких вагонеток. Мы сели и проехали примерно километра два-три. Остановка. Повернули налево. Немец кричит: «Los, vorwärts!» («Ну давай, иди вперёд!») Я смотрю вокруг и не пойму, куда мне идти – везде темно. Он схватил меня за голову, пригнул к земле и ногой пнул в мягкое место. Голова моя уткнулась в какую-то дыру диаметром в 45-60 сантиметров. Там было темно, но вдали брезжил тусклый свет. Немец кричит: «Лезь! Вперёд!» Я с трудом пролез через эту дыру. Встал на ноги, но голова закружилась, и я упал. Трудно дышать – плотной завесой стояла угольная пыль. Я сделал несколько глотков чёрного кофе.
Через несколько минут немец дал мне лопату, чтобы я бросал уголь на транспортёр. Конечно, с непривычки кидать уголь лопатой трудно, а тут ещё пыль да слабость. Через час я свалился. А потом опять начал бросать. Кое-как дотянул до четырёх часов дня, после чего мы поднялись на поверхность. Сдали шахтёрские лампы, помылись, надели лагерную одежду, колодки и строем под конвоем поплелись до лагеря. В шесть часов вечера опять поверка, после этого баланда. В семь часов вечера бараки закрывают, и мы валимся на нары спать.
Только глаза закрыли, и пришел сладкий сон, как врываются солдаты и полицаи с дикими криками и начинают выгонять из бараков пленных, при этом хорошо «угощают» плётками, прикладами, а иногда натравливают собак. Что случилось? Оказывается, воздушная тревога: англичане и американцы бомбят город. Мы идём в бункер, то есть в бомбоубежище, хотя шансов спастись мало: если по-настоящему будут бомбить, не миновать гибели. В бункере сидим 30 минут, час, иногда два часа. После сирены «Отбой!» Нас опять гнали назад прикладами, плётками, кулаками, собаками. За ночь такая процедура повторялась два-три раза. Поэтому спать приходилось очень мало, три-четыре часа в сутки, а иногда вообще не удавалось поспать, особенно в 1944-1945 годах, когда бомбардировки со стороны союзников участились.
Однажды мы несколько раз бегали из бараков в бункер. Ну, думаем, наши мучения кончились, и легли спать. Только заснули, как услышали сирену. Ещё не все успели выбежать из бараков, как американцы начали сбрасывать бомбы. Бомбы угодили на лагерь и бункер. В это время я находился в убежище. Бункер завалило. Все живые быстро выбрались из бункера. С большим трудом выкарабкался и я. Со всех сторон крики, шум, стоны, гул.
Когда вылез наружу, увидел невдалеке огромное зарево: горел лагерь, горели магазин и столовая. Очень хорошо видно было, как горели хлеб, колбаса, сыр, маргарин, масло и другие продукты. Многие оставшиеся в живых пленные инстинктивно рванулись туда: ведь всё равно пропадает добро, так лучше взять себе поесть. Я тоже сделал несколько шагов, но также инстинктивно остановился, и это меня спасло. Немецкие солдаты дали автоматные очереди и уложили всех пленных, добравшихся до продуктов. Это было в два часа ночи.
Через несколько дней мне дали отбойный молоток, и я стал добывать уголь. Норма высокая – за смену 20 тонн. С плохим питанием и подорванным здоровьем работа для меня была непосильной. К этому прибавилась ещё одна беда. Один пресмыкатель-предатель, бывший советский шахтёр, раньше работавший в Донбассе, решил показать гитлеровцам свое усердие, захотел прославиться и отличиться. Пришёл в шахтоуправление и сказал руководителям, что угля можно добывать в два раза больше – не 20 тонн, а 40, если немного иначе организовать работу, то есть применить стахановский метод.
Немцы назначили его бригадиром. И вот новоявленный начальник начал «руководить», выжимая все соки у пленных. В этом ему помогали немцы, особенно штейгер (ребята называли его подземным полицаем). Бригадир орал на пленных, подгонял их, заставлял оставаться после смены, чтобы выполнить норму. А если кто-то не справлялся с нормой, он доносил об этом начальству. И тогда начиналась экзекуция. Благо, вскоре этого бригадира задавило клетью. Пленные гибли, как мухи, от недоедания, тяжёлой работы, издевательств и избиений. Бывало, людей избивали до смерти, бросали на транспортёр, и вместе с углём уже мёртвый пленный попадал на-гора. Особенно часто так делали на пятнадцатом участке – участке смерти, как его называли пленные.
Как-то раз в лаве, где я работал, крепильщики замешкались с креплением, и произошёл обвал. Некоторые погибли, я получил несколько ушибов, но остался жив. Меня перевели в другую лаву. Здесь уже стоя, нельзя было работать, так как высота была 35-40 сантиметров, поэтому мы работали, лёжа на животе. Здесь тоже погибло немало ребят.
Не помню, по какой причине меня перевели в штрек регулировщиком транспортёра. Пожалуй, легче этой работы и не было. В мою обязанность входило следить за транспортёром, чтобы не получилось затора. В этом случае я должен остановить мотор, ликвидировать затор и опять запустить транспортёр. Сижу себе в сторонке и наблюдаю за транспортёром. Кругом тишина. От монотонного движения транспортёра глаза закрываются, и я засыпаю. Хорошо, если рядом нет немца. А если он появится, то неминуемо разразится буйством: «Verdammt, was machst du!» («Будь проклят, что ты делаешь?») И я получу очередной удар по голове.
Однажды подошли ко мне ребята и попросили, чтобы я остановил банд, то есть транспортёр. «Ну, как же я его остановлю, ведь штайгер меня убьёт», − отвечаю им. «Но мы не в силах работать, на ногах стоять не можем и голодные», − умоляюще продолжают они. Конечно, мне было жаль их, но жаль и себя. И всё-таки я рискнул. Остановил банд, взял перочинный нож и перерезал банд поперёк. Через несколько минут пришёл штайгер, поколотил меня как следует, послал в мой адрес много проклятий, но оставил в живых.
На следующий день меня перевели на другую работу – грузить штемпеля на транспортёр. Штемпеля были деревянные и металлические. Меня прикрепили помощником к одному чокнутому немцу, бывшему музыканту эстрадного оркестра, лет 22-25, высокого роста, шатену с носом картошкой, голубыми глазами и неуравновешенным характером. То он относился ко мне приветливо и снисходительно, то орал, как дикий зверь. Однажды он меня чуть не задушил за то, что я неправильно сложил штемпеля. Он схватил меня за горло обеими руками, давил и кричал благим матом. Я правой рукой кулаком дал ему в живот, и он меня отпустил. Тогда я был потрясён и потом часто задавал себе вопрос: почему немец меня не убил, ведь за убийство пленных немцев не наказывали.
Через несколько дней этого недотёпу отправили на фронт, и я остался работать один. С одной стороны, было очень тяжело: не так-то просто на голодный желудок кидать штемпеля, особенно железные, которые весили по 35-50 кг каждый. Но всё же мне повезло. Дело в том, что штемпеля с поверхности спускали на лифте. А лифтом управлял немец из Австрии. Кабина, откуда он управлял, стояла во 2-й зоне.
После оккупации Австрии то ли принудительно, то ли добровольно этот немец оказался в Германии на шахте Беккеверт. Во время кратковременных перерывов, когда не было штемпелей, я по длинной металлической лестнице поднимался к нему в кабину. Так я с ним познакомился. С первой встречи я ему понравился, и он стал мне сочувствовать.
Каждый день в 12 часов слышу его доброжелательный отеческий голос: «Wladislawus, (австриец всегда так меня называл) kom hier!» («Владиславус, иди сюда!») По длинной лестнице я поднимался к нему наверх. Он встречал меня всегда приветливо, с улыбкой. Сперва спрашивал, как моё здоровье, как работается, а потом доставал из портфеля бутерброды, один давал мне, а другой съедал сам. Бутерброд состоял из двух ломтиков (скибочек) хлеба, а между ними маленькие кусочки колбасы или мяса, иногда просто тонкий слой маргарина. Если бы не он, я бы не выжил.
Этот немец меня уважал, а за что, сам не знаю. Очень часто говорил мне: «Владиславус, вот скоро кончится война, я свою дочь выдам замуж за тебя, она красивая, тебе понравится». В то время думать об этом было смешно и нереально. Но две противоречивые мысли часто возникали в голове. Одна мысль твердила: «А вдруг я останусь в живых – почему я должен умереть?» А другая говорила: «А почему мне должно повезти, когда сотни тысяч погибли и гибнут? Ведь здесь хуже, чем на фронте – каждый день, каждый час жизнь висит на волоске».
Работа была очень тяжёлая, редко выпадало несколько минут для передышки. Иногда ко мне заходил один немец. Пожалуй, это был единственный человек из всех встречавшихся мне немцев, который действительно и сознательно был противником нацизма и убеждён в правоте советского народа, в победе его над фашизмом и гитлеризмом.
Если память не изменяет, его звали Карлом. Он добывал в забое уголь отбойным молотком. На вид лет 45-50, среднего роста, худощавый, волосы каштановые с проседью. Он вызывал симпатию к себе. По его словам, в 1914 году он пошёл на фронт защищать чьи-то интересы, а чьи – он толком тогда не понимал. Попал в плен к русским. В 1920 году побывал на приёме у В.И. Ленина. С большой любовью рассказывал о Ленине, Сталине, Тельмане, советском народе и твёрдо верил, что вот-вот придёт крах германскому фашизму.
Однажды он пришёл ко мне и, как обычно, осведомился о моём здоровье, о работе. Мне приятно было разговаривать с ним, он морально поддерживал меня. Только он начал рассказывать о положении на фронтах, как вдали показался свет штейгерского фонарика. Мы уже знали, что это особый фонарь, он излучал сильный свет, по которому даже на большом расстоянии мы узнавали штейгера. Его боялись все: и пленные, и немцы, потому что он выполнял обязанности не только мастера и техника, но и подземного полицая. Увидев яркий свет, я крикнул: «Штейгер!» Мой собеседник Карл вздрогнул, повернулся на свет и словно безумный схватил топор и начал колотить по штемпелю. К этому времени штайгер подошёл близко и, увидев действия Карла, начал кричать: «Was machst du? Du bist dum!» («Что ты делаешь? Ты тупица!») Штейгер был прав. Только сумасшедший человек мог так делать. Ведь штемпель поставлен для крепления, чтобы потолок не обвалился. Конечно, Карл совсем не дурак. Но почему же он так поступил? Потому что у немцев не принято во время работы отвлекаться, отдыхать, курить и так далее. Нельзя терять ни минуты, хоть умри! А мы с Карлом, бросив работу, сошлись, чтобы побеседовать. Поэтому, увидев штейгера, Карл решил показать, что он усердно трудится (лишь бы что-то делать, но не стоять). Досталось от штейгера нам обоим.
Месяца через два меня перевели на 15-й участок – участок смерти. Я уже упомянул, что об этом участке говорили товарищи, а теперь сам туда попал.
В первый день, когда я пришёл на 15-й участок, мне приказали погрузить на транспортёр уголь, лежавший по обе стороны от колеи на расстоянии 100 метров. К концу рабочего дня пришёл штейгер-зверь. Он посмотрел на мою работу, зрачки его расширились от гнева. Кулаком ударил меня в правый висок, а левым виском я упал на ролик транспортёра. С виска стала сочиться кровь. Уходя, штейгер сказал, чтобы завтра весь уголь был подобран и погружен. Задание, конечно, невыполнимое. Чтобы погрузить весь уголь, лежащий по обе стороны транспортёра, даже здоровому человеку потребовалось бы не менее недели.
На второй день штейгер сказал, что я сделал очень мало, что меня не за что кормить и надо уничтожить. Он пригрозил, что если завтра весь уголь не будет погружен на транспортёр, то я буду избит до смерти. И он не шутил. В подтверждение своих слов он снова со злостью сильно ударил меня в правый висок, я опять упал левым виском на ролик транспортёра. Удар на сей раз был таким сильным, что я потерял сознание.
Штейгер ушёл, а я лежал до тех пор, пока не пришёл в себя. Вернувшись в лагерь после смены, я сразу же пошел в санчасть к фельдшеру Васе и попросил: «Пожалуйста, освободите меня от работы, хотя бы временно. Моё положение безвыходно». И объяснил, в чём дело. Фельдшер ответил: «Ты вполне здоров и завтра обязан выйти на работу». Я взмолился: «Поймите, если я завтра выйду на работу, штейгер меня убьёт».
Вася больше не стал со мной разговаривать и вытолкал из санчасти. Несолоно хлебавши, я пришёл в барак и не находил себе места. Ясно себе представил, что завтра с работы живым не вернусь. Что делать? С кем поделиться? Кто сможет мне помочь? Решил обратиться к полицаю Сидору, хотя прекрасно знал, что полицай есть полицай, от него хорошего нечего ждать. А что делать – положение безвыходное, может, что и получится. Сидору было лет 22-25, среднего роста, широкоплечий, черноволосый, белолицый и с голубыми глазами. Парень имел среднее образование, развитой, с широким кругозором, говорил грамотно. Одним словом, симпатичный, привлекательный, но полицай. Он не раз стегал меня резиновой плёткой. Правда, были полицаи и похуже.
Подхожу к нему: «Сидор, если у вас ещё осталась капля человечности, помогите, пожалуйста». «В чём дело?» – спросил он. Я рассказал, как фельдшер отказался мне дать освобождение от работы и вытолкал из санчасти. Пошли мы вдвоём к Васе. Вася отличался, во-первых, чёрствостью, а во-вторых, преданностью немцам. Он был готов на всё, лишь бы спасти свою шкуру. Вася сперва не поддавался на уговоры Сидора и не соглашался оставить меня в санчасти, но потом всё-таки сдался.
Кроме фельдшерского пункта для больных отвели отдельный барак. Туда меня и направили.
Около девяти часов вечера началась воздушная тревога. Всех выгнали в бомбоубежище. Я остался в бараке. Вошёл полицай Сидор и закричал: «А ты почему в бункер не пошёл?» Я ответил: «Хоть бы бомба упала на барак, я больше не хочу жить». Он подошёл поближе и, понизив голос, спросил, как моё здоровье. Я сказал, что здоровье «отличное», и что если бы меня сейчас убило бомбой, то считал бы великим счастьем.
В бункер мы не пошли. Я слез с нар, мы сели рядом и разговорились. Я сказал: «Ты же молодой бывший советский человек, комсомолец. Советская власть тебе дала среднее образование, воспитала, а ты стал полицаем, издеваешься над советскими людьми, в том числе и надо мной. Как же ты будешь отчитываться перед Родиной? Родина тебе не простит. Думаешь, что мы умрём, а ты останешься в живых? Нет! Все не погибнут, свидетели будут». Он не посмел ничего возразить. То ли действительно осознал весь трагизм своего положения, то ли потому что приближались советские и союзные войска, то ли почувствовал угрызения совести.
Я очень кратко передал содержание нашей беседы, на самом деле мы сидели с ним очень долго, почти до двух часов ночи. Читатель может не поверить, как полицай после моих слов меня не ударил. Я сам удивляюсь – почему? Ведь было время, когда он бил меня за пустяки, хотя бы, когда я картофелину в печке пёк, или просил добавки баланды, или колодка треснула, и я просил другую. Да мало ли что было – разве сразу всё вспомнишь? Он бил, как и другие, хотя удар удару рознь.
Самым злым и жестоким полицаем был Володька. Если он будет сечь, то сразу не поднимешься. На это, видимо, тоже надо иметь талант. Вот взять хотя бы повара Васю. Он по своей жестокости и таланту избиений не уступит любому полицаю. Это я испытал на себе. Однажды во время раздачи баланды я попросил его налить погуще. Вместо этого он черпаком меня так огрел, что я долго не мог очнуться. С трудом ребята подняли меня и отвели в барак. Ещё помню, как он с Сидором проходил мимо печки, где я, сидя на корточках, пёк картофелину. Вдруг Вася как заорёт: «А кто тебе разрешил печь картошку, чёртов жид?!» и начал меня колотить и ногами, и руками, и плёткой. Случай с моим освобождением от работы, в котором принял активное участие полицай Сидор, наглядно показал, что с ним (Сидором) произошла какая-то метаморфоза. Расстались мы в ту ночь по-хорошему.
Через три дня в лагерь прибыла медицинская комиссия из немцев. Я попросился на комиссию. У меня на то были основания. Во-первых, от систематического недоедания, тяжёлой работы и издевательств я сильно ослабел, цвет лица был восковой, во-вторых, не в порядке были суставы обеих рук (ещё в детстве руки были перекручены соседским парнем, а немцы и полицаи добавили).
Вопреки моему ожиданию, меня освободили от работы и выписали в лагерь. Читателю будет трудно понять, почему я это посчитал за счастье. Ведь и в лагере не легче. Да, это верно, в лагере не мёд. Но в лагере почти не работаешь. А это что-то значит. Правда, в лагере и паёк меньше. Но мне меньше и нужно, чем другим, так как мой желудок меньше требует пищи, что, в конечном счёте, и спасло меня.