Армагеддон. Два льва
- -
- 100%
- +
– С моим бременем не стоит лишний раз взбираться на колесницу.
– С твоим бременем?! – выдохнул Джехутимесу, его прошиб пот. – Если твоя нога слаба настолько, что ты больше не можешь управлять колесницей, почему раньше мне…
Тихий и хрипловатый смех прервал его гневную тираду, охладив, подобно кадке ледяной воды.
– Господин, – вяло покачала головой наемница, – моя немощь вызвана не раной.
Сета чуть не добавила «сраной раной», но вовремя сдержалась. Жизнь при дворце давала свои плоды, и наемница почти избавилась от привычки крепко выражаться.
– Твое Величество, – тон ее стал вкрадчивым, она демонстративно положила руку на живот, при этом продолжая улыбаться. Голова немного склонилась на бок. – Она вызвана… тем самым.
Джехутимесу отступил назад. Мгновенное облегчение, что Сета не предала его, сменилось иным чувством. Непонятным. Граничавшим с диким волнением. Но определенно приятным.
– Надеюсь, – продолжала тем временем ворковать наемница, довольная произведенным впечатлением, – я заслужила прощение Его Величества?
Не сводя с Сеты глаз, в которых бушевал настоящий пожар, царевич вновь вплотную приблизился к ней. Медленно обхватил ее лицо руками. Голова шла кругом, будто от крепкого вина. Но дурман был зачаровывающе пьянящим. Джехутимесу давно перестал удивляться тому, как причудливо боги играют их судьбами.
– Твоя правда, – тихо сказал царевич, – ты заслужила мое прощение.
– Твое Величество, твои раны надо…
– Позже!
Он накрыл ее уста поцелуем. Страстным, но более нежным, нежели обычно. Сета с готовностью ответила и закрыла глаза. По этому Джехутимесу не видел огня торжества, вспыхнувшего в них.
***Воины сошлись в яростной схватке. Сандалии поднимали пыль и песок. Щиты с треском соприкасались друг с другом, а клинки пытались достать тела. Пронзали воздух, глухо ударялись о вражеские мечи. Все сражались с упорством и настойчивостью. Никто не был намерен отступать. Жаркое солнце пекло головы сквозь черные парики, а раскаленная земля жгла ноги через подошвы. Сердце каждого горело пламенем. Белые схенти, украшенные Уаджет[2] на одних, и рисунком Отца когтей[3] на других, стремительно покрывались грязью, но разум полностью отдался битве. Они предавались ею с упоением и всепоглощающим безумием.
Хатшепсут равнодушно следила за схваткой, сидя в тени большого навеса. Па-схемти и церемониальная бородка как всегда были на ней. Золотой усех и белоснежное одеяние готовы слепить взор, когда Хенемет-Амон вновь решит искупаться в лучах Ра. По левую руку от небольшого трона пристроился загорелый юноша в коротком парике и сером схенти. Он держал в руках длинное опахало, украшенное золотыми пластинами. Черные перья страуса приятно обдували кожу. Хатшепсут даже чуть прищурилась от удовольствия. Но пребывать в блаженной тени осталось недолго. Скоро ей предстоит покинуть укромный угол и выйти на свет.
Внезапно бойцы с Уаджет усилили натиск. Их напор словно удвоился, вынуждая врага отступать. Последний стал пропускать удары все чаще и чаще. Вот рухнул на песок один. Второй. Со стоном повалился третий. Носителей знака Отца когтей становилось меньше, а в рядах ока Херу все оставались на ногах. Минута, две, еще одна – и последний сторонник Сета пал к ногам победителей. Торжественный клич разорвал наступившую тишину.
– Во славу Херу! – ликовали воины, потрясая оружием над головой. – Сет снова повержен!
Внешне хладнокровная, Хенемет-Амон следила за действом, происходящим в центре открытого двора. Полуденное солнце почти не оставило на площадке теней. Сердце Хатшепсут забилось учащенней, предвосхищая то, что должно произойти.
Бойцы опустили оружие и умолкли. В храме наступила тишина, но стояла та недолго. Уже через минуту ее сотряс голос Хапусенеба, Верховного жреца Амона-Ра. Всегда вкрадчивый и спокойный, сейчас он не походил на самого себя.
– Яви же нам свой лик, о, Божественный! И пусть иссохнут тела тех, кто усомнится в твоей силе!
Бойцы спешно начали покидать площадку. Следом встали и поплелись «сторонники» Отца когтей. Не будь мечи деревянными, так и остались бы лежать на горячем песке…
Хенемет-Амон медленно поднялась. С гордым видом направилась к противоположному краю храма. Она чувствовала на себе восхищенный взгляд мальчишки с опахалом. Пристальные взоры жрецов, силуэты которых скрывались в сумраке. Наступала решающая часть обряда. Главная часть Хеб-Седа.
Солнце заслепило глаза тех, кто следил за Херу, когда он вышел на дневной свет. Лик Влвдыки Та-Кемет будто источал невиданную силу.
Приняв из рук одного из жрецов небольшую плеть из бычьего хвоста, Хатшепсут оглядела площадь. Да, теперь, она выглядела больше, чем казалась на первый взгляд.
«Жарко. Но меня это не остановит!».
Ей нужно пробежать вдоль всего поля. Не останавливаясь. Пробежать под палящими лучами солнца. Тогда она докажет, что воплощение Херу сильно и способно защитить Та-Кемет. Способно править Черной землей.
Хатшепсут не пугали сложности. Особенно те, преодоление которых сулили укрепление власти.
Единственное, о чем она подумала перед тем, как начать обряд, так это «когда я в последний раз бегала?».
***Сененмут уже ждал в ее покоях. Холодное пиво с ароматом фиников заранее было разлито по алебастровым кубкам. Оранжевые лучи заходящего солнца красивыми пучками проникали сквозь решетчатое окно над потолком, окутывая сумраком углы и рисунки скачущих антилоп. Вечерний полумрак создавал покой и уют. Когда за Хатшепсут закрылись двери, зодчий подметил, что она уставшая, но довольная. Словно львица после удачной охоты. На ней по-прежнему тускло мерцали усех и облегающее одеяние, но символы Херу Хенемет-Амон сняла.
Пухлые уста разошлись в улыбке, когда он протянул ей кубок с пивом:
– О, Сененмут, это как раз то, что мне сейчас необходимо.
– Я всегда знаю, что тебе нужно, моя богиня, – слащаво подметил тот.
Хатшепсут могла бы бросить колкость, но предпочла этого не делать. Слишком устала за сегодня. Она отпила несколько крупных глотков. Напиток оказался крепким и освежающим. Хенемет-Амон томно выдохнула.
– Великолепно.
– Как все прошло?
– Великолепно, – повторила она, вспоминая гул восторженной толпы и глас сотен людей, восхвалявшей ее имя.
Их было много. Так много, что человеческий поток походил на волны Великого моря. Они падали перед ней ниц. Все. От простолюдин до вельмож. От юношей до старцев. Они воспевали ее имя. И глас жителей Черной земли возносился к небесам сладостным эхом.
– Маат-Ка-Ра! Маат-Ка-Ра!..
– …Великолепно, – в очередной раз произнесла Хенемет-Амон, изящно поворачивая кубок в руке, – если не считать того, что я взмокла, как рабочий в каменоломне.
– Хе-хе, – чувствуя, что Хатшепсут находится в хорошем расположении духа, зодчий полностью перешел на шутливо-раскрепощенный тон, – запаха пота я не ощущаю.
– Пха! – прыснула та и махнула рукой. Приподнятое настроение и хмель расслабляли. – Думаешь, я стала бы терпеть до дворца? Я приняла омовение прямо в храме, – сделала еще глоток и улыбнулась, – сразу после того, как мой шезеп похоронили в наб-анхе[4]. Хм, – она на миг задумалась и хитро прищурилась, – быть может, я и вправду омолодилась? Чувствую себя так прекрасно, как никогда раньше!
– И выглядишь так же, лотос мой, – тут же ввернул Сененмут, – в жизни своей не видел более красивой богини, чем ты!
– М-м-м, – сладко протянула Хатшепсут, отставила кубок на тумбу и обхватила зодчего руками за шею, – хочу немедленно отдохнуть. Уверена, с помощью Хатхор, ты поможешь мне расслабиться. Великолепный день обязан завершится великолепно. А завтра… ждут не менее великие свершения!
– О, ты уже строишь планы, ни дня покоя!
– Я продумываю наперед. Важен день не только сегодняшний, но и завтрашний.
– Это касается Аменмхета и…
– Не только, – Хатшепсут хитро прищурилась, – много, что требует моего внимания. А сейчас – я требую анимания к себе.
– Все, что угодно! – громко прошептал он, склоняясь к ней и осыпая поцелуями.
– А расскажешь, как идет возведение Джесер-Джесеру.
–Да-да, и это тоже.
Хенемет-Амон уловила в его голосе легкие нотки нетерпения и рассмеялась.
В тот день звезда Маат-Ка-Ра сияла ярко, как никогда.
[1]Поля Иару (Иалу) – в древнеегипетской мифологической традиции часть загробного мира Дуат, в которой праведники (или их Ка) обретают вечную жизнь и блаженство после суда Осириса.
[2]Уаджет – «глаз Гора», древнеегипетский символ, соколиный глаз бога Гора. Могущественный амулет, который носили фараоны. Он олицетворял собой различные аспекты божественного миропорядка, от царской власти до плодородия.
[3]Отец когтей – африканское название трубкозуба, одного из символов бога Сета.
[4]Наб-анх («владыка жизни») – саркофаг. Согласно обряду и верованиям древних египтян, во время Хеб-Седа в саркофаге хоронили изображение фараона, что знаменовало полное омоложение правителя.
Глава 8
Когда Нехси переступил порог зала и увидел Хатшепсут, гордо восседавшую на троне, он не был удивлен. Вести о том, что Та-Кемет встречает да славит нового, истинного Херу, достигли ладей, возвращавшихся из Пунта, задолго до того, как они очутились в Та-Сети[1]…
Главный царский казначей, назначенный главным и в торговом путешествии в богатую южную страну, стоял на носу ведущего судна. Беспристрастным взором Нехси осматривал обломки, заносимые песком. Обдуваемые горячим ветром пустыни. Все, что осталось от Кермы. Лишь развалины башен высокого храма со следами сажи на кладке были немыми свидетелями прошлого величия. В небе парили стервятники, а среди руин разносился хохот гиен, усиленный эхом до жуткого воя. Нубия повержена. Уничтожена. Мен-Хепер-Ра не проявил жалости к бунтовщикам.
Ни один мускул не дрогнул на лице Нехси. Он оставался молчаливым и хладнокровным. Мрачная картина да запах смерти не трогали его. Несмотря на то, что он сам был нубийцем. Однако минуло столько лет… столько побед одержал Ра в схватках с Апопом, что казначей полностью утратил чувства к прошлому. Для него оставалась важна лишь его госпожа – Хатшепсут Хенемет-Амон. Ведь именно ей он обязан всем, что имеет сейчас. Он исполнил ее веление, ее давнее желание – вернуться в долину Хапи с богатыми, щедрыми дарами из Пунта. Золото, мирра, черное дерево, леопардовые шкуры, диковинные обезьяны для царского зверинца – трюмы ладей переполнялись дарами и роскошью. А сердце Нехси переполняли гордость и счастье, что он сможет угодить Великой царице. Угодить той, кому обязан всем. И когда ушей достигли вести, что над Та-Кемет взошла сияющая звезда нового Херу, желание поскорее вернуться в Уасет да засвидетельствовать свое почтение Маат-Ка-Ра стало почти нестерпимым. Но тот, кто наблюдал за Нехси со стороны, никогда бы не заподозрил его в проявлении сильных чувств. Казначей держался деловито почти со всеми, не проявляя эмоций. Только наедине с Хатшепсут мог позволить небольшую слабину.
Наедине, как сейчас. Пламя треножников не могло развеять сумрак, сгустившийся меж массивных колон, подпиравших высокий свод. Но Нехси знал – сейчас во тьме не скрываются верные меджаи. Хатшепсут предпочитает говорить с казначеем без лишних ушей.
Внешне нубиец оставался невозмутим. Золотые браслеты на руках тускло мерцали в свете огня, ярко контрастируя с темной кожей. Белый схенти лишь усиливал этот контраст. Без суеты он прошествовал по красному ковру до возвышения с троном. Хенемет-Амон пристально следила за казначеем. Поза царицы горделива, сама она сжимает хека и нехех, однако взгляд теплый и приветливый. В нем сквозит неприкрытая жажда узнать, как прошло заветное путешествие.
– О, Маат-Ка-Ра, – торжественно молвил нубиец и уже намеревался опуститься на колени, как Хатшепсут его остановила.
– Во имя Джехути[2] и всех мудрецов мира, Нехси, не трать время! Мы одни, и в обычаях нет никакой нужды! Ты заслужил того, чтобы не преклонять колени предо мной хотя бы тогда, когда никто не смотрит. Лучше поведай мне, как прошло путешествие в Пунт?
Если бы Нехси хотел, то непременно улыбнулся, но подобного проявления чувств не позволял себе даже с глазу на глаз с госпожой. Несмотря на переполнявшее нутро нетерпение, он почтительно склонил голову и неспешно заговорил:
– Все ладьи успешно преодолели пороги и вернулись в Уасет без повреждений. Из далекой и богатой страны Пунт я привез тебе, Херу, не только щедрые дары, но и заверения тамошних правителей в дружбе с могущественным соседом. И… – казначей выждал паузу.
Хатшепсут подалась вперед, пальцы вцепились в символы власти пер-А. Синие очи буквально пожирали стоявшего у трона нубийца.
– И… что? Ну же, во имя богов-покровителей Уасет, Нехси, не испытывай мое терпение!
В голосе госпожи прорезались металлические нотки. Не желая навлечь на себя случайного гнева, казначей решил больше не томить и выдал:
– Я привез с собой кусты мирровых деревьев, Божественный. Чтобы украсить ими дорогу шезеп возле твоего храма в Таа-Сет-Аат.
Хенемет-Амон едва не задохнулась от восторга:
– Ты… ты… ты привез мне мирровые деревья?
– Да, госпожа. Я подумал, это станет хорошим подарком для тебя.
Хатшепсут с трудом подавила желание вскочить с трона и крепко обнять верного слугу. Но она не могла позволить себе такого. Щеки зарделись румянцем, а пальцы так сильно вцепились в хека и нехех, что едва не сломали их.
– Рассказывай, – потребовала она, стараясь, чтобы голос прозвучал достойно, но на последнем слоге тот предательски дрогнул.
Нехси сделал вид, что не заметил. Его самого обуревало волнение, пусть он ничем его не показывал. Со стороны их беседа напоминала игру. Кто лучше сможет скрыть свои истинные чувства?
– Нас приняли с почестями и достойно, как подобает посланникам того, кем восхищается весь мир.
Речь Нехси звучала привычно по-деловому, но насколько же сейчас напоминала сладкий вкус меда. Румянец на пухлых щеках Хатшепсут стал еще ярче. Хенемет-Амон откинулась на позолоченную спинку и томно прикрыла веки, словно сытая кошка. Драгоценный усех блеснул в свете пламени треножника.
– Местный правитель вышел встречать твои светлые суда вместе со всем своим двором, – невозмутимо продолжал казначей, – они несли богатые и щедрые дары, постоянно прославляя твое имя.
– М-м-м, – протянула Хатшепсут с легкой улыбкой на устах, – можешь ли ты поведать мне что-нибудь необычное о тех местах? Где они живут? Возводят ли храмы? Напоминает ли далекая земля нашу Та-Кемет?
– Ничуть, моя госпожа, – с уверенностью ответил Нехси, – обители тамошних людей и богов и пыли не стоят под твоими сандалиями. А когда Черная земля засияет в лучах твоего величия, с ней и вовсе не сравнится никто.
– Как же они там живут?
Вопрос был задан чисто из вежливости. Хенемет-Амон полностью провалилась в блаженную негу лести. И та стала бы еще глубже, если б Херу знал, что главный казначей не кривит душой.
– Они строят хижины в виде полукруга из необожженной глины. Сами дома при этом стоят на сваях, а ко входу ведет маленькая лестница.
Хатшепсут открыла глаза и с легким изумлением воззрилась на подданного:
– Дома на сваях? Но зачем нужны подобные сложности?
– Пунтийцы живут вдоль рек, – пояснил Нехси, – потому боятся подтопления во время разлива. Когда воды выходят из русла, сваи спасают жилища от наводнения.
– Пха, – презрительно фыркнула Хенемет-Амон, – раз уж они так трепетно относятся к мирскому жилью, могли бы строить его на возвышенности. Но, видимо, тем далеким дикарям не понять, что главное в нашей жизни – пристанище души, нашего Ка! Земные же блага не имеют значения.
– Полностью согласен с тобой, госпожа, – спокойно кивнул казначей.
– Незачем заботиться о жилище земном. Ведь после освобождения Ка, оно перестанет иметь вес. В первую очередь стоит думать о том, что ждет нас там, в Дуате, и на полях Иралу. Остальное – бессмысленно, как пески Дешрет.
– В твоих словах истина, госпожа, – подтвердил Нехси.
– Рада, что ты это осознаешь, мой верный казначей, – со снисходительной улыбкой молвила Хенемет-Амон, – ты ведь уже озаботился о собственном духовном пристанище?
– Да, почтенная, – чуть кашлянул тот, – моя гробница возводится в Саккаре[3].
– В Саккаре? – искренне удивилась Хатшепсут. – Но почему не здесь, в Уасет? Ты заслужил упокоиться рядом с настоящими, верными и благородными мужами!
Слова госпожи польстили казначею, но, как и всегда, он не подал вида:
– Благодарю, Херу, за оказанную честь, но меня всегда привлекали…
Он не договорил, ибо позади раздались спешные шаги да тихое бряцание оружия. Чуть приподняв голову, Нехси осмелился взглянуть на Хенемет-Амон и увидел, как та нахмурилась. Херу явно не пришлось по душе, что рассказ о заветном путешествии в Пунт так бесцеремонно прервали. Обернувшись, нубиец заметил меджая, быстро направлявшегося прямо к ним. Лицо воина ничего не выражало, пальцы крепко сжимали копье, а на поясе грозно мерцал хопеш.
Остановившись рядом с Нехси, страж отвесил низкий поклон Хатшепсут:
– Божественный, позволь обратиться к тебе и донести весть.
– Произошло нечто важное? – спросила она, ощущая, как хорошее настроение медленно улетучивается.
– Да, Херу, – кивнул меджай.
– Я разрешаю тебе говорить со мной.
Воин тихо вдохнул и выдохнул, будто набираясь смелости сказать то, что должен. Хатшепсут словно передалось волнение стража, однако она не показала этого. Лишь пальцы крепче сжали хека и нехех. Нехси украдкой посматривал на меджая и весь обратился в слух. Лицо оставалось непроницаемым, но слова, громко прозвучавшие в пустом зале, заставили вздрогнуть.
– Ка почтенной Исет покинуло Хат[4] и сейчас на пути к полям Иралу.
Легкая дрожь пробежала по телу Хенемет-Амон, но она быстро взяла себя в руки и более ничем не выдала себя.
– Джехутимесу уже знает о столь скорбном известии?
– Нет, Божественный. Я решил, что ты достоин услышать об этом первым.
– Ты принял мудрое и правильное решение, – кивнула Хтшепсут, спешно обдумывая случившееся.
«Этого следовало ожидать. Рано или поздно. Нет, меня не волнует смерть Исет. С ней было слишком много хлопот при жизни. Самое главное, чтобы она не принесла мне хлопот после смерти. Неизвестно, как воспримет уход матери Джехутимесу… следует оставаться начеку и держать надзор за каждым его шагом».
– Где он сейчас? – спросила она.
– В саду, обедает с одним воином из своего круга.
Херу едва сдержался, дабы не поморщиться. Он до сих пор не понимал, как человек положения Джехутимесу способен дышать одним воздухом с простыми смертными. И уж тем более вкушать с ними пищу во дворце пер-А.
– Скажи, пусть немедленно придет сюда. Я сам сообщу Его Высочеству столь прискорбную весть.
– Да, Божественный, – кивнул меджай.
– И пусть стража займет свои посты в тронном зале, – как бы невзначай добавила Хатшепсут и продолжила деловым тоном, – а донесение о путешествии в Пунт придется отложить, дорогой Нехси.
– Да живешь ты вечно, Маат-Ка-Ра, – едва ли не хором проговорили оба и склонились еще ниже.
Хенемет-Амон сдержанно кивнула, отпуская их. Она смотрела в спины молчаливо удалявшимся подданным. Каждый в эти минуты думал о своем. Но всех объединяло одно – никто не испытывал скорби по любимой наложнице почившего пер-А. Горестную чашу предстояло испить другому. Испить до дна.
***Глаза Джехутимесу возбужденно горели. Чуть подавшись вперед, он смотрел на пруд, переливающийся в лучах солнца, и тер подбородок. Однако взор царевича терялся в пустоте. Мысли его были сосредоточены отнюдь не на красотах сада. Аменемхеб, расположившийся в плетеном стуле напротив, внимательно наблюдал за почтенным и потягивал сладкое пиво из кубка.
– Лучше всего заняться этим на севере, – молвил Джехутимесу, продолжая тереть подбородок.
– Почему именно север? – осторожно уточнил воин.
Царевич махнул рукой:
– Ну, не здесь же этим заниматься, да? У Хатшепсут под носом, – он издал нервный смешок и откинулся на спинку стула. – Та-Сети тоже не подходит. Слишком близко к Бухену и Аменмеси, – Джехутимесу поморщился, – не хочу попадаться на глаза ему и его соглядатаям. Остается север. Вельможи севера всегда косо смотрели на тех, кто живет в Уасет. Это может сыграть на руку. Пусть они верны Маат-Ка-Ра, но… возможно… не так сильно, как здешняя знать. И… есть еще одно, очень важное условие. Север близок к Нахарине, а она славится своими мастерами по обработке стекла. К тому же, – царевич пожал плечами, – близость к рубежам позволит мне зорче следить за непокорными царьками.
Аменемхеб кивнул и отпил из кубка. Джехутимесу скользнул по воину взглядом. Царевич еще не сказал прямо, для чего ему понадобились дебены от продажи стеклянной посуды, но Аменемхеб догадается сам, если не дурак. А лишний раз говорить вслух о замыслах не стоит. Слишком много ушей вокруг.
– Осталось только… – протянул Джехутимесу, – найти подходящего торговца. Даже караванщика, связанного с Нахариной. Тому, кому можно довериться…
– Я таких не знаю, – равнодушно бросил Аменемхеб.
– Хм…
Царевич задумался. На него вновь накатили воспоминания. Как его, будучи ребенком, тайно привозят на рынок в Хут-Ка-Птах[5], а смешной и толстый торговец жадно пересчитывает серебряные дебены да настоятельно требует Саргона доставить лазурит караванщикам в Хазету[6]… Память о событиях прошлого вновь готова была растеребить старые раны, но Джехутимесу вовремя подавил в себе чувства, сосредоточившись на настоящем.
«Торговец хесбет[7]… караваны в Хазету… как его звали? Что-то связанное с Птахом… хм… Саптах!».
– Знал я одного торговца из Хут-Ка-Птах, – задумчиво проговорил царевич, – правда, это было давно. Но следует его поискать.
Аменемхеб промолчал, однако его взор говорил что-то вроде «тебе виднее, господин».
Царевич улыбнулся:
– Осталось только найти благонадежный предлог, дабы отправиться на север…
Джехутимесу резко умолк, ибо увидел, как в сад вошел один из меджаев и спешно направился к ним. На беспристрастном и загорелом лице стража трудно было прочесть хоть что-нибудь. Он остановился в двух махе от столика с фруктами и почтительно поклонился.
– Его Величество Маат-Ка-Ра, воплощение Херу, желает видеть Его Высочество в тронном зале немедленно.
Царевич вскинул брови:
– Немедленно? В чем дело?
– Божественный сам пожелал сообщить тебе печальную весть, – невозмутимо изрек меджай, не поднимая головы.
Джехутимесу и Аменемхеб переглянулись. У первого возникло нехорошее предчувствие.
«От Хатшепсут иных вестей ожидать и не стоит, да?» – про себя подумал царевич, вслух же сказал:
– Хорошо, я исполню волю Божественного.
Ему понадобилось применить все самообладание, дабы в речи не сквозила желчь.
Меджай кивнул, однако остался стоять на месте, явно намереваясь сопровождать Джехутимесу. Тот с трудом подавил гнев и, с беззвучным вздохом, поднялся.
«Будто я провинившийся воришка, а не истинный пер-А!».
Аменемхеб встал следом. Теперь он следовал за почтенным почти всегда и везде.
***Когда он увидел ее, гордо восседавшую на троне…
…его троне!.
…то к собственному удивлению не выказал никаких чувств. Будто цель, поставленная перед собой, принесла покой в пылающую огнем душу, остудила пожар и прояснила разум. Он видел перед собой врага, но больше не желал показывать слабость перед ним. Слова Сеты временами всплывали в памяти.
«Твое время еще придет».
Джехутимесу прошел по красному ковру, остановился подле возвышения. Меджай и Аменемхеб замерли позади. Все склонились.
– Ты хотел меня видеть, Божественный? – ровным тоном спросил царевич.
Несколько мгновений стояла тишина, прерываемая лишь вялым потрескиванием пламени. А затем безмолвие прорезал голос Хатшепсут. Среди металлических ноток сквозило сочувствие. Столь приторное, что стало тошно. Однако Джехутимесу быстро перестал улавливать подобные мелочи.
– Печальную весть послали нам боги, Твое Высочество, но мы должны быть счастливы за нее. Ведь она, наконец, встретилась со своим Усиром.
Царевич вздрогнул и воззрился на Хенемет-Амон. Та сидела, сохраняя торжественную позу и холодный взгляд.
– О ком ты говоришь? – прохрипел Джехутимесу.
Нехорошее предчувствие переросло в уверенность. Разлилось по телу горячей смолой. Земля начала медленно уходить из-под ног.
В голосе Херу стало чуть больше сочувствия:
– Сегодня Ка Исет покинуло тело и отправилось к полям Иралу. Она ведь давно жаждала встречи с Аа-Хепер-Ен-Ра, и боги смилостивились над…
Царевич больше не слышал. Перед глазами все поплыло. Джехутимесу ощутил, как колени предательски дрожат, а сам он падает в мутную пучину. Словно илистые воды Хапи засасывают с головой. И только чьи-то крепкие руки, ухватившие за плечи, не дают утонуть навсегда.