Клубок со змеями
- -
- 100%
- +
Этеру равнодушно пожал плечами, глядя в сторону:
– Ну, если ему не дорога своя жизнь, то да[2].
– Хм… верно.
– Так, заберешь или нет?
– Ты наглец, Этеру! Знаешь об этом?
Стражник сострил кислую гримасу, будто съел неспелый виноград:
– Да. Моя матушка часто так говорила.
Тиридат ухмыльнулся:
– Как же она была права.
– Хватит болтать, мыслитель. Сделаешь? – нетерпеливо повторил Этеру. – Прикроешь мою спину перед командиром? Я не забуду.
Тиридат внимательно оглядел своего товарища по оружию и, видимо решив, что тому действительно это нужно, кивнул. Да и навряд ли он рискнул бы его удерживать.
– Так и быть. Что-нибудь придумаю.
– Прекрасно. Тогда увидимся, – Этеру протянул цепи Тиридату.
– Хорошо.
Суровый стражник скосил на меня взгляд, полный презрения.
– Надеюсь, тебя утопят поскорее, Ваше Дерьмище, – бросил он мне и быстро зашагал дальше по дороге в поисках ближайшего борделя.
Какое-то время Тиридат, молча, смотрел ему вслед, нахмурив брови и размышляя о чем-то своем. Мне даже на минуту показалось, что он полностью забыл обо мне. Только когда Этеру скрылся за углом улицы, ведущей на север, стражник очнулся от своих мыслей и продолжил путь. Я поплелся следом.
Подойдя к небольшим деревянным воротам, он бросил воину, стоявшему на карауле:
– Обвиняемый доставлен по приказу Верховного жреца Мардука.
Створки медленно распахнулись, и мы вошли внутрь.
Каменные стены главного храма возвышались слева от нас. Тиридат же повел меня мимо него, через аллею пальмовых деревьев вдоль стены. Вход в подземную темницу располагался шагах в ста от ворот, однако мне необходимо было сделать их гораздо больше, учитывая состояние и сковывающие ноги кандалы. Тиридат, в отличие от Этеру, не дергал постоянно цепи, старясь придерживаться моего шага. И хотя я сквозь затуманенную голову ощущал, что ему неприятно сие общество, он старался не показывать вида и не проронил ни слова вплоть до входа в тюрьму.
Когда перед нами показалась крутая лестница, уходившая вниз и терявшаяся во тьме подземелья, Тиридат обернулся:
– Надеюсь, ты в состоянии спуститься?
Я одарил его мрачным взглядом из-под насупленных бровей:
– Даже если ты дашь мне пинка под зад, и я, скатившись носом, сломаю шею – ничего страшного. Не обижусь.
Секунду он пристально смотрел на меня, а затем кивнул и начал спуск. Я следовал за ним, шаркая ногами о каменистые ступеньки.
«Скорее. Хочу в камеру. Спать. Хотя, я же еще пить хотел. И подумать. Нет, да разорвет меня Ламашту[3], сначала я посплю».
Когда мрак уже готов был полностью окутать нас и заключить в свои убаюкивающие объятия, показались последние ступеньки, освещенные тусклым светом факела.
Рядом с лестницей за столом из смоковницы сидел местный тюремщик, с выражением лица человека, который любит причинять боль. Он ел кусок вяленой говядины, лежавшей перед ним на глиняной тарелке. Громкое чавканье гулко отдавалось в тихих и сумрачных коридорах подземной темницы.
Завидев нас, тюремщик смачно рыгнул, отложил лакомство и, вытирая жирные пальцы о набедренную повязку, вышел из-за стола. В свете мерцающих факелов его кривая улыбка выглядела крайне зловещей.
– Новенький? – прошелестел он.
Судя по выговору, тюремщик был не местный.
«Кассит? Нет, вроде, не похож. Крупные черты лица. Черная волнистая шевелюра, закрывающая уши и обрамляющая виски. Злобные глаза. Остроконечная бородка. Выпирающая грудь. Сильные руки со вздувшимися венами и жилистые ноги… ну, конечно. Ассириец».
Мысленно я поаплодировал прихотям судьбы – уж лучше иметь тюремщика в виде Этеру, чем ассирийца, да еще и с явными наклонностями мучителя.
– Обвиняемый, Саргон, доставлен, – отчеканил Тиридат.
Ассириец и бровью не повел:
– Спасибо вам, уважаемый муж, – звук его голоса напоминал шелест опавших листьев, – вы можете идти по своим делам. Я сделаю нужную пометку в табличке и провожу гостя до его новой опочивальни.
– Ты справишься один? – спросил Тиридат.
– Не беспокойтесь, – ответил тюремщик, снимая цепочку ключей со стены. – От меня не убежит.
Тиридат с облегчением вздохнул и передал цепи в руки ассирийца. Затем, бросив на меня прощальный и мимолетный взгляд, начал торопливо подниматься по лестнице.
«Мне почудилось, или в его глазах промелькнула жалость? Ну, еще бы! Ведь я остался наедине с этим жестоким ублюдком».
Захлестнувшая, казалось, уже навсегда, волна равнодушия и безразличия начала отходить, уступая место целому наводнению страха и отчаяния, когда я увидел осклабившуюся морду ассирийца, смотревшего на меня глазами безумца.
– Добро пожаловать в мой мир, Саргон, – зашептал он. – Я приготовил для тебя отдельные покои в этом прекрасном дворце.
Тюремщик медленно начал наматывать цепи на кулак, вплотную подходя ко мне. Сердце билось с такой скоростью, что я подумал – вот сейчас, сейчас оно разорвется, и я умру, ничего не почувствовав. Однако надеждам на быструю смерть сбыться было не суждено, и сердце продолжало отчаянно трепыхаться в груди. Тело бил озноб. Я хотел закрыть глаза, но не смог. Словно песчанка[4] перед гадюкой, я обреченно смотрел на ассирийца. Поэтому сильный удар кулака, обмотанного цепью, наверняка надолго отпечатается в памяти. При условии, что я долго проживу.
Послышался хруст носовой кости. Кровь забрызгала лицо тюремщика, но он даже не обратил на нее внимания. С отвратительной усмешкой на тонких губах, он хладнокровно и выверено нанес еще один удар в то же самое место. Я упал лицом вниз прямо к его ногам.
«Интересно, в который раз за сегодня я оказываюсь в таком положении?».
Острая боль пронзила лицо ниже переносицы. Воздух перестал поступать через ноздри, вызывая приступ удушья. От безысходности мне пришлось втянуть затхлый воздух тюрьмы ртом, попутно затягивая вместе с ним комки залежавшейся грязи и пыли. Сильный приступ кашля тут же сковал иссушенную гортань. Перед глазами все помутилось, покрываясь завесой, как густой туман.
Сквозь тускневшее сознание, я услышал голос ассирийца, словно он находился в нескольких десятках локтей от меня:
– Не переживай, дружок. Я свое дело знаю тонко. Нет никаких причин для беспокойства. Даже если я отрублю тебе ноги, ты доживешь до суда.
Последнее, что мне удалось почувствовать, так это волок собственного тела по холодной земле, после чего сознание померкло, и меня окутала непроглядная тьма…
[1] 91 м.
[2] Согласно законам царя Хаммурапи человек, укравший храмовое или государственное имущество, подлежал смертной казни.
[3] Ламашту – львиноголовая женщина-демон, поднимающаяся из подземного мира, насылающая на людей болезни, похищающая детей, демон детских болезней. Изображалась кормящей грудью свинью и собаку.
[4] Песчанка – мелкий грызун. Внешне напоминает крысу.
6
– Ну, ты доволен? – спросил я.
– Просто восхищен, – ответил Бел-Адад, проводя пухлой рукой по стене хижины. Корзинщик явно не лукавил, что льстило моему самолюбию.
– Я сделал стены потолще, чтобы тебе было не слишком жарко, а к тростнику добавил немного веток тамариска[1] для защиты от дождя, – продолжал ненавязчиво нахваливать свою работу я, но Бел-Адад слушал в пол уха, обходя и разглядывая со всех сторон новое жилище.
Затем он вошел внутрь хижины и пробыл там несколько минут, после чего показался в дверном проеме с сияющей улыбкой на круглом лице, окаймленном аккуратной черной бородой:
– Превосходно, мой дорогой друг! Просто превосходно! Теперь мне не придется тратить столько времени для похода на рынок и обратно.
– Да, я помню. Ты говорил, что твой старый дом находится довольно далеко, – я усмехнулся, – ну, теперь тебя можно назвать настоящим местным вельможей. Ведь ты стал обладателем сразу двух хибар.
Бел-Адад весело рассмеялся:
– И, как подобает настоящему вельможе, я должен заплатить достойную цену. Сколько сиклей ты получил за свою самую выгодную сделку?
– Пять, – ответил я, сразу вспомнив щедрого господина, одарившего меня этой суммой за ремонт потолка и мебели.
«Ну, ты-то мне столько, все равно, не заплатишь. Откуда у простого корзинщика такие деньги?»
Бел-Адад тихонько присвистнул:
– Ого, неплохо для обычного ремесленника. Кто же таким щедрым оказался?
Я пожал плечами, пытаясь изобразить максимальное равнодушие:
– Так, один горожанин из Западного Вавилона. Я чинил ему мебель и…
– Я дам тебе шесть.
– Что, прости?
«Я не ослышался? Он сказал шесть? Шесть сиклей серебра?!».
– Я заплачу шесть, – повторил Бел-Адад, улыбаясь.
– Шесть сиклей? – я все еще не мог поверить своим ушам.
– Ну не талантов же, – вновь засмеялся корзинщик, подходя ко мне и доставая из-за пояса маленький мешочек. – Я хоть и не такой нищий, как ты думаешь, но и не настолько богат, чтобы осыпать тебя минами серебра.
С трудом сдерживая волнение, я взял протянутые монеты.
– Уговор? – спросил Бел-Адад.
– Уговор, – ответил я, пожимая ему руку. – Если, конечно, ты не передумаешь.
– Не переживай, – корзинщик ухмыльнулся толстыми губами, – это не в моих правилах.
***-– Уговор… – прошептал я, приходя в сознание.
Первые мгновения мне казалось, что произошедшее всего лишь сон. На самом деле, после разговора с Бел-Ададом, я встретил Сему, мы пошли в ближайший трактир, хорошенько там накачались крепким винцом и вот, теперь я просыпаюсь у себя в хижине, с гудящей головой от чрезмерного употребления хмельного напитка. Но сильная и резкая боль в носу моментально развеяла все надежды.
Стараясь не стонать, я сел и тут же проверил ноги – к счастью, ассириец не выполнил своей угрозы. Ступни оказались на месте. Однако ничто не мешает ему утолить свою кровожадность позже.
«Кстати, а какое сейчас время?»
К сожалению, я не мог ответить на этот вопрос. Окон не было, а единственным источником света служила пара факелов в коридоре рядом с моей камерой и камерой напротив, которая пустовала. Я прислушался. Тишина. Если не считать отдаленного мурлыканья тюремщика, напевающего вполголоса песнь о Гильгамеше[2]. Пламя слабо потрескивало. Обычно его звук приносит на душу покой. Но только не сейчас.
«Я что, один здесь сижу?»
Проверять эту догадку я не стал. Не хотелось давать лишний повод ассирийцу испробовать на мне еще какие-нибудь приемы рукопашного боя.
«Или того хуже».
Камера представляла собой глухие земляные стены, выложенные поверх обожженным кирпичом. Местами в кладке имелись тонкие трещины. Вход закрывала металлическая решетка. Также я заметил, что моя левая нога закована в кандалу, цепь от которой вела к кольцу, вмурованному в стену. Длины цепи хватало, чтобы дойти до любого угла комнаты. В остальном камера была пустой. Ни циновки, ни даже соломенной подстилки. Только голый кирпич. Зато пол, на удивление, сверкал чистотой.
«Видимо, кто-то здесь регулярно устраивает влажные уборки. Неужели ассириец? Он не выглядит человеком, помешанным на чистоте. Он выглядит просто помешанным».
Кровь из сломанного носа продолжала стекать по подбородку и далее, капая на грудь, образовывала алое пятно.
«Нужно остановить ее. Но чем? Надо было надеть рубаху, когда выходил из дома. Кто же знал?».
Я выдохнул.
«Мог бы и догадаться, что дело кончится плохо».
Мой взгляд упал на набедренную повязку.
«Нет! Есть идеи получше?»
Не давая внутреннему голосу усилить сомнения, я начал снимать с себя последний клочок одежды, как вдруг замер от поразившей меня мысли.
«Я не смогу стянуть ее – дьявольская колодка на ноге не даст это сделать! Тогда порви ее! С ума сошел? Предстать перед жрецами в голом виде?»
Прокрутив в голове эту сцену, я внезапно ухмыльнулся.
«А почему бы и нет? Хоть увижу их вытянутые рожи».
Больше я не колебался – послышался звук рвущейся ткани и вот, в моих руках два примерно одинаковых куска, сильно пахнущие потом. Но я не колебался и протолкнул один из них в ноздри, задрав при этом голову. Боль усилилась. Я стиснул зубы, чтобы сдержать стон. Осторожно дотронувшись кончиками пальцев до места, куда пришелся удар цепью, ощутил кусочки содранной кожи и опухшую ткань. Однако кость вроде не выпирала.
«Возможно, мне повезло, и обошлось без открытого перелома и смещения?»
В мыслях пронеслась фраза тюремщика, брошенная им незадолго до того, как меня покинуло сознание.
«Не переживай, дружок. Я свое дело знаю тонко. Нет никаких причин для беспокойства. Даже если я отрублю тебе ноги, ты доживешь до суда».
Почувствовав укол гнева, я сжал зубы.
«Я свое дело знаю тонко».
От досады я топнул ногой. Подошва сандалии заскользила по глиняному полу, издавая шаркающий звук.
«Поганый ублюдок оказался прав. Сумел причинить боль и искалечить, не подвергая опасности жизнь».
Все еще стараясь не опускать голову, я скосил взгляд вниз и осмотрел себя. Вид оказался весьма удручающим. Прямо под стать моему самочувствию. Грудь была заляпана кровью из разбитого носа. Колени представляли собой слабо кровоточащую массу из порванных кусочков кожи. Их сильно щипало и саднило.
«Интересно, что подумает ассириец, увидев меня в голом виде? Страшнее не то, что он подумает, а что может сделать. Не хочу даже размышлять об этом. Может, я сам подам на него в суд за сломанный нос».
Мне даже удалось вяло улыбнуться в ответ на последнюю мысль.
Однако поразмышлять все-таки стоило. Но не на тему тюремщика и моих чресел, а о обо всем, что случилось за последние сутки. Закрыв глаза, я попытался сосредоточиться, погружаясь в воспоминания последних дней.
***– Целых шесть сиклей заплатил? – восхищенно прошептал Сему, когда мы садились за стол пригородной таверны.
Заведение оказалось тесным, грязным и пропахло крысиным пометом. Но это был один из лучших трактиров за пределами городских стен, где можно разжиться дешевым вином и не отправиться к праотцам от отравления.
– Я удивлен не меньше твоего, – признался я и крикнул трактирщику. – Эй, два кувшина пальмового вина сюда, – затем вновь обернулся к другу, – ты что будешь?
Сему смущенно произнес:
– Ну… это… две ячменные лепешки, две дольки зеленого лука и… это… одного соленого мангара[3].
Я повторил, добавив еще пару порций того же для себя.
Почуяв прибыль, Укульти-Илу, полноватый трактирщик в заляпанном фартуке и жирными седыми волосами, начал быстро собирать необходимые продукты, игнорируя заказы других посетителей.
– А… это… ты его давно знаешь? – спросил Сему.
– Бел-Адада? Недели три. С тех пор, как он впервые попросил построить хижину. Раньше я его здесь не встречал.
– А где его старый дом?
– Кажется, говорил, что на окраине северного пригорода, – я нахмурил лоб, пытаясь вспомнить. – Да, точно! Именно там.
– Хм, – задумчиво хмыкнул Сему. – Я вроде не встречал похожего корзинщика с таким именем.
Я пожал плечами:
– Здесь полно разных людей. Всех разве упомнишь?
– Верно, – кивнул Сему, а затем внезапно спросил, – а зачем ему понадобился второй дом?
Я не успел ответить, так как принесли еду с выпивкой, и мы принялись уничтожать ужин. Я был крайне голоден после трудного рабочего дня, а Сему испытывал голод всегда.
– Так… зачем? – спросил он, спустя несколько минут, чавкая луком и выплевывая кости от рыбы на поднос.
– Что? – пробубнил я с набитым ртом и протягивая руку к кувшину с вином.
– Зачем вторая хижина?
– А, – я проглотил кусок лепешки и налил вина в стакан. – Ему слишком далеко ходить на рынок от старого дома. Вот и решил обустроиться поближе.
Сему перестал жевать и удивленно посмотрел на меня:
– Саргон, в том же районе есть рынок. Ну… то есть… в двух шагах от реки. Я сам продаю там зерно. Да даже от самой далекой лачуги идти всего несколько минут!
– Может, ему чем-то не нравится тот рынок?
– Глупости какие-то. Это очень хорошее место для торговли. К тому же, у нас, как раз, не хватает корзинщиков. Пару месяцев назад один из них утонул в Евфрате. Его место до сих пор пустует.
– Странно, – ответил я, залпом осушая стакан и наливая новую порцию.
– Вот-вот, – поддакнул Сему. – Так еще и заплатил шесть сиклей. Очень подозрительный тип.
– Не все ли равно? – хмель потихоньку начинал действовать. – Он заплатил за работу, а уж кто он, откуда и зачем, меня не касается.
Сему ничего не ответил, только откусил очередной кусок рыбы и стал нажевывать с задумчивым видом.
Чтобы заполнить паузу, я стал разглядывать посетителей. На удивление, их было всего трое. Первый – седой и тощий старик, лет шестидесяти, сидел в углу, опустив голову. Он угрюмо потягивал пиво из кружки. Два других – пекари. Отец и сын. Точные копии друг друга, словно вырезанные из единого куска пальмы. Только одного хорошенько так потрепало время. Они живут недалеко от Западных ворот и продают неплохие хлебные лепешки. Оба уже напились до положения риз, но продолжали пытаться залить в глотки еще немного хмеля.
Сему сидел спиной к ним, поэтому не видел, как отец, Габра-Лабру, резко встал, держа в руке стакан, и проорал:
– За царя Самсу-дитану! Чтоб он сдох! – и залпом выпил содержимое.
Сему подавился рыбой и зашелся кашлем. Старик, сидевший слева от нас, резко вскинул голову, уставившись на пекаря-отца.
Тем временем младший пекарь, Габра-Буру, также поднялся, еле держась на ногах, и торжественно крикнул:
– За царя Самсу-дитану! Чтоб он сдох! – и повторил за действиями отца.
– Да как вы смеете! – взвыл трактирщик. – Вы, жалкая пыль под ногами нашего Великого Царя! Да живет он вечно! Ничтожества! Я доложу о вас городской страже, и вам мигом отрежут языки за такую дерзость!
Отец-пекарь зашвырнул стаканом в Укульти-Илу, но промахнулся. Глиняный сосуд разбился о стенку в локте от хозяина заведения.
– Молчи, грязная крыса! – рявкнул Габра-Лабру. – Я и так отдал последние крохи царскому писцу! А тут на днях он заявляется ко мне и говорит, мол, Его Величество намерен отлить статую из чистого серебра с собственным ликом. Поэтому вы должны отдавать девять десятых от всей выручки за месяц. Девять десятых за месяц! Чтобы он воздвиг себе статую! Царь бы лучше не о статуях думал, а о хеттах! Когда они явятся сюда, то никакие статуи его не спасут!
– И пусть приходят! – заревел Габра-Буру и грохнул кулаком по столу. – Быть может, они отменят непомерные налоги, коими обложил нас этот царь, и посадят на трон достойного владыку.
– Стража! Стража! – закричал трактирщик, выбегая на улицу и размахивая сальными руками.
Отец-пекарь попытался запустить в него кувшином, но руки так сильно тряслись от выпитого, что сосуд пролетел лишь немногим дальше стола. Послышался треск разбитой посуды. На грязном полу расплылось багровое пятно.
Сему испуганно вжал голову в плечи, склонившись над тарелкой и делая вид, что с увлечением ест рыбу. Я видел, как дрожат его руки.
Внезапно ярость на лицах пекарей сменилась полным безразличием. Габра-Лабру плюхнулся на скамью, протестующе заскрипевшую под ним, и уставился отрешенным взглядом в крышку стола. Следом рухнул и Габра-Буру. Тем временем снаружи послышались возбужденные голоса и чьи-то поспешные шаги. Наверняка скоро здесь будет стража.
– Давай уйдем, – прошептал Сему.
– Ты боишься? Чего? – спокойно спросил я.
Он заерзал:
– Нас тоже могут забрать. Ну… то есть… под горячую руку.
– Успокойся, – махнул я. – Мы не высказывали ничего плохого о повелителе.
– А ты бы хотел? – вкрадчивым шепотом спросил Сему.
Сквозь охвативший его страх, я видел, насколько важен ему мой ответ. И я ответил. Честно.
–– Нет. Я не испытываю ненависти к царю. Налог с ремесла плачу исправно, благо он не тяжелый. Да и взять с меня нечего. Я простой мушкену, который пытается выживать на то, что получу. От заказа до заказа. Поэтому меня не касаются проблемы торговли или опустошение казны прихотями Самсу-дитану.
Сему быстро посмотрел в сторону выхода и, не заметив ничего подозрительного, бросил:
– Дурак.
Залпом, выпив вино из стакана, он принялся за последнюю лепешку.
– Это еще почему?
В ответ я услышал лишь бормотание, так свойственное Сему, когда он был чересчур взволнован.
– Можешь объяснить? Иногда ты выводишь меня из себя своим мямляньем, – я вылил остатки вина из первого кувшина в стакан.
Сему поднял глаза. В нем боролись два чувства – страх быть услышанным и желание высказаться. В ходе яростной борьбы победило последнее.
Подавшись слегка вперед, он молвил заговорщическим шепотом:
– Если упадет прибыль от внешних связей, нам придется возмещать потери за счет внутреннего рынка. Вдобавок произойдет нехватка некоторых товаров. Например, дорогого виноградного вина…
– Дорогое вино мне и так не по карману, – небрежно отмахнулся я
– …что непременно приведет к резкому повышению цен, – пропуская мою реплику мимо ушей, продолжил Сему, – да та же древесина, без которой ты никак не можешь обойтись в своем деле, является привозным товаром. Бук, кедр, дуб. Вот повысят на дерево цену – что тогда? Возьмешь топор и пойдешь рубить пальмы возле Эсагилы? – Сему перевел дух, а затем добавил. – И я не говорю уже об обычных товарах, таких, как овощи, мясо или рыба. Еще немного, и ты уже не сможешь купить на сикль даже один кувшин этого пойла, – он ткнул пальцем в один из сосудов на столе, – ты это… подумай.
Сему вовремя успел закончить свой монолог. Через секунду в трактир ворвались четверо стражников. Не глядя в нашу сторону, они быстро скрутили обоих пекарей и выволокли на улицу. Те даже не пытались сопротивляться. Либо оказались настолько пьяны, что уже не имели сил, либо их судьба стала им абсолютно безразлична. Снаружи доносился голос причитающего хозяина заведения.
Старик, сидевший слева от нас, тихо произнес, обращаясь ко мне:
– Твой друг прав. То, что делает Самсу-дитану, до добра не доведет.
[1] Тамариск – род вечнозеленых или листопадных вересковидных кустарников, реже деревьев, с тонкими ветвями, покрытыми красно-коричневой корой.
[2] Гильгамеш – персонаж шумерских сказаний и аккадского эпоса.
[3] Мангар – крупная лучеперая рыба. Обитает в системе рек Тигр-Евфрат и имеет промысловое значение.
7
Кажется, кровь перестала течь. Однако я на всякий случай сменил кусок ткани, вставив в нос вторую часть того, что осталось от набедренной повязки. Перепачканную материю я отбросил подальше в угол камеры.
«Да не в обиде будет тот, кто следит за здешней чистотой. Ну, а если это тюремщик – у него просить прощения я не собираюсь. Скорее извинюсь перед поленом, разрубив его пополам, нежели перед безумным ассирийцем».
Боль в носу сменилась с острой на ноющую. Все это время я старался дышать ртом, дабы не сделать хуже. От частого дыхания губы потрескались и пересохли. Дикая, почти нестерпимая, жажда не давала покоя.
«Не волнуйся. Ассириец сказал, что я не сдохну до суда. Значит, рано или поздно, он принесет мне воды. Или он уверен, что я смогу обойтись и без нее?…».
Голод почти не ощущался, полностью уступив место желанию испить, что угодно. Я бросил взгляд на пропитанный кровью кусок набедренной повязки.
«Нет. Пока еще не настолько. Лучше о чем-нибудь подумать. Так я смогу отвлечься от мыслей о жажде».
Я лег на бок спиной к выходу, подложив руки под голову.
У меня до сих пор не было времени на то, чтобы поразмышлять над словами Сему, которые он сказал мне тогда, в трактире.
«Когда это было? Вчера? Или уже позавчера? А, ладно. Какая теперь разница?».
Если все, что он говорил – правда, то неужели я был настолько слеп? Неужели я и вправду так эгоистичен, что думаю лишь о себе?
«Да брось. Каждый человек печется лишь о собственной шкуре. Нет. Не верю. Не хочу верить. Иначе мы бы давно превратились в дикарей. Брали что хотели. Делали что хотели. В конце концов, есть закон…».
ЗАКОН.
Я даже привстал на минуту, когда мысль вышла на этот путь. Вот почему я так спокойно отнесся к словам Сему – те пекари выступили против царя, а, значит, против закона. И я жил, не нарушая закон. Честно и справедливо.
«А справедлив ли этот закон? Что? Конечно, справедлив! Ведь если сомневаться в справедливости законов самого Хаммурапи, то в чем еще можно быть тогда уверенным? Неужели? Значит, то, что ты лежишь здесь с перебитым носом это по справедливости? Я не знаю…».