Обидная теория невроза. Том первый

Собственно, как он и говорил, для излечения невроза, необходимо соединить сознательное с бессознательным. Чтобы человек увидел его. Узрел в глубину и вширь конструкт своего невроза. Но «радикалами», что не дают человеку увидеть картину своего невроза, и являются эти неэффективные установки. На черном черного – не видно. Установки таких же невротизированных родителей и их родителей. Этакая передача страха по наследству.

Пока человек верит в полезность своего невроза, процесс соединения сознательного с бессознательным – бесполезен и вреден. Это ни к чему не приведет. Рост возможен только на почве конфликта. А после «вычищения» от этих установок бессознательное само желает соединиться с сознательным. И никакого лишнего напряжения.

Иногда, клиент приходит в каком‑то смысле, уже «готовеньким», осознав дисфункциональность своих установок. В таком состоянии, невроз буквально «нарывает», и человек просит его убрать. Такой клиент уже почувствовал, где именно его сковывает его страх или проявления от воздействия этого самого фиксированного страха.

Главная проблема неврозов в том, что неэффективные установки с каждым поколением всё больше и больше впитываются в поведение семьи (или даже сказать, рода). Будто меняя сам генетический код, но очевидные перемены происходят только в коде культурном. Феномен, передающейся по наследству психосоматики, это далеко не пустой звук.

К примеру: прабабушка страдала гипертонией и умерла от инсульта, затем бабушка, и вот уже мать принимает соответствующие препараты регулирующие давление, но продолжает: «Держать всё на себе». Как известно, когда поднимаешь тяжёлые штанги в тренажёрном зале, артериальное давление – тоже поднимается, чтоб свежая кровь продолжала поступать в мышцы. А для психики человека, нет разницы абстрактная штанга или реальная, главное, что она важна и, что человек свято верит, что её надо поднять. Так и в этом случае, в ребёнка закладывается определённый взгляд на мир, где всё зависит от решений одного человека и при таком мышлении гипертонии, и её побочных эффектов вроде инсульта не избежать.

Соматическое отреагирование, это всегда лишь проявление на поверхности чего-то большего. Это как пузыри газа на воде, по которым можно сделать выводы о пробитой трубе на дне водоёма.

Например: Бабушка пережила ужасы войны. Голод, пытки насилие или вовсе каннибализм. Чтобы жить с тем всем, что она воочию наблюдала в эти годы, она начала отрицать ту часть реальности, которая отвечает за эмоции. Или еще хуже. Дедушка пришел с войны уже отрицающим эмоции и ещё с целым набором симптомов кПТСР4. Но он же на войну уходил взрослым, значит, у него большой ресурс для компенсации невроза, большой набор навыков, он уже был достаточно развит, чтоб реадаптироваться в социум после (найти работу) армии. Но, теперь, он два-три раза в неделю избивает жену, потому что, как и все люди пограничной симптоматики, имеет постоянные проблемы с агрессией. Помимо пограничной симптоматики его могут мучать и навязчивые воспоминания, которые неотличимы от реальности.

Чтобы жить в таком внутреннем конфликте, не повеситься и не сойти с ума (а ведь ему приходится бить свою любимую жену, то есть бить себя), он взял себе за правило отрицать реальность того факта, что это он виновник этого действа (побоев).

Для этого ему надо придумать какую‑нибудь поговорку, или присвоить из народа (для того, чтоб социализировать своё поведение в своих глазах), например: «Жена не битая, что коса не точенная».

Ну, вот, поговорку мы нашли. Ну, теперь надо, чтобы кто‑то из друзей этим занимался (этого у всех навалом, всё с войны). Всё, в принципе, «совесть» заглушена.

Конечно же, этого не хватит. Ещё, требуется чем‑то погасить тревогу. Тревога всегда следует за невротическими долженствованиями (набор правил, по предотвращению повторения пугающего события), порождающими невыполнимую ответственность. Тревога всегда следует за Пустотой.

Тревога нужна, в таком случае, чтоб быть постоянно «готовым», к выполнению этих долженствований. Долженствования же: заведомо невыполнимы. Они, либо, про прошлое: «Я должен доказать, что я не такой как тогда…», «Я должен добиться того, чтоб мать меня, наконец, приняла…», а прошлому и в прошлом – ничего не докажешь, либо с приставкой «всегда». «Всегда», равно «Идеально», а ничего идеального в этом мире не существует.

Выходит, по цепочке, друг за другом, обиды и месть и входящее в их состав чувство вины или осуждение – ведут к застреванию. Топтанию на месте. То есть, как минимум, к эмоциональной инфантилизации личности. А, как максимум, в силу влияния эмоций на творческий потенциал разума, всё это приводит к педагогической и даже когнитивной запущенности.

Феноменология этого застревания и утилитарности мышления, была давно описана у алекситимиков (различными представителями научной медицины). Но, почему‑то, никто не желает обращать внимания на тот факт, что если психика человека крутится вокруг долженствований (а неврозы в обществе считаются чуть ли не нормой), то она не может свободно развиваться. И иметь полный набор критериев из феноменологии алекситимической личности для этого – не обязательно. То есть, это затрагивает всех у кого есть фиксированные страхи.

Вернёмся к нашей «передаче неврозов по наследству»:

Это ещё хорошо, если дед с войны принес только кПТСР, ПТСР или просто невроз, а не черепно‑мозговую травму в довесок, контузию с какими‑нибудь обширными повреждениями тела и комплексом неполноценности на этой почве (вроде оторванной руки).

А если он был еще и не комбатант, а вовсе ни за что ни про что, попал в лагерь несовершеннолетним или его пытали? В каком состоянии на самом деле его психика?

Ладно, допустим, дед приспособился. Теперь он может бить свою жену, продолжать работать (с работы его не выгонят там все такие же, да и виду он не подаёт, а жена не пожалуется – стыдно).

В тюрьму его не посадят, потому что он не бьёт никого кроме жены (и, возможно, детей), да и способ отреагирования злости вовне он нашел. Зачем ему еще один способ, пока старый функционирует? Тревогу, «совесть» и Пустоту – «успешно» заглушает самогон. Умрёт он, скорее всего, рано, даже не дожив до семидесяти (распитие алкоголя и нагрузка на сердечно-сосудистую систему, из-за частых вспышек гнева – сделают своё дело).

Но эти годы бабушке надо как‑то пережить. Бабушка тоже адаптируется, через морализацию происходящего («бьёт, значит, любит»), через «стокгольмский синдром» («Сама его спровоцировала»), через вытеснение/отрицание воспоминаний и сопутствующий газлайтинг себя и детей («Этого не было, не выдумывай»). На психоаналитическом языке это называется «примитивная идентификация». Также, через вытеснение/подавление/отрицание эмоций. Возможно, у неё будет избегающее поведение. То есть, как у многих жертв насилия, появляется «суперспособность» предсказывать, когда насильник не в духе. И вовремя ретироваться (если получится). Возможно, она начнёт отрицать тело (чувственный образ тела), ведь тело постоянно бьют. Или, что часто случается, обвинит тело, само его поведение/положение в пространстве (я как‑то слишком прямо держала спину или выдала себя резким движением и поэтому «получила»).

В любом случае, жить как‑то надо, все остальные «мужики» такие же (а может, и хуже), и в одиночку не выжить. Понятно, что никакие эти установки не помогут избежать тот факт, что насилие – это насилие (мозг будет реагировать на это соответствующе).

Попробуйте провести мысленный эксперимент: Представьте, что психолог вас ударил. Представили? Вряд ли вы к нему придёте. Но нас, тем не менее, интересует ситуация, где вас не приводят насильно. А если он скажет (и докажет), что это для вашей пользы? Кто‑то уже засомневался, но…больно-то всё равно. А если вас каждый сеанс будут хотя бы пару минут избивать и говорить, что это необходимо (и доказывать). Причём доказывать аргументированно, даже так, что верится. Ну, к примеру, для пользы науки. Больно станет меньше? Меньше вы будете ненавидеть того, кто бьёт? Да, наверное, у некоторых сместится ненависть на сам процесс. На сам поход к психологу с личности психолога. Даже, допустим, что за эти сеансы вам будут платить зарплату и дадут «социальный пакет»… не будем развивать эту тему дальше. Мы рискуем выйти на причины популярной проблемы: «выгорание на работе». Кхе-кхе. А книга не об этом!

Цитата:

Тема моей статьи – влияние травмы, полученной родителями при Катастрофе, на следующее поколение. В некоторых семьях родители делятся пережитым с детьми, в других же – родители отрекаются от пережитого (знают и не знают о своей травме), что приводит к определенному замешательству у детей. Это может повториться при анализе таких детей, когда в замешательство приходит аналитик: нельзя работать с тем, чего не знаешь, до тех пор, пока секрет не раскрыт.

Хотя многие европейские коллеги, спасшиеся бегством, приносили в Великобританию предупреждение о нависающей беде, никто из них не мог предвидеть размеров геноцида, разразившегося в Европе в двадцатом столетии. Приток европейских коллег обогатил Британское психоаналитическое общество: среди них был сам Зигмунд Фрейд со своей дочерью Анной. Еще раньше из Берлина приехали Мелани Кляйн, Паула Хайманн и дочь Карла Абрахама. Позднее к ним присоединились другие члены Германского Общества, и среди них – Барбара Лантос, Хильда Маас и Эдит Людовик. Из Вены приехала Эльза Хелльман. Следовательно, европейские коллеги, влившиеся в Британское Общество, могли на основании своего личного опыта знать о терроре против евреев и понимать весь ужас торжества Адольфа Гитлера. Они могли быть сочувствующими слушателями для беглецов и выживших. Тем не менее, эта часть аналитиков опубликовала только две статьи, касающиеся проблем выживших детей. Анна Фрейд сообщила о наблюдениях, проведенных её сотрудниками над группой детей, заключенных в один из концлагерей и после их спасения вывезенных в Англию всей группой (А.Фрейд, 1951). Несмотря на то что некоторые дети проходили анализ у членов Хампстедской Клиники, была опубликована только одна статья Эдит Людовик Джиомрой (1963) с описанием анализа одного из них. И тем более теперь, когда представители старшего поколения давно скончались, второе поколение аналитиков (к которому я принадлежу) не обнаруживает интереса к проблемам выживших и их детей. Словно молчание, которое окутывало старшее поколение выживших и удерживало их от рассказов детям о своем прошлом, отразилось в молчании второго поколения аналитиков, которые не слышат того, о чем выжившие и их дети не могут сказать открыто. Следовательно, скорбь о шести миллионах умерших и о муках родных и близких не подвергается аналитической проработке, так как эти лица остаются тайной прошлого пациентов и их родителей.

Чудовищная травма и трагедия Катастрофы, страдания европейских евреев сказались на моем поколении – мы жили в это время. Многие выжившие, освобожденные из лагерей или прошедшие подполье, обнаружив, что их семьи больше нет, были вынуждены покинуть родную страну, где им не было места, и эмигрировать. Многие уехали в Израиль, где трагическая реальность их прошлого могла быть постепенно принята их друзьями‑евреями, а их позор и потеря достоинства могли быть проработаны в идентификации с молодой и сильной нацией. Скорбь о потерях мог с ними разделить весь народ, который учредил День Памяти Холокоста, организовал музеи, архивы и воздвиг Мемориал шести миллионам замученных. Открытое признание и пациентом и врачом реальности пережитого Холокоста, эмпатия израильских аналитиков помогли многим жить вновь. Сочувствие и открытый контрперенос аналитика помогают пациенту вновь прожить травму в аналитическом пространстве с целью получить доступ к инфантильным конфликтам и эмоциям, которые им предшествовали, и достичь облегчения.

Подобной атмосферы не существовало в Великобритании, где нашли убежище многие выжившие. Не было общественного признания их трагедии; многие из уцелевших прятались и молчали. Таким образом, выжившим, их детям и психотерапевтам, к которым они обращались, не надо было прилагать особых стараний, чтобы достичь состояния сознания, описанного Фрейдом (1925) как «слепота зрячего, когда он знает и в то же время не знает определенных вещей». Фрейд назвал это состояние сознания (непсихотическую форму отрицания) отречением (die Verleugnung). В 1939 году он писал о нем, как о полумере, в силу того, что «отречение всегда сопровождается знанием. Поэтому две противоположные и независимые установки приводят к расщеплению Эго». Баш (1983) предполагает, что при отречении, в отличие от психиатрического отрицания, забывается только значение вещей, но не их восприятие. В области между расщепленными частями сознания может развиться состояние, близкое к психозу, откуда произрастают тайные умопостроения, фантастичные и нереальные, которые придают смысл жизни пациента. По моему мнению, это дилемма выживших. Такое состояние сознания в художественной форме описано Эли Визелем: «Начни мы говорить, мы поняли бы, что это невозможно. Пролив хоть слезу, мы всех утопили бы в ней. Люди отказывались слушать, понимать, сочувствовать. Пропасть легла между нами и ими, между теми, кто выстрадал все, и теми, кто об этом читал».

Как показал мой клинический опыт, отречение препятствует общению выживших с их детьми. Ребенок выжившего может ощущать, что у родителей есть тайна, о которой никогда не говорят, но она чувствуется. Это может породить сильно сексуализированные садомазохистские фантазии, которые воплощаются в воображении во время мастурбации и отыгрываются во взрослых взаимоотношениях и в переносе и контрпереносе в аналитических отношениях. С другой стороны, многие дети выживших, любящие своих родителей, страстно желают спасти и исцелить их от боли и тоски, возместив им утрату любимых объектов. Они, следовательно, бессознательно идентифицируют себя с этими утраченными объектами или даже превращаются в них ценой собственной идентичности. Многие такие дети, не зная о тайне, все же чувствуют, что они замещают собой тех, кто погиб при Катастрофе. Бессознательно их тяготит бремя болезненного чувства долга перед родителями, чье счастье зависит от них. Они могут принять эту задачу или отвергнуть ее. Так или иначе, отделение и индивидуализация в положенное время жизненного цикла становятся труднодостижимыми.

Аналитическая работа с выжившими при Катастрофе привела меня к убеждению, что завершению горького траура (когда утраченные объекты не забыты, но о них уже не вспоминают ежедневно) мешает именно чувство вины выживших. Многие выжившие живут в двойной реальности, в которую новые объекты ассимилируются, не замещая старых. Для этих выживших замена убитых объектов или их забывание бессознательно возбуждают чувство вины не только за то, что они убивали и хоронили их в своей фантазии, но и за то, что пережили их. Многие из выживших, чьи родные погибли при Катастрофе, страстно желали подарить здоровых детей миру, в котором больше не царят смерть, бесчеловечность, террор и садизм. Те, которые потеряли свою первую семью, вновь вступили в брак и завели других детей, испытывают особенно мучительную дилемму. Первая семья по‑прежнему жива в душе уцелевшего. Вторая семья и дети только замещают первую, так как те не были оплаканы и забыты. Такие родители, следовательно, не способны обеспечить вторым детям в ранних объектных отношениях надежный фундамент безопасности и защищенности. Пережитое матерью во время Катастрофы может сказаться на ее способности сочувствовать и быть эмоционально доступной для своего ребенка. Это в особенности верно для женщин, потерявших в Катастрофе детей. Мы знаем из анализа женских сновидений, что умерший ребенок никуда не уходит из глубин сознания матери. По моему опыту, на вторых детях менее сказывается трагический опыт отца, чем матери (именно она осуществляет первичный уход за ребенком), и если при Катастрофе пострадал отец, то мать все же может обеспечить ребенку базальную защищенность.

Однако многие выжившие успешно ведут активную жизнь, несмотря на лагерное прошлое, их дети вовсе не обязательно несут на себе отпечаток трагедии родителей, и мы мало о них слышим. Психическое развитие ребенка и исход инфантильного невроза зависят не только от его психической конституции, но и от воспитывающего окружения, обеспеченного ему родителями и предыдущими поколениями. Отсюда следует, что родители, которые столько страдали – и в концлагерях, и в трудные времена после освобождения (например в тяжелых условиях лагерей для перемещенных лиц) – не только передают своим детям депрессию и вину выживших, но и ждут от них подтверждения, что все эти страдания были не напрасны (Левин, 1982). От этих детей иногда ждут исполнения всех несбывшихся родительских надежд и мечтаний, словно у детей нет отдельной личности. Большой вред наносят им патологические идентификации родителей, передаваемые детям (Барокас и Барокас, 1979). Тем самым жизнь прародителей и то, какой смертью они умерли, так же как и участь родительских братьев и сестер, формирует специфическую атмосферу раннего детства ребенка, если родители не проработали свою скорбь. Слишком многое остается невысказанным.

Живя через своих детей, родители надеются восстановить, вернуть свою разрушенную семью и хоть как‑то возместить себе ту часть жизненного цикла, которую у них отняли. Естественно, многие такие дети становятся для родителей сверхценными и их сверхопекают независимо от того, скрывают в семье тайну Катастрофы или нет. От многих детей ожидают жизни в состоянии непрерывного счастья, чтобы и родители могли быть счастливы. Нормальные колебания детского настроения, агрессия и боль детей часто не приемлются родителями. Таким образом, сильно затрудняются рост и развитие ребенка на прегенитальных фазах жизни: в силу указанных причин для него оказываются невозможными любовь и ненависть к одному и тому же объекту, враждебность и заглаживание вины, которые в конце концов приводят к формированию целостного объекта. У ребенка не создается той амбивалентности к объекту, при которой понимают и хорошие, и плохие его стороны. В тяжелых случаях эти дети могут вырасти во взрослых, которым трудно признавать собственные аффекты и контролировать их. Они прибегают для этого к первичным способам защиты, таким как отщепление и проекция на других собственных нестерпимых эмоций. Следовательно, опыт родителей осложняет ребенку дифференциацию Собственного Я и объекта, а также нормальные состояния отделения и индивидуализации, независимо от того, делились ли родители этим опытом с детьми открыто или не делились вообще. В последнем случае травма Катастрофы оказывается известной и в то же время неизвестной им. По моему впечатлению, вышеуказанные проблемы не встают у детей так остро, когда родители открыто говорят о своей жизни.

Клинический опыт привел меня к убеждению, что опыт Катастрофы может остаться такой же тайной в аналитическом пространстве, как и в семье, и что обнажения столь невыносимого материала могут избегать по негласному соглашению и пациент и аналитик в совместном состоянии отречения. Вот здесь я и хотела бы обратиться к этой теме: как получается, что определенные моменты остаются невскрытыми при анализе, или же о них сознательно не рассказывают аналитику. Такой материал может быть выявлен и освобожден от искажений с пользой для пациентки, если только аналитик позволит себе услышать в материале пациентки то, в чем она не отдает себе сознательного отчета, а именно – какой удар нанесла Катастрофа ее развитию. Ценой, которую платит аналитик за попытку взяться за работу с невыносимыми для пациентки и ее семьи переживаниями, может быть столь же невыносимый контрперенос. Аналитик рискует временным расстройством собственного человеческого понимания, рискует лично испытать негативную эмпатию, какую испытывают некоторые дети выживших по отношению к трагедии родителей. Может быть, аналитику придется даже пережить (и признать) нечто совсем необычное и шокирующее – она поймет, что бессознательно унижает пациентку, ибо унизить другого нам всем очень легко.

Обращаясь к клиническому материалу, иллюстрирующему избранную мной тему, я бы хотела процитировать Георга Штайнера: «Черная тайна происшедшего в Европе для меня неотделима от моей собственной личности. Именно потому, что меня там не было». Никого из моих пациентов, чьи истории я здесь привожу, «там не было». Все они родились после окончания войны. В интересной статье Надин Фреско (Фреско, 1984) приведено восемь интервью с детьми выживших. Многие из тем, затронутых ею (молчание семьи о Катастрофе, фантазии детей, незавершенная задача оплакивания), фигурировали также в материале моих пациенток и нуждались в аналитической проработке. Две мои пациентки были детьми, рожденными на замену погибшим. Все пациентки несли непосильное бремя – возместить родителям их невозместимые утраты. Неудивительно поэтому, что некоторые из них страдали от чувства вины выживших, так как они были живыми детьми, которые никогда не могли занять в родительском сознании места умерших детей и лишь напоминали им прежний объект любви. Они страдали и от не поддающегося объяснению чувства, что они самозванцы, подмена умершим детям, а между тем у них есть собственная личность и собственная жизнь. Многие чувствовали вину за свой гнев на родителей, которые столько перестрадали, и в то же время отказывались признавать своего ребенка за отдельную‑личность. 5

Все эти рассуждения приведены здесь для того, чтоб наглядно показать, что невроз – это система и появляется он в определенной системе. Как и психоз – это адаптация к среде. Нельзя его свести до установок. Да, КПТ, собственно, и не пытается, а работает с тем, что на поверхности.

Вообще часто не ясно, что появилось раньше: «яйцо или курица»? Каждую установку надо связывать со всеми остальными. Тогда станет ясно: Это установка, чтоб адаптироваться к окружению, какому-либо непереносимому в моменте событию и/или для того, чтоб адаптироваться уже к своему собственному неврозу/ам?

От КПТ и ДПТ, нам никуда, тем не менее, не отойти, ведь чтоб проработать страх, клиент должен сначала стать критичным к нему. Если он встроен в его систему ценностей и не вызывает конфликта, а несмотря на парадоксальность всех без исключения страхов, так практически всегда бывает с новичками соприкоснувшимися с миром психологии, то он (клиент), проработать этот страх не сможет. Чёрное видно только на белом.

Тут и приходят на помощь приемы и инструменты из КПТ и ДПТ, позволяющие клиенту взглянуть на всё под совершенно другим углом.