Секретный архив майора Пронина

Дождь ослабел, появились просветы.

– Сейчас поедем, Иван Николаевич! – гаркнул Могулов, перекрикивая стихию.

Они остановились возле глухого деревянного забора, над которым свисали сосны. Пронин хорошо помнил эти постройки, этот сад. Подошел к калитке, особым образом постучал в кованый молоточек.

Ему открыл сам Сергей Макарович – по-видимому, он был один в большом доме. Пчеловод поглядел на Пронина исподлобья и сказал спокойно:

– Здравствуй, Иван Николаевич, – таким тоном, как будто встречался с генералом еженедельно.

– Доброго дня, Сергей Макарович! Поговорить надо.

– Ну, проходи.

В большом бревенчатом доме комнаты были обставлены в добротном московском городском стиле. Без налета деревенской экзотики. Пронин уселся в кресле – и сразу обратил внимание на старинный пейзаж, висевший над обеденным столом.

– Живописью увлекся?

– Жена приобрела. Три тысячи отдали. Какой-то французский мастер, фамилии не помню. Одни генерал, кстати, продавал, твой коллега. Говорят, лет через десять вдвое дороже будет стоить.

– Возможно. Очень возможно. В искусство сейчас многие вкладывают из деловых людей.

– Так ты об этом пришел поговорить?

Хозяин поставил на стол электрический самовар, чашки, пряники, хлеб. Наполнил медом два блюдца. Нарезал копченую колбасу.

– А где твоя фамилия – жена, дочь. Я ж помню, у тебя совсем юная дочь, живет еще с вами.

– Ты правильно помнишь. Отдыхают они. Сняли на целое лето дом в Джубге, у моря. Скромный, но отдельный дом в полтора этажа. И хозяева не беспокоят, живут в городском многоквартирном.

– Красота! Самое время в такое дождливое московское лето. Заодно и ты от них отдыхаешь, – Пронин подмигнул Макарычу. – А жена у тебя часто картины покупает? Знает посредников, знатоков?

Пчеловод покачал головой:

– Не там ищешь, Иван Николаевич. Хочешь – доверяй, хочешь – проверяй, но у нас одна единственная дорогая картина – вот эта. Я ж не люблю с деньгами расставаться. Потом и кровью они достаются, лучше уж беречь. Хотя и прогадать на этом можно.

– ОБХСС не мучает? – спросил Пронин, пригубив чаю.

– В последнее время лучше стало. Косыгинская реформа, я же всей душой за нее. Немного дали воли частной инициативе. Правда, есть в моей работе прорехи перед законом… Ну, ты знаешь. Но копейку свою я честно добываю. Не менее честно, чем старушки, которые редиской своей да укропом у станции торгуют. Только масштабы у меня больше. А мёд – продукт полезный, даже стратегически важный, – Сергей Макарович кивнул на книжную полку. – Я об этом целую библиотеку собрал.

– Молодец, Сергей Макарович, обстоятельно за дело берешься. А если к живописи вернуться – как ты считаешь, кто из наших миллионеров способен большие деньги на это отдать. Сотни тысяч. Да еще и с криминальным оттенком, с риском. Но картина мирового уровня, с ней можно и за кордон податься. Есть такие, как ты считаешь?

Пчеловод задумался. Он знал самых разных советских миллионеров, с некоторыми имел общие дела. Среди них были и русские умельцы, и евреи, и крупные спекулянты, связанные с моряками, и подпольные цеховики. Знавал он таких людей и из Средней Азии, и с Закавказья, и из Риги…

– А что, украли картинку?

– Так точно, Сергей Макарович. Государственной важности картинку, прямо из музея.

– Ну, если ты этим делом занимаешься, значит, точно государственной важности. И деньги замешаны, должно быть, большие.

– Большие, Сергей Макарович. По крайней мере у воров есть надежды прилично заработать на продаже картины.

– И вам интересно, кто из советских деловых людей мог бы таким искусством заинтересоваться. Сотни тысяч рублей, а то и долларов или фунтов…

– И перспектива легализации на Западе.

– У нас таких людей нет, – уверенно сказал Сергей Макарович. – Просто никто не станет рисковать такими деньгами. Лучше их в дело вложить. В Средней Азии есть сумасшедшие богачи, но их больше исламские реликвии интересуют. Есть безумные цеховики в Тбилиси, но у них расходы большие – приморские дачи, всякие подпольные развлечения. Никого не могу назвать, кто бы мог решиться на такое дело. В Риге есть коллекционер. Профессор, старичок. Но будет ли он связываться с криминалом? И всё-таки проверьте его.

– Янис Мариньш?

Пчеловод улыбнулся:

– Ну, ты, я вижу, всех и без меня знаешь. Он. Человек не деловой, но деньги имеет. Думаю, наследство. А более назвать никого не могу. Не хочу тебя по ложной дорожке пускать.

– Хороший мед у тебя, – сказал Пронин.

– Я дам тебе баночку цветочного, свежего.

– А дай мне еще совет, – неожиданно сказал Пронин. – Где искать вора? За какую ниточку тянуть? Что тебе пчелиный опыт подсказывает?

Сергей Макарович откинулся на спинку плетеного кресла, отправил в рот ложку меда, запил его горячим чаем.

– Среди своих ищи. Среди музейских. Или тех, кто выставки организует. Он, может, сейчас, и не знает, кому продать свое сокровище.

– Народное сокровище! – уточнил Пронин.

Вечером Пронину донесли, что в музее засветили подозрительного бельгийца, подолгу рассматривавшего картины и что-то вносившего в блокнот. Было решено познакомить с ним нашего человека. Ольга Карпушкина из пронинского отдела отлично могла бы сыграть роль дочери видного коллекционера. А совсем поздно ночью Пронину позвонила Фурцева:

– Как развиваются дела? – с показной веселостью спросила она.

– Работаем, Екатерина Алексеевна. Отсекаем лишнее, как скульпторы. Единственное, что уже сейчас могу гарантировать – что картина в СССР.

– Да, это вы уже говорили, – вздохнула Фурцева не без разочарования.

– Кстати, утром выходят газеты с публикацией о Хальсе. Сама Антонова дала небольшое интервью, в котором объяснила необходимость срочной реставрации картины. Её высоко ценят в профессиональных кругах во всем мире.

– Это мне известно, – мрачновато сказала Фурцева. Она явно ждала более сенсационных вестей. – Буду звонить вам каждый вечер, уж извините.

– Всегда рад вас слышать. И видеть, – сказал Пронин не без галантности. – С вашего разрешения тоже буду вас беспокоить.

– В любое время дня и ночи! – эмоционально завершила разговор министр культуры.

Наконец, обосновавшись в своем лубянском кабинете (сколько дней он там не бывал в этой суматохе!), Пронин с наслаждением читал подвалы в «Правде» и в «Советской культуре». Там шла речь о реставрации картины Хальса. И фотографии были смонтированы недурно. Конечно, знаток усомнится – что это за срочная реставрация посреди выставки. Но и аргументация Антоновой выглядела убедительно: картина долго пребывала в частных коллекциях, за ней не было необходимого ухода и теперь она нуждается в немедленной помощи, ведь мы не должны терять шедевр…

– Видишь, друг Кирий, какую мы легенду забабахали. И красиво выглядит!

– Красиво, Иван Николаевич. А что с немцами, возникли у вас подозрения?

– Подозрения есть. Но за всеми следят. И – никаких контактов с предполагаемыми ворами. Всё слишком чисто.

– А может, кто-то из них хотел купить картину, а потом испугался?

Пронин улыбнулся в усы.

– Всё может быть. Вот насчет одного из них мы, может быть, сейчас и узнаем. Сейчас Нефёдов придет, а он за Шмидтом следит.

– Шмидт – это тот, который вас испугался? – улыбнулся Кирий.

Пронин кивнул.

Нефёдов ненадолго оторвался от своего подопечного, на несколько часов ему на смену пришёл другой офицер. В номере гостиницы «Националь», в котором проживал Шмидт, давно и успешно работала наша аппаратура.

– Ну, рассказывай, – Пронин подлил капитану чаю.

– Да в общем-то и рассказывать нечего, товарищ генерал. Тихо живет господин Шмидт. После выставки отправился в гостиницу, спал не меньше часа, потом обедал, потом посетил сауну.

– Один?

– Один. Он вообще не общителен, компаний не любит, с женщинами в эти дни не общался.

– И все-таки – с кем контактировал?

– С советником посольства ФРГ. Дважды по телефону. Ничего подозрительного, распечатка разговоров уже у вас. А потом встречался с ним. Минут двадцать разговаривали – всё о делах. Два раза обращался с просьбами к гостиничному портье. Хозяйственные мелочи. На ночь просил раздобыть ему минеральной воды, у него в баре закончилась.

– Отлично. А как бы вы описали настроение Шмидта?

– Настороженное, грустное. Ходит, как в воду опущенный.

– Совсем хорошо. Твоя версия, Кирий.

– Видимо, не нравится ему в СССР.

Пронин пожал руку Нефёдову:

– Спасибо, Лёша. Отдохни часов пять, а потом опять за него принимайся. У него еще сколько командировка продлится?

– Четыре дня.

– Вот эти четыре дня он твой.

Нефедов удалился.

Через шторы пробивался солнечный свет. День будет жаркий.

Пронин сказал Кирию задумчиво:

– Конечно, скверное настроение Шмидта ничего не доказывает. Как и его настороженность. Всё это можно объяснить и так и сяк. Но одна из версий получается такая: иностранный заказчик был, но что-то его вспугнуло. Возможно, мы. И наш родной отечественный вор вынужден теперь таиться и нервничать с картинкой в тайнике. Так?

– Так, Иван Николаевич.

– Но нужно проверить и других возможных заказчиков. И этого бельгийца, который еще долго пробудет в Союзе. И рижанина, хотя я не очень в него верю. Вы выяснили, он в последние недели разговаривал с Москвой?

– Трижды. Это как минимум. Иван Николаевич, разрешите, я поеду в Ригу, займусь этим коллекционером.

– Поезжай. Местные товарищи за ним уже следят, следят усиленно. Но твой глаз не помешает. Я же знаю, что ты любишь рижские рестораны. А я займусь работниками музея. И с Францем надо пообедать. У нас ведь такие планы!

– Вы его подозреваете?

– Со счетов не сбрасываю. Да и в немецком поупражняться надо.

– И ещё, друг Кирий. Займись московскими связями Кирия (ошибка. Он это Кирию говорит). Есть ли у него доверенные лица у нас? Мог ли он кому-то из них поручить переговоры с потенциальным вором? Тут всех надо прощупать – и посольских, и нашенских. Все его связи.

– Сделаем. – Кирий понимал, что это одно из самых важных заданий.

Пронину снова позвонила Фурцева.

– Иван Николаевич, есть новости?

– Всё развивается недурно, Екатерина Алексеевна. Обрублено несколько концов. Следим сразу за десятком возможных заказчиков. Самое трудное – выйти на вора. Он пока себя ничем не выдает. Его нужно в угол загнать, другого пути у нас нет. Тогда он совершит ошибку – и попадет в нашу ловушку. Вот примерно такой у нас план.

– Замечательный план, Иван Николаевич, замечательный. И статьи в газетах – отличная ваша идея. Они нам дали время. Помогли.

– Стараемся, Екатерина Алексеевна. Хлеб-то не зря едим.

Фурцева включила женское кокетство:

– Ну, хлебушек-то мы с вами еще переломим. И вина выпьем. Вы не против?

– Только за!

Вечерком Пронин снова сопровождал немцев – на этот раз в экскурсии по ВДНХ. Конечно, всех особенно интересовал павильон «Космос», в котором можно было увидеть и легендарную ракету Р-7 – королевскую «семерку», и скафандры советских космонавтов, и тюбики с космической едой. Правда, фамилии Королева и других главных конструкторов все еще были засекречены. Немцы, конечно, спрашивали про них – но ответы неизменно звучали уклончиво. Мол, целые институты занимаются этими вопросами, а кто их возглавляет – неизвестно, да и неважно. Немцы не удивлялись, что седовласый чиновник из Внешторга снова присоединился к ним. Ясно, что он проверяет почву перед заключением контрактов и наверняка скоро сам приедет в ФРГ.

В одном из павильонов проходила выставка современных советских художников, посвященная колхозной теме. Пронин осторожно завел разговор со Шмидтом: