Журнал «Рассказы». Жуткие образы ночных видений

Пока она не моргала, фигура не двигалась. С широко раскрытыми слезящимися глазами Соня потихоньку слезла с кровати. Ступала на носочках – ловкая, бесшумная девочка-ниндзя. Голова старухи стала медленно отворачиваться. Она прятала лицо.

Соня прокралась мимо комода, следя за скручиванием шеи, за биением крови в белых вздутых венах. На запястье покойницы проступал тонкий шрам – полукруглый след от зубов. Такой же, как у мамы, Антона и других «‎кочевников». Был ли такой у Валентины Валерьевны при жизни, Соня не знала – квартирантка ходила в одежде с рукавом.

Когда Соня пробралась к выходу и села на пол, мужество кончилось. Она взвизгнула, забарабанила в дверь и стала звать на помощь:

– Мама! Тут мертвая! Мертвая! Пусти! – В ней теплилась надежда, что теперь-то, когда действительно нужно, ее освободят, сжалятся. Не могут ведь они издеваться намеренно.

«‎Тише, – возразил внутренний голос. – Пока вопишь, не откликнутся, знаешь ведь». Вчера, не сумев открыть дверь, она тоже кричала. Мама объявилась с чаем лишь спустя несколько часов. После тихой, сдержанной просьбы пустить в туалет. Потом ее опять заперли.

Раз она снова раскричалась, точно не выпустят.

Соня медленно оглянулась через плечо. Шея старухи перекрутилась, как пояс на спешно надетом платье, виднелись заломы. Лицо смотрело в сторону окна.

Дрожать от страха, не зная, когда придет спасение и придет ли, было невыносимо, и Соня обратилась к юмору.

– Почему вы отвернулись? – громко спросила она. – Я что, такая страшная?

Старуха издала какой-то звук – то ли всхлип, то ли… смешок. Соне полегчало: пожалуй, у нее получится перетерпеть эту галлюцинацию. Больше никогда в жизни она не станет пить чай из эфедры.

Из-за двери донеслись негромкие голоса. Говорили мама с дядей Антоном, но на иностранном языке. Соня порадовалась было, что мама взялась за свой английский, но быстро поняла: вовсе это не английский. Речь звучала исковерканно, утробно. Такой говор она слышала только на встречах «‎кочевников».

Наконец папа перешел на русский:

– Ты не права, в этом языке есть меткие выражения. Например, «‎душа ушла в пятки».

– В пятки? – Мама усмехнулась. – Тебе что лицо, что задница? Если б этот народ знал суть, говорил бы «‎душа ушла из сердца в кровь». Пятки или кровь – большая разница!

– Да, зато верно подмечено, что душа покидает сердце от страха. Еще они говорят «‎душа кровью обливается», «‎душа не на месте».

– Ха! По-настоящему мудрый язык еще объяснил бы причины. Страх, стресс, страдание. Три «эс», как ты их зовешь.

– На нашу дочурку вроде страх нагнать получилось. Слышала, как она кричала про мертвых?

– Ну еще бы. Чаек мой кого угодно проймет.

Мир Сони рушился с каждым словом. Получалось, что мама – родная мама! – специально травила ее галлюциногенной настойкой. Изгоняла душу в кровь. Но зачем? Зачем?!

– Нам бы психологами работать, – заявил папа.

Мама хихикнула.

– Ну ты лицемер! Мы ж только и умеем, что души ломать. Из сердца их выгнать – легко, в кашу превратить – справимся. А обратно? Кроме как временем это не лечится.

– Зато мы не стали бы перетруждаться. Писали б в рецептах: подождите, пока страх, стресс, страдание закончатся, и дайте душе заползти обратно в сердце. А до тех пор – добро пожаловать в наш клуб искалеченных!

– Ох, не равняй. Ты же знаешь, как бы мы девчонку ни пугали, ее душа и десятую часть наших травм не получит.

– А что, интересный вышел бы эксперимент!

– Перестань. Не до экспериментов. Мне нужно новое тело, и все. Нет уже сил терпеть болезнь.

– Будет тебе тело. И мне, – усмехнулся Антон. – Я ж люблю молоденьких.

Он перешел на другой язык и проворковал что-то, должно быть, романтичное, потому что мама снова глупо захихикала. Соню придавило к полу волнами тошноты. Взрослые говорили о теле, ее теле. Обсуждали, как его отобрать.

Соню посетила одна ужасная догадка. Она отползла в сторону от двери, чтобы увидеть старуху в зеркале. Наконец она разглядела лицо… лицо своей матери.

Соня затряслась. Испугала ее не столько галлюцинация, сколько осознание правды: Антон привел в квартиру старуху с кочевницей внутри. Кочевницапереместилась в мамино тело. А потом… потом они умертвили старую оболочку вместе с изгнанной душой. Свернули шею. Тайно закопали где-то за городом или, может, в степи у Белой бухты. И тот взгляд – последний взгляд старухи – был маминым «‎прощай». Соня подползла к призраку на коленях и горько заплакала.

Как она не заметила подмены раньше? Наверное, она слишком любила маму, чтобы в ней сомневаться.

Старуха, когда только вселилась в квартиру, напугала Соню экстравагантными привычками. Часами простаивала у плиты – варила конину; пила кобылье молоко и ела особый домашний сыр. Мама выспросила его название – «‎иппака», а когда Соня рассказала о нем соседке по парте, учительница по истории случайно услышала разговор и заинтересовалась. «‎Иппака? – переспросила она. – Этот сыр любили скифы. Это, как вы, я надеюсь, помните, древний народ, живший на территории Крыма. М-да… Чего только не продают на Центральном рынке».

Сонину маму позабавил комментарий учительницы, и она пообещала выяснить, откуда на самом деле берется сыр. Поэтому Соня не очень удивилась, когда иппака превратился в мамин любимый деликатес, на плите стало частенько булькать мясо, а в холодильнике появилось кобылье молоко. Только изменились, оказывается, не вкусы. В мамино тело вселилась кочевница, которая все это любила.

Соня подползла к двери, чтобы посмотреть, ушли ли взрослые. Когда она легла набок, пояс платья сдвинулся, концы его упали на пол, бусинки стукнули о паркет. Звук получился тихий, но отчетливый. Соня затаила дыхание.

Она приникла глазом к щели под дверью. Ног не было видно – только вдоль плинтуса лежали клоки пыли.

Вроде ушли?

Она расслабилась. Моргнула. И вдруг возникло лицо. Мамин холодный глаз, смотрящий с той стороны двери. В сердце больно кольнуло, пульс громко застучал в венах.

– Попалась! – сказал искривленный улыбкой мамин рот.

Соня вскочила с пола. Все тело похолодело. Кровь отлила к рукам и ногам. А с ней из сердца уходила душа.

Всхлипывая, Соня бросилась к окну, распахнула одну створку и увидела, как из подъезда вышел человек – беременная девушка. Шла мимо, опустив глаза в землю, с капюшоном на голове, с оранжевыми наушниками в ушах. Вот-вот скроется за поворотом. Соня закричала:

– Помогите! Помогите мне!

Девушка не услышала. Судя по лицу, мыслями она была далеко. Зато услышали дома.

Ключ зацарапался в замке. Ворвалась мама, пышущая яростью, хрипящая из-за астмы и оттого еще более злая, захлопнула окно, отбросила Соню на кровать.

– Чем это ты занимаешься? Хочешь посторонних позвать? В детдом хочешь?

– Кто ты такая? – прошептала Соня, пытаясь выползти из-под прижимающего ее к кровати тяжелого тела. – Ты не мама. Кто?

– А ты догадайся. – Мама отпустила ее, вышла в коридор. – Догадайся, раз такая умница. – И заперла дверь.

30 января

Соня проснулась от боли в запястьях. Мама нависала над ней, прижимала руки к бокам. Лицо выглядело озлобленным и совсем чужим.

– Лежи спокойно и выпей это, – сказала она и поднесла к губам кружку с чаем. Соня с трудом выпила.

Мимо прошествовал папа с большим куском фанеры под мышкой, с молотком в руке и гвоздями в зубах. Запрокинув голову, Соня увидела, как он, посвистывая, заколачивает верхнюю половину окна. Хочет оставить ее без солнечного света.

Соня с отчаяньем подумала об одноклассниках, учителях, соседях, прохожих. Обо всех тех людях, что могли бы помочь, но не помогут. Это не их дело. Все, что случается с детьми дома, остается дома.

– Нет у меня ангины, правда?

Мама покачала головой и еще сильнее вдавила ее запястья в матрас. Мамино дыхание стало тяжелым, начался очередной приступ. Без лечения астма быстро прогрессировала. Соня кое-как извернулась и выдернула одну руку. Не чтобы вырваться – чтобы достать из кармана маминой рубашки ингалятор.

– Ты не моя мама, но, пожалуйста, подыши.

Соня уже поверила, что перед ней совсем другой человек, но не знала, как теперь себя вести. Эта женщина все еще выглядела как мама. И чем страшнее становилось, тем больше Соня в ней нуждалась.

– Помнишь, ты учила меня правильно переносить болезни?

Мама сосредоточенно сжала губы, будто копаясь в памяти.

– С достоинством? Так она тебе говорила?

Соня вздрогнула от этого словечка «‎она», подтверждавшего, что с ней говорит чужой человек.

– Все это чушь, девочка.

– Почему чушь?

– Пожила бы с мое… – Мама наклонилась к уху и прошептала: – Двадцать пять веков кочуя по телам. Тогда поняла бы: достоинства в болезни нет.

– У моей мамы было!

– Люди способны выносить болезни, лишь пока верят: это временно. Пройдет! Они не понимают, что недуги рано или поздно настигают всех и вылечить их нельзя.

– С астмой можно жить! Ты просто запустила…

Мама, будто не слыша ее, продолжила:

– С каждым годом становится хуже. Знаешь, сколько существует болезней? Я испытала их все. Новое тело – новая беда. Болезни – это волки, кусающие за пятки. Вечно преследуют. Вечно голодные. Юность – единственная фора. Но и ее хватает ненадолго…

– Это всего лишь астма! – выкрикнула Соня.

– Я не хочу терпеть ни астму, ни даже насморк. Я получу здоровье. Твое здоровье.

Вошел дядя Антон со вторым листом фанеры.

– Это вон у него характер так и не испортился, – прокомментировала мама. – Можно сказать, родился для бессмертия.

Папа задорно подмигнул и включил центральный свет. Вскоре снова застучал молоток.

– Расскажи, кто ты, – попросила Соня.

– Много будешь знать… А впрочем, состариться не доведется уже.

Когда стук молотка затих, комната, лишенная естественного света, стала походить на старую фотографию: засияла глубоким желтым с металлическим отблеском.

Папа выключил свет, переставил табуретку, выкрутил лампочку из люстры и вторую – из настольной лампы. Соня не верила, что ее оставят в полной темноте, пока дверь не захлопнулась.

Первое время получалось притворяться, что наступила ночь. Хотя красные цифры часов складывались в 11:03 утра, она представляла, сидя в ногах кровати, будто пришло время отходить ко сну. Однако ожидание не скрашивалось сладостью дремоты. Зачем обманываться? Это был не отдых – заточение. Страх поднимался от живота к груди. Дикий, иррациональный.

Соня нащупала на кровати неоновые браслеты и переломила парочку до хруста. Во тьме возникли яркие световые пятна. Рядом она нашла и фонарик-брелок. Черный, компактный, он светил бездушным белым светом. Соня поводила им туда-сюда, осматривая углы комнаты. Никого. Она надеялась снова увидеть старуху-квартирантку. Настоящую маму.

Нельзя позволить страху нагноиться в мыслях. Соня нарисовала на фанере, закрывавшей окно, два лица – женское и мужское. Достала лук со стрелами и начала стрелять. Раз кочевник, два кочевник – и не осталось никого.

Она еще упражнялась, когда в двери зашуршал ключ. Соня кинула лук под кровать, стрелы сунула под простыню и села. Вошла мама с тарелкой жесткого мяса и желтой кукурузы.

– Ешь, пока не остыло. – Мама встала у двери.

Соня нахмурилась и украдкой тронула мясо: холодное. Остынет, как же. Его даже не разогревали. Там снотворное, подумала она.

– Ты лечишь свою астму? – спросила Соня. Ее жизнь сегодня зависела от того, сможет ли она вывести маму из равновесия.

– А зачем мне? – Кочевница хитро улыбнулась. – Недолго терпеть осталось.

– Знаешь, что я однажды нагуглила? Когда у меня еще был, ну, этот, как его, собственный телефон. Тот самый, который ты выкинула в окно. Я прочитала, что, раз мама – астматичка, у меня тоже будет астма. С вероятностью пятьдесят процентов.

Мама не изменилась в лице, но черты ее застыли.

– Волки тебя нагонят. – Соня встала с кровати и пошла прямо на кочевницу, схватила ее за руку. – Не надоело прятаться от смерти? – Мама отступила в коридор и закрыла дверь, видимо опасаясь еще и попытки побега.

Соня не медлила – живо ссыпала еду со снотворным в коробку из-под пазла, легла на кровать и притворилась спящей.

Спустя четверть часа пришли кочевники. Не открывая глаз, она слушала, как взрослые, вполголоса болтавшие на своем языке, поставили у кровати стулья. Ее правую руку подняли с простыни и сунули в какой-то предмет с острыми зубцами. У Сони невольно задрожали ресницы, и только полутьма комнаты, освещаемой лишь светом из коридора, пока спасала ее.

На Сонину расслабленную ладонь опустилась мамина теплая рука. Вопреки всякой логике, от этого прикосновения ей сделалось спокойнее.

Соня сосредоточилась на тактильных ощущениях. И вдруг – боль! В запястье вонзился десяток колышков. Она от неожиданности дернула рукой – раскрыла себя. Однако вырваться не удалось, потому что папа вдавил ее локоть в кровать.

– Смотри, кто проснулся! – промурлыкала мама дяде Антону. – Так и знала, что паршивка куда-то дела мясо. Ну, солнышко, тебе мама не рассказывала сказку про любопытную мышку, которая первой попала в мышеловку?

Соня наконец разглядела, где оказалась ее правая рука. Кисть исчезала внутри большой чаши, сработанной из золота и двух человеческих черепов. Одна пара челюстей с остро заточенными зубами смыкалась на ее запястье, другая – на мамином. Их сомкнутые ладони лежали внутри. Сама чаша, занимавшая пространство черепных коробок, разделялась надвое перегородкой. В ближней к Соне половине медленно поднималась алая кровь. Ее кровь. Другая уже наполнилась белой маслянистой жидкостью из маминых вен.

Соня снова дернула рукой, но не вырвалась – лишь сильнее разодрала запястье. Одна густая, плотная белая капля попала на красную половину чаши и плавала в алом, подобно лепестку розы.

«‎Вот и ангина, – подумала Соня, – только белый гной засел не в горле».

– У вас не получится, – прошипела она. – Душа останется со мной! Я знаю о правиле трех «эс» и перестану бояться! – Несмотря на ее слова, сердце лупило по ребрам как бешеное. Страх нелегко усмирить силой воли.

Папа покачал головой.

– Ты умная девочка, но не выйдет. После такого стресса душе нужны месяцы, чтобы оправиться. Давай объясню.

Он нашел в одеяле один из светящихся браслетов.

– Милая штучка. Представь, что это твоя душа. Страх надломил ее там и тут. Изменил ее свойства. В крови плавают сгустки боли. Если сказать тайное слово, они станут белыми, как у нас. Такое сразу не пройдет, даже если посадить тебя на транквилизаторы. Поняла?

Соня изучала его спокойное лицо, отражающее сдержанное любопытство. С такими эмоциями ученый смотрит на лабораторную мышку. Кочевница была права: он легко переносит бессмертие. Легко, как самая последняя бездушная мразь.

– Чувствуешь, как твоя личность деформируется? Скоро все кончится.

У Сони екнуло сердце. Неужели она забудет саму себя даже прежде, чем потеряет тело? Осталась ли еще любовь к маме, свету, жизни? К соцсетям, в конце концов…

В голове метались странные белые вспышки. Чужие воспоминания – лошади, золотые бляхи, повозки, жертвоприношения – вспыхивали под один удар сердца и исчезали под второй. Пришлая душа, пока еще ущербная, гуляла по крови, как вирус.

Соне пришла на ум фраза, сказанная Антоном на свадьбе: «‎…если вдруг с мамочкой что случится, останешься со мной». К этому дню ее настоящая мама уже была мертва. Должно быть, кочевница переселилась в новое тело в спешке, лишь бы сбежать из умирающей старухи, и быстро поняла, что с астмой жить не хочет. Возможно, думала Соня, ее юное тело всегда было их целью. Только кочевница не хотела оказаться в детдоме. Не хотела, будучи взрослой по уму, жить ограниченной жизнью ребенка. Они заключили брак ради удочерения, и тогда Антон, не скрывая радости, проговорился: «‎ты останешься со мной».

Когда она об этом подумала, одна из белых вспышек в голове стала отчетливее. Соне удалось увидеть глазами старухи, как та подмешала какой-то порошок ей в еду. Так объяснилось недомогание, от которого она страдала, когда мама болела за закрытой дверью, а квартирантка умирала. Это была не черная полоса в жизни, ее травили.

Соня затряслась от озноба. Следующая белая вспышка дала ответ на страшный вопрос о прошлом. Она увидела маму, еще настоящую маму, в большой спальне. Услышала, как бледные губы шепчут: «‎Берите мою кровь, только дайте Соне противоядие. Пусть она живет». Пазл сложился. Не котята на желтом фоне – кое-что жуткое. Оказывается, маму заставили подчиниться шантажом. Мама любила ее. До самого конца.

Соня только теперь заметила, что та рука кочевницы, что не лежала в черепе, была привязана к спинке стула. Значит, обмен телами произойдет сейчас, и они избавятся от старой оболочки и лишней души, ее души.

– Вам совсем меня не жаль? – спросила она.

Папа хмыкнул и ответил:

– Ты пока чистый лист, незаполненная душа. Твой жизненный опыт – ничто по сравнению с нашим.

– Нет, вы просто боитесь смерти!

– Деточка, не злись. Нам нужно твое тело, ничего личного.

Соняобратилась к кочевнице:

– Сколько в тебе осталось от мамы?

Та пожала плечами:

– Все воспоминания еще тут, солнышко. – Она постучала по виску. – Только чувств никаких.

И Соня прекрасно поняла, что мама хотела сказать. Ведь ее собственная личность уже начала распадаться.

– Вы же можете оставить меня в живых? – спросила она.

– Конечно! – Антон ни секунды не помедлил с ответом, и из этого явно следовало: он врет.

Соня изобразила облегчение на лице.

Стоило обратиться к собственным мыслям, как вернулись белые вспышки. Одна из них распалилась, стала трещащей и яркой, как молодая звезда. Реальность отплыла в сторону, и Соню поглотило чужое воспоминание.

Самый долгий день ее жизни начался и закончился в Белой бухте. Она, юная, пышногрудая девушка, обрекла себя на страшное испытание, когда влюбилась в улыбчивого и вместе с тем холодного жреца, одного из белокровных, и решила во что бы то ни стало разделить с ним вечность.

Рано утром она оделась в церемониальные одежды, поела, сидя на земле, и вместе с несколькими воинами отправилась к месту, где должны были хоронить царя.

Вокруг заранее подготовленной ямы стояли слуги и держали подле себя стреноженных лошадей. А поодаль длинной нитью распределилась конница. Никто сегодня не сможет убежать из Белой бухты.

Неделя кошмаров, вызванных настойкой из степных трав, подточила силы ее тела, однако еще оставалась решимость одолеть путь, ранее пройденный ее возлюбленным. Еще горело желание стать ему достойной парой.

Она подошла к ближней лошади, положила ладонь ей на лоб, посмотрела в глаза. Не могла не посмотреть. Напоследок.

Слуга, державший коня, дернул за веревку, связывающую передние ноги, и животное рухнуло наземь. Она ухватилась за удавку на мускулистой шее, повернула палку, всунутую в петлю. Минута агонии – и дергающиеся копыта замерли, упали на землю. Такая смерть представлялась ее народу милостью, ведь удушение – бескровное убийство, и вся душа остается в теле.

Она подняла глаза на стоявшего рядом слугу, дрожавшего от ужаса, подобно лунной дорожке на волнах. Лицо было ей знакомо: рыжеволосый помощник конюха, красивый мальчик, умелый, понятливый слуга. Без такого мертвому царю не обойтись.

Она посмотрела юноше в глаза. Не могла не посмотреть. Напоследок. Потом накинула удавку ему на шею.

Какие образы посетили его в минуту смерти? Мысли храбреца или труса? Верил ли удушенный, что погребальная жертва поможет народу обрести заступника среди богов? Или боялся умереть так сильно, как никакое иное животное бояться не способно? Она не стала спрашивать: зачем принуждать человека врать? Особенно такого хорошего слугу.

Прежде ей случалось убивать лишь врагов. Убивать братьев – удел жрецов, сегодня ставший и ее уделом. Сотни невидимых иголок кололи тело. Душа, изгнанная из сердца травами, трещала и ломалась.

Вторая жертвенная пара – слуга и конь – дались легче. Удушенный не был ей знаком. Однако надо смириться, что прежде, чем она закончит, встретится немало примелькавшихся лиц. Впереди еще сорок восемь коней. Сорок восемь слуг. Если выдержит рассудок, справятся и руки.

Церемония затянулась до позднего вечера. Последнего слугу она душила долго, мучительно. Потом упала рядом с умершим – сто первая среди сотни тел. Воины понесли ее к яме и разместили в ногах у царя, поверх золотых украшений. Рядом положили десяток удушенных слуг. Рыжеволосый помощник конюха оказался напротив, смотрел на нее остекленелыми глазами.

Остальные безжизненные тела насадят на кольядля жесткости и водрузятвертикально на туши коней. Жуткие сторожевые сберегут курган от чужаков. Этой церемонии, а также возложения тотемных камней она не увидит: яму уже накрыли бревнами, начали класть дерн. Ей не суждено выйти из погребальной камеры долгие сорок дней.

Когда перестали болеть руки и над головой затих шум насыпаемой земли, она сказала тайное слово, и кровь в жилах вспыхнула белым. Свечение было пока слабым. Несмотря на убийства, ее душа не сломалась полностью. Оставалось еще человеческое.

В свете собственной крови она пила и ела заготовленную трапезу ради поддержания жизни в усталом теле. Вокруг зловонно разлагались трупы. Тлел и царь: благовония, которыми наполнили его утробу, не могли перебить смрада.

Она принадлежала мертвым, и мертвые жили в ней. В легких, в животе, в сосудах. Кровь светилась все ярче, вены пульсировали – бедная душа надеялась сбежать.

Спустя дней двадцать, когда силы истощились, она поползла прочь из погребальной камеры – к отдушине в конце коридора. Сквозь маленькое окошко между бревнами увидела звезды. Но тут в дыре появилось острие копья. Ей не позволят выйти раньше времени. Слишком многие отдали жизни, чтобы ритуал состоялся. Нет права отступить.

Душа, согласно их верованиям, являлась в мир чистой, как небесная гладь. Если в голове хранились лишь самые необходимые воспоминания, душа накапливала все, даже мелочи. Но главное – в ней обитали чувства, придававшие событиям смысл. Из души исходили обида, удовольствие, ненависть, любовь. Все, что делает человека собой.

После смерти боги смотрели усопшему в душу, оценивали: много ли груза он собрал за жизнь? Стоит ли сохранить его личность? Не заинтересовавшие их души стирались и рождались заново на земле. Все их прежние страдания и радости оказывались бессмысленными.

Наконец настал сороковой день. Об этом ее оповестили истошные крики, доносящиеся с поверхности. Сегодня души слуг, претерпевшие агонию разложения в мертвых телах, начнут отлетать. Она снова сказала тайное слово и увидела белый дым, поднимавшийся от трупов. Пришло время призвать богов и освободить душу царя, убрав травы из его живота.

– О великая Табити! – закричала она хриплым от долгого молчания голосом. – О Папай и Апи! Вы, Ойтосир, Аргимпаса, Таргитай, Тагимасад! Умер величайший из людей! Зрячий среди слепых! Бог среди смертных! Достойный зваться вашим братом!

Ее слова о царственности усопшего подтверждали мерцающие груды золота и отлетающие души слуг, которые слились в единую белую воронку. В этом смерче возникли призрачные лица. Их выражения менялись ежесекундно: злое-доброе, довольное-разъяренное.

– О великие! – обратилась она к лицам. – Взгляните на верных слуг, отдавших себя во славу царя царей! Взвесьте золото, данное ему в дорогу! Не это ли достойный вас собрат?

Она вскрыла живот царя ритуальным ножом и вычерпала бальзамирующие травы. Душа его взметнулась под потолок языком белого пламени и присоединилась к чехарде добродушных и злых лиц. Ритуал свершился. Народ обрел нового заступника в сонме богов, а умерший царь получил истинное бессмертие.

Что же досталось ей?

Она ползла к выходу из кургана, превратившись в иное, проклятое существо, чья побелевшая душа никогда уже не вернется в сердце и будет вынуждена скитаться по чужим телам. Вечно.

Соня очнулась и успела увидеть, как опорожняется чаша из черепов. Белая жидкость текла к ней в руку, алая – в тело матери. Души постепенно менялись местами. Ускользало что-то важное: счастье детства? мечта познакомиться с отцом? любовь к матери? Соня сохранила все воспоминания, но некоторые из них стали блеклыми. Без наполнявших их чувств они потеряли всякий смысл.

И все же любовь к жизни у Сони еще осталась.