- -
- 100%
- +
Не один год уже провела Нэсрин, прислуживая семье Рагуила Экбатанского. Много чего поведала из жизни хозяйской, много чего себе поняла. Главным же выводом, было признание того простого как три монеты факта, что ее хозяева, хотя и числятся в городских списках как люди весьма достойные и очень богатые, но в сущности, смотря правде в глаза, все же остаются людьми простыми и достаточно малопрактичными. И жизнь их семейки была бы гораздо туже по всем параметрам, если бы у них не было ее. Она создавала уют, она создавала спокойствие, она подсказывала хозяйке самые удачные советы и, в конце концов, она прекрасно управлялась со всем на кухне. А счастливой семьи без вкусного обеда ни за что не бывает.
– Всем они обязаны мне, – часто говорила Нэсрин сама себе, когда оставалась одна. Со временем она стала подозревать в себе потребность «более настойчиво» помогать в доме. Ну а теперь чувствовала даже обязанность заботиться во всем о молодой хозяйке и ее стариках-родителях. Ведь, если не она, то кто!
Одно только омрачало ее привычный рабочий ритм – она стала за собой замечать, что пришептывает при разговоре. Сначала не так заметно, но со временем слышалось сильнее и сильнее, особенно когда учила молодую хозяйку понятиям жизни и при этом слегка волновалась. Вот и сейчас ей слышалось мягкое шипение, парящее за чуть выкрикнутыми, но мудрыми и справедливыми словами.
Дошипелась. Сарра вытерла тыльной стороной своей изящной ладошки слезы и с размаху звезданула кулаком в ухо служанке. Нэсрин заскулила.
– Что нас бить за них? Они умерли: иди и ты за ними, чтобы нам не видеть твоего сына или дочери вовек! – завизжала похожая на оглоблю Мэхдохт.
Сарра было прицелилась во второй раз, но в этот миг во дворе послышались шаги старого Рагуила и матери Едны, вернувшихся с базара. Служанки в секунду испарились, лишь Сарра, размазывая по лицу слезы пошла встречать родителей.
– Сарра, дорогая, золото мое, что случилось? – воскликнул отец, в то время как мать прошла прямиком на кухню. Было видно, что Рагуил на базаре уже успел выкурить кальян и теперь «благодушествовал».
– Ничего, папа, прорвемся. Идите отдыхать…
И Сарра проводила отца на мужскую половину дома.
Оставшись одна, девушка теперь уже вовсю дала волю своим эмоциям: громко всхлипывая и подергивая плечами она стала горячо молиться:
– Благословен Ты, Господи Боже мой, и благословенно имя Твое святое и славное вовеки: да благословляют Тебя все творения Твои вовек! И ныне к Тебе, Господи, обращаю очи мои и лице мое; молю, возьми меня от земли сей и не дай мне слышать еще укоризны! Ты знаешь, Господи, что я чиста от всякого греха с мужем и не обесчестила имени моего, ни имени отца моего в земле плена моего; я единородная у отца моего, и нет у него сына, который мог бы наследовать ему, ни брата близкого, ни сына братнего, которому я могла бы сберечь себя в жену: уже семеро погибли у меня. Для чего же мне жить? А если не угодно Тебе умертвить меня, то благоволи призреть на меня и помиловать меня, чтобы мне не слышать более укоризны!
Так молилась и горько плакала молодая Сарра. Молилась и плакала. Молилась и плакала. И разве Господь не обратит взор свой на слезу невинной девушки? Семь раз невинной!
Вернемся же на время обратно в славный своей историей, и богатый, своими дворцами и парками город Ниневию, в дом некогда вызывающего у соплеменников тихую зависть богатого, а ныне больного и оставленного родственниками, соседями и друзьями бывшего поставщика царского двора правоверного иудея Давида.
Давида с семьёй оставили в беде все, даже слуги. Первое время болезни помогал племянник Ахиахар: вначале присылал деньги, потом вместо наличности Анна стала получать от него продукты, потом закончились и они. Давид с Анной не обижались на племянника, понимали, что человек на ответственной государственной работе: совещания, заседания, доклады начальству, выездные проверки подчиненных, банкеты за получение наград, банкеты за раздачу наград, банкеты у царя, банкеты у министров – за день так набегаешься, что и гарем свой посетить сил нет… А еще и о больном родственнике печись! Видать запамятовал, ну с кем ни бывает!
Однажды, когда по привычке Давид лежал во дворе дома под ветвями платана и слепыми глазами смотрел в синее небо он, вдруг, отчетливо услышал блеяние молодого козленка. Давид, хотя и был немощен зрением, но оставался-таки мужчиной, и поэтому напрягся. В голову полезли сразу разные мысли: одна не нужней другой.
– Анна, Анна, – позвал Давид жену взволнованным голосом. – Откуда в нашем доме козленок?
– Добрые люди дали, – был короткий ответ.
– Почто так?
– Я взяла себе работу: прясть шерсть, – уже более терпеливо пояснила жена. – Сейчас шерстяные изделия опять в моду входят.
– Дак, ты же не умеешь…
– Это я так тоже думала, что не умею, но в молодости, бывало наозорничаю, меня в наказание и прясть усадят. Вот, оказалось, сейчас сгодилось – руки еще помнят, как управляться с рогулькой и веретеном.
– За пряжу деньгами платят – почему же козленок появился? – не мог успокоиться Давид.
– Бонус. Через неделю, мой дорогой муженек будет праздник Кущей, вот к нему нам и подарили добрые люди этого аппетитного козлика.
– Разве ты сможешь его сама зарезать?
– В молодости могла… Знаешь, я, когда озорничала, то столько их…
– Ну, а приготовить?
– В молодости готовила.
– Знаешь, что… Может он краденный, – придумав наконец причину, сказал Давид. – Отведи как ты его обратно. Скажи, мол муж, не велит, дисциплина в семье и все такое.
– Эх, муж мой, Давид ибн Товиил – мацу наварил, не порть мне настроение, а то я тебе все сейчас скажу…
– Например?
– Где же милостыни твои и праведные дела? вот как все они обнаружились на тебе! Ну, как? И заметь – это я только начала!
Не став продолжать, гордо вскинув голову, Анна, взяв в руку нож кинулась ловить козленка, который вовсю уже уплетал, как в последний раз, цветы на грядке.
А Давид от такого поворота судьбы расстроился и со слезами и дрожью в голосе обратился с молитвой к Богу: «праведен Ты, Господи, и все дела Твои и все пути Твои – милость и истина, и судом истинным и правым судишь Ты вовек! Воспомяни меня и призри на меня: не наказывай меня за грехи мои и заблуждения мои и отцов моих, которыми они согрешили пред Тобою! Ибо они не послушали заповедей Твоих, и Ты предал нас на расхищение и пленение и смерть, и в притчу поношения пред всеми народами, между которыми мы рассеяны. И, поистине, многи и праведны суды Твои – делать со мною по грехам моим и грехам отцов моих, потому что не исполняли заповедей Твоих и не поступали по правде пред Тобою. Итак, твори со мною, что Тебе благоугодно; повели взять дух мой, чтобы я разрешился и обратился в землю, ибо мне лучше умереть, нежели жить, так как я слышу лживые упреки и глубока скорбь во мне! Повели освободить меня от этой тяготы в обитель вечную и не отврати лица Твоего от меня».
Плакал Давид сын Товиила и молился. Горько плакал и истово произносил слова молитвы. Разве не услышит Господь молитву своего верного раба? Разве не пошлет ему помощь?
Глава 3
Да услышит тебя Господь в день печали
Да защитит тебя имя Бога Иаковлева.
Да пошлет тебе помощь из Святилища
И с Сиона да подкрепит тебя.
Когда-то очень давно, когда еще не было ни истории, ни философии, ни поэзии, ни фотографии – в общем некому было все отобразить или описать хорошенько, мироздание было наполнено множеством похожих друг на друга существ. При всей их внешней схожести, внутри себя, в своей сути одни из них были добрыми и светлыми, другие злыми и темными.
Один (или одно) из них, относящийся к темным сущностям первое время (а время тогда уже было, просто часов еще не было, потому что их еще не придумал египетский жрец Бероз, которого в свою очередь тогда еще не придумал сам Господь Бог) вначале был похож на всех остальных, но после стал изменяться и принимать свой особый, одному ему присущий облик. Почему так случилось? Точно сегодня сказать никто не может, ибо тогда некому было запечатлеть и записать подробно для нас потомков. Может потому так пошло, что самый злейший и заклятый его враг, человек, похожий рядом своих духовных черт на Бога, хоть и получил от ворот Рая поворот, но вместе с этим и обет грядущего примирения. Это существо тоже, в принципе, могло бы претендовать на примирение, но что-то у него не сложилось.
Очень может быть, виновата была зависть к тому, чего сам он по своей глупости, жадности и тщеславию лишился, а может быть виной была просто злоба к остальному творению Божьему, растущая сама собой в его душе день ото дня, от века к веку, от тысячелетия к тысячелетию.
В общем стал он трансформироваться, как внутренне, так и внешне, пока, не приобрел свой законченный вид. Выглядел он так: со стороны выглядел он как бы в виде фантастического животного – одновременно похожего на муравьеда, гиппопотама и собаку, но при этом твердо стоящий на двух человеческих ногах. К этому прекрасному портрету у него было несколько кривоватое лицо, длинные квадратные ушки и горящие красные завистливые глазки.
С внутренним содержанием было не лучше: темнота, чернота, злоба и зависть.
Хотя во внешнем виде его самого, по большей части все устраивало, может за исключением длины ушей, да вдобавок такая конфигурация давала еще и некоторые свои преимущества, но он научился со временем его изменять по обстоятельствам. Свою схожесть с гиппопотамом он мог увеличивать до такой степени, что становился похож даже на человека-богатыря, черты муравьеда, если он развивал их максимально позволяли принимать облик замшелого старика с длинной бородой. Эту бороду боготворили жившие на севере неторопливые и обстоятельные люди и, даже, в лесах оставляли ему «щепотку колосьев на бороду», что, в общем, практической ценности не имело, но и не могло не радовать.
Раскручивая до максимума свою собачесть, он мог превращаться также в человека, но уже другого: красивого, безбородого юношу с длинными волосами. В этом обличье он любил носить в руке венок из полевых цветов и ветвь лавра, а за плечами сладкоголосую лиру.
Разные свои «виды» он принимал, находясь в разных уголках мира, когда бывало слонялся по Земле от безделья. Но чаще его внешний вид соответствовал его внутреннему состоянию. Когда у него наступало что-то отдаленно похожее на душевный покой, он, бывало, сочинял про себя разнообразные мифы и небылицы, а после, в образе безбородого юноши декламировал их дельфийской пифии, которая слушала их с интересом и потом с удовольствием пересказывала туристам.
Кроме мифов о себе любимом пользовались спросом и предсказания на будущее в самых обширных сферах, куда, заносило его воображение: о грядущих войнах, о погодных катаклизмах или, к примеру, об ультрановых тенденциях в области моды, которые сбывались по установленному давным-давно в Дельфах правилу: фифти-фифти. То есть или сбывались, или нет. Он тем самым забавлялся, но пифия, казалось, была глупа и принимала все его прогнозы всерьез.
Но чаще в нем присутствовали раздражение и злость, быстро перетекающие в ненависть ко всему его окружающему. В такие дни он удалялся подальше от всех, на север Индии, на гору Химават. Там у него было отстроено небольшое жилище, дачка или заимка, где он свирепый, мрачный и одинокий проводил ночи в образе дикого охотника, одетого в мохнатые шкуры, с волосами угольно-черного окраса, завязанными в тугой узел, а днями ходил тяжелой поступью по лесам с черным луком и со стрелами. Убивал, убивал и убивал всех на своем пути. Местное население его узнавало издалека и старалось побыстрее слиться с ландшафтом и тем продлить свою земную канитель. Один только человек его не боялся – это был Маугли, но чуть повзрослев, и он стал избегать неприятных встреч с ним.
Конечно он своим внутренним взором видел всех, кто пытался спрятаться от него в высокой траве, в переплетении лиан или в норе дикого зверя, но сам говорил себе: дружбан, ты же в меланхолии, так соответствуй моменту!
Единственно, кого он «принимал» в эти дни с любезностью были королевские кобры. Они приползали, сверкая черной своей чешуей и ерепенились пред ним: надували побольше капюшон, поднимались на хвосте, раскачивались из стороны в сторону, и отвратительно шипели.
– У мои милые, – ласково говорил им он и дикий взор его слегка теплел.
Довольные собой змеи уползали.
Индусы называли это существо кто Рудра, кто Пашупати или, как некоторые, даже, Шива, но последних было меньше всего. Сам себя он именовал Рудрой.
Был Рудра бесом. Не самым злым и беспредельным, как его старший товарищ Молох, но и не таким тютей, как известный своими злоключениями Данилов. По правде говоря, был он бесом средней паршивости, но и такой приносил людям немало гадостей. Старался как мог, за что и был не раз достойно оценен начальством.
Вот такой импозантный персонаж вклинивается в нашу очень достоверную историю и по его, Рудры, душу, сейчас уже спешит с небес светлый Архангел Рафаил, посланный сами Господом Боговой Иеговой.
Ангелы – существа духовные, в самом прямом понимании. Господь до начала времен сотворил их во множестве, и все они славят Бога и исполняют Его поручения. Но помимо этого, опять-таки по повелению Божию, а не по собственной воле, они являются хранителями и защитниками людей – высшего творения Божия, предназначенного к вечной Небесной славе. И делают они это с осознанием своей божественной миссии и совершенно добровольно, и даже, из своей любви к Создателю и к человеку. Так они демонстрируют и нам, грешным, что такое любовь и что такое долг.
Среди безчисленного множества ангелов есть несколько таких, кто именуется Архангелами. Они духи особые, ближе всего предстоящие Богу, их по праву именуют Ахистратигами небесных сил.
Если число ангелов на небе можно описать как «тьма тем», то Архистратигов всего восемь.
Мы знаем Архангела Михаила, который по праву есть небесных воинств Архистратиг. Мы почитаем вестника Божественных тайн Архангела Гавриила.
Также среди ликов ангельской небесной иерархии известны: проповедник Божественной любви Уриил, учащий нас молитве Селафиил. Также вместе с ними трудятся, исполняя повеления Господа Архангел надежды и покаяния Иегудиил, помощник в трудах Иеремиил и служитель Божественного благословения Варахиил.
Восьмым Архангелом Божиим является Рафаил, который как вы уже догадались примет самое активное участие в нашей истории – ибо послан был самим Господом спасти несчастных своих чад от свалившихся на них страданий и, попутно, поставить на место зарвавшуюся в своих злобных проделках темную личность. Или быть может и наоборот: усмирить злобного духа, наглядно показать им там в аду, что есть на деле «кузькина мать», и попутно устроить счастье нескольких верных и любимых божиих чад. Пути Господне неисповедимы!
Глава 4
Я был молод и состарился,
И не видал праведник оставленным
И потомков его просящими хлеба:
Он всякий день милует и взаймы дает,
И потомство его в благословении будет.
Прошло восемь лет. Давид, как и раньше любил вздремнуть в жаркий полдень под ветвями старого платана во дворе их дома. Спал он и сейчас, и видел сон яркий и приятный. Во сне Давид чувствовал, как наяву легкость своего тела, ритмичное биение сердца, радостное щебетание птиц вокруг, аромат цветов. Небо было лазурно-голубое, солнце ласковое, дул легкий освежающий ветерок. Давид лежал во дворе дома, по обычаю своему под тенью старого платана и широко раскрытыми глазами (это был все не сон, но вместе с этим и сон, так как спал он реально под платаном) смотрел на стройного прекрасного светящегося изнутри юношу, величественно подошедшего к его одру.
– Давид! – мягко, но уверенно произнес юноша, – Услышана твоя просьба. Зри!
Свечение стало невыносимо сильным и Давид от боли зажмурил глаза. Когда же успокоился и боль ушла, он открыл их вновь, то увидел стоящего перед ним племянника Ахиахара.
– Разве ты не уехал в длительную командировку? – удивленно спросил Давид.
– Ты… Ты меня видишь? – промолвил в ответ племянник. – Но как?
– Какая разница как! – воскликнул Давид. – Ты забыл о нас! Я, твой дядя, лежу который год больной, твоя тетя Анна, как простая служанка ткет шерсть на продажу! Да, но как же я тебя вижу? Я же слепой…
– Сколько пальцев, – спросил, растопырив пятерню Ахиахар.
– Ахат, штаим, шалёш, – дядя стал загибать свои кривые костяшки, – хамэш. Пять.
– Ух, ты, верно!
Прибежала Анна – он видел и ее. Привели сына Торию – разглядел и его. Далее по списку были недавно вернувшиеся к хозяевам слуги, конюх и садовник. Посмотреть на чудо пришел даже ничего не пропускающий из новостей сосед Зартошт аль Шахзад. Давид узнал их всех. Зрение вернулось.
– Дядя, а я, между прочим, к тебе пришел по поручению самого царя, да будет славиться имя его в веках!
– Будет, – согласились все присутствующие. – Не может, что б не будет.
– Какая же нужда у царя во мне никчемном?
– Срочно ищут нового главного снабженца на царские кухни. Объект большой: сама царская кухня – уже не мало, далее гарем на триста, как бы сказать… ртов. Тоже с кухней. Буфет для министров. Сюда же плюсуй обеспечение фуражем царские конюшни.
– А старый где?
– Обкурился кальяном вчера и стал жаловаться прилюдно, что недооценен. Вот сегодня с утра пораньше и дооценили: три года в колодце проведет. Н-да, ну хоть живой остался…
– Так я же больной…
– И я говорил больной, но с царем разве поспоришь! Иди, – говорит, – посмотри, может и не больной. Уж как, он искусно, при отце моем справлялся с делами – три ревизии пережил и не бурчал по пустякам. А ты, дядь, и впрямь не больной. Собирайся, едем.
– Прибыльная работа, морда-шморда, красивый как сковородка будет, – подвел черту под разговором сосед дядя Зартошт аль Шахзад.
После посещения царской аудиенции, вернувшись домой уже в новом качестве и с полученными «подъемными», Давид принялся мыслить масштабно. Прежде всего он припомнил, что еще двадцать лет назад разместил он свое кровное серебро у одного знакомого банкира в Рагах Мидийских. Банкира звали просто Гаваил, но отличался он двадцать лет назад своей честностью и порядочностью, минимум, как по отношению к своим по вере. Давид был свой и даже больше: Гаврию отцу этого самого Гаваила он приходился даже каким-то очень дальним родственником по линии их жен. Родственные связи, конечно же, так себе – нашему плетню двоюродный забор, но, ведь, лучше, чем ничего?..
Пришел момент вернуть свое себе. Но путь был дальний, шестьдесят пять дневных переходов, если все будет идти гладко. И это только в одну сторону. Следовало, прежде всего навести порядок на службе, а уж потом вспомнить о личном.
Первым делом, Давид прошелся кавалерийской походкой по складам и кухням дворца. Увиденное его впечатлило – предшественник знал свою работу и даже жаль, что оказался несдержанным на язык. Но, с другой стороны, Давиду оказалось это на руку.
Но стоило ли говорить об этом Самому? Для пользы дела нет. Стратегически следовало раскритиковать существующее положение, тактически выждать некоторое время, деланно улучшая и без того неплохую организацию работ, произвести две или три перестановки среди персонала и, после, выпросить у начальства командировку в Мидию, где у него помимо производственного был еще и личный интерес.
Давид так и поступил. Месяцев эдак через два, когда великий царь Сахердан-праведный, как его теперь называли придворные, опорожнив за завтраком блюдо жирных бараньих потрохов на гороховой каше, вытирал свои сальные пальцы о полу халата Давида, тот задал царю вкрадчивый вопрос:
– О великий и солнцеподобный царь, чья великая и богатая, красивая и мирная империя простирается от края земли и до другого ее края, вкусно ли было тебе?
– В-ку-у-с-но…
– О великий и солнцеподобный царь, чья…
– Ладно тебе, здесь все свои. Говори уже проще! Чего тебе?
– Не хочет ли великий царь, чтобы кушанья его стола были еще вкуснее, мясо еще ароматнее, а десерты для его гарема еще слаще?
– Слаще для гарема? А, что это может быть разумно… – царь призадумался. – Какие предложения?
– Не командирует ли великий царь своего раба Давида в соседнее нам Мидийское государство с официальным визитом для установления еще более прочных торговых отношений, а проще говоря, для закупки импортный специй и сладостей. У меня там есть свои концы и папирус на трехпроцентную скидку, так, что поставки импортных товаров обеспечу.
– Хорошо, съезди, но оставь вместо себя толкового человечка…
– Будет исполнено…
Про то, что у самого Давида был в той стороне свой «шкурный» интерес в виде заначки в банкирском доме Гаваила Рагамидийского, царю он не обмолвился ни словом. Зачем расстраивать человека – ведь у царя там своей заначки не было…
Следующие несколько недель ушли на подготовку к поездке. Главной проблемой оказались верблюды: никак не мог Давид решить сколько верблюдов ему понадобится. Один нужен ему самому, как средство передвижения. Второй для перевозки серебра. На третьем, придется везти пробные партии товара для отчета перед начальством. Хорошо бы взять еще и четвертого как «запаску». Животные были в наличии и даже больше. Но с таким их количеством он привлечет к себе внимание в дороге, а этого не хотелось. Тогда следовало бы взять охрану из дворцовой стражи, а это лишние глаза, которые все увидят и длинные языки, которые донесут наверх о его делах в Раге Мидийской. А этого уже совсем не надо!
Но, пока он ломал голову над решением этой хитрой бизнес-задачки, как-то само собой, неожиданно и непредвиденно случилось то, чего Давид очень не желал и втайне боялся.
– Видимо Давид постарел, совсем-совсем подряхлел – именно так сказала в тот самый день его любимая супруга Анна.
– А может, это промысел Божией о мне такой? – сомневался сам Давид.
Так или иначе, или еще как, но не долго продержался он на месте главного снабженца на царских кухнях, с правом круглосуточного доступа в самое охраняемое место Ассирийского царства – дворец Великого царя Сахердана-благодетеля.
Прошло-то всего ничего, пара недель после разговора с царем, как старый Давид неожиданно вновь стал чувствовать проблему со зрением. Однажды утром, совершенно внезапно, без каких-либо предварительных намеков и симптомов, отказал левый глаз. Конечно же на оставшийся другой, правый глаз, нагрузка увеличилась вдвое. А смотреть Давиду было за чем: спелость поставляемых на кухню фруктов, соответствие стандартным величинам размеров привозимых арбузов и дынь. Наполнены ли до верху мешки и баулы с сыпучим товаром, достаточно ли зарумянены свежие, прямо из тандыра лепешки «оби-нон». Достаточно ли жирный приведен барашка для ежедневного шашлыка?
Из старого барана не то, что шашлык-машлык, но даже и даже простой куардак не сделаешь – любил говорить царь Сахердан, когда заходил на кухню.
А следить за всем этим кому? Правильно, Давиду.
Два или три дня еще прошло, «перетрудился» и правый глаз. Опять весь мир превратился в молоко. Ослеп бедный Давид полностью и в этот раз, как он догадался – видимо уже навсегда.
Царь, конечно, расстроился, но, воля Всевышнего, отпустил старика домой к жене доживать последние деньки-годочки и пенсию небольшую назначил – две трети от оклада (все-таки госслужащий). Грустно, а что поделаешь? Перед болезнью и цари бессильны…
Но самое болезненное для старика было то, что теперь уже самому ему не то, что трудновато будет вернуть кровно нажитое, а совсем невозможно. Пришлось искать альтернативные пути…
– Пошлю Торию, – решил он.
Но прежде, чем отпустить сына в дальнюю дорогу, решил Давид преподать ребенку отеческий урок, как когда-то его наставил мудрости житейской его отец Товиил. Призвав сына, он начал говорить.
– Сын мой! – обратился отец, – когда я умру, похорони меня и не покидай матери своей; почитай ее, делай угодное ей и не причиняй ей огорчения. Помни, сын мой, что она много имела скорбей из-за тебя еще во время чревоношения. Когда она умрет, похорони ее подле меня в одном гробе.
– Ты знаешь, сын мой, – далее медленно и сосредоточенно стал произносить Давид. – Земля наших отцов находится далеко отсюда. И ты можешь считать, что наша семья, как и наш народ находятся в этой земле, как в рабстве. Что наше состояние – это несвобода. Но это не так. Пока мы все вместе или каждый из нас находится вместе с Богом наших отцов, мы всегда будем оставаться свободными – как бы не думали по этому поводу окружающие. Если кто-то из них считает по-своему – это его дело, пусть! Главное же, что по-ни-мать под словом «сво-бо-да»?
– И что это, возлюбленный отец?
– Свобода, сын мой – это умение сохранять баланс везде и во всем. Вести дело так, чтобы не оказаться в зависимости от него. Безденежье – это рабство, но и богатство тоже может привести к рабству: богатый может стать рабом денег, рабом политики, рабом своего слова. Ты поймешь меня – в нашем роду все были сообразительные. Но только Бог наших отцов может устроить так, чтобы в нашей жизни сохранялся баланс, а, следовательно, мы оставались бы свободными. Вот, как объяснял мне это мой отец, а твой дедушка, Товиил сын Ананиила: «Во все дни помни, сын мой, Господа Бога нашего и не желай грешить и преступать заповеди Его. Во все дни жизни твоей делай правду и не ходи путями беззакония, ибо, если ты будешь поступать по истине, в делах твоих будет успех, как у всех поступающих по правде. Из имения твоего подавай милостыню, и да не жалеет глаз твой, когда будешь творить милостыню. Ни от какого нищего не отвращай лица твоего, тогда и от тебя не отвратится лице Божие. Когда у тебя будет много, твори из того милостыню, и когда у тебя будет мало, не бойся творить милостыню и понемногу; ты запасешь себе богатое сокровище на день нужды, ибо милостыня избавляет от смерти и не попускает сойти во тьму. Милостыня есть богатый дар для всех, кто творит ее пред Всевышним. Берегись, сын мой, всякого вида распутства. Возьми себе жену из племени отцов твоих, но не бери жены иноземной, которая не из колена отца твоего, ибо мы сыны пророков. Издревле отцы наши – Ной, Авраам, Исаак и Иаков. Помни, сын мой, что все он брали жен из среды братьев своих и были благословенны в детях своих, и потомство их наследует землю. Итак, сын мой, люби братьев твоих и не превозносись сердцем пред братьями твоими и пред сынами и дочерями народа твоего, чтобы не от них взять тебе жену, потому что от гордости – погибель и великое неустройство, а от непотребства – оскудение и разорение: непотребство есть мать голода. Плата наемника, который будет работать у тебя, да не переночует у тебя, а отдавай ее тотчас: и тебе воздастся, если будешь служить Богу. Будь осторожен, сын мой, во всех поступках твоих и будь благоразумен во всем поведении твоем. Что ненавистно тебе самому, того не делай никому. Вина до опьянения не пей. У всякого благоразумного проси совета, и не пренебрегай советом полезным. Благословляй Господа Бога во всякое время и проси у Него, чтобы пути твои были правы и все дела и намерения твои благоуспешны, ибо ни один народ не властен в успехе начинаний, но Сам Господь ниспосылает все благое и, кого хочет, уничижает по Своей воле. Помни же, сын мой, заповеди мои, и да не изгладятся они из сердца твоего!