Золотая хозяйка Липовой горы

Золотая Баба, хоть и восхищала всех своим блеском и формами, долгое время никаких чудес не являла. Сельвины с тоской начали вспоминать пропавшего идола – Старика Края Гор, хотя сам каменный идол перед появлением Вальги бесследно исчез. «Как в воду канул», – говорили местные (и были недалеки от истины: угры скатили болвана с обратной стороны горы и скинули в омут). Потихоньку его почитатели сплотились вокруг ушедшего в тень шамана Цыпаты. Тот продолжал тайно проводить обряды, их центром была небольшая хизба, поставленная над источником с бурлящей, словно кипяток, водой. Перед камланием старик уединялся там на какое-то время и выходил оттуда уже вдохновлённым на общение с духами.

Чекур не препятствовал этому. Он, как и большинство из тех, кого ещё недавно называли гуннами, терпимо относился к различным вероисповеданиям. Но скоро до вождя стали доходить слухи, что Цыпата настраивает соплеменников против угров и их Золотой Богини. А вот этого спускать уже не следовало. «Давай я размозжу башку старого хрыча о камень, на котором он жертвы своему старику приносил», – такой вариант решения проблемы, предложенный Хомчей, Чекур со смехом отклонил. Следовало поступить тоньше и гораздо убедительней, а не делать из «старого хрыча» жертву. И такой момент настал.

Отправляясь к поклонникам Старика Края Гор, Чекур не взял с собой никакого оружия и позвал только Петро.

Угр и латинянин появились в кульминационный момент: Цыпата, пообщавшись с духами воды в шаманской хизбе, вошёл в круг, образованный вокруг костра сельвинами, и приступил к камланию. Его диалог со Стариком Края Гор мало походил на мольбу. В призывах шамана к божественному духу сквозила непринужденность и даже требовательность. Цыпата, кружа в танце и развевая вокруг длинную бахрому своего обрядового наряда кама, задавал вопросы божеству, а чуть спустя транслировал его ответ, но уже изменённым, грудным голосом. При этом дух обращался к шаману «сирота» в знак того, что тот является отстранённым от мира людей.

Чекур сказал что-то на ухо Петро, и тот объявил во всеуслышание:

– Что ж, сирота, принимай ещё гостей.

Цыпата даже не сразу понял, что произошло. Но нашёлся он быстро и ответил голосом духа Старика Края Гор:

– Незваные гости хуже снега на первый цвет.

– Пусть твой старик сам явится и скажет мне, Золотому шаману, об этом. Что-то давненько его не видно.

– Ты обидел его, низвергнув с горы! Теперь нам долго вымаливать у него прощения за это. Да и какой ты Золотой шаман?! Ни золота на тебе, ни кама…

– Твой старик сам сбежал, струсив и уступив место Золотой Богине Вальге! А мне и нужды нет в побрякушках, которыми ты себя увесил. Я готов сойтись с тобой в шаманском поединке.

Загалдевшие было сельвины теперь притихли, с интересом наблюдая, чем всё закончится. Чекур не заставил их ждать. Он шагнул к костру, выхватил оттуда за не обугленный край пылающую головёшку и швырнул на крышу хизбы над шаманским источником. Покрытая берестой кровля с обречённой покорностью приняла на себя огонь, и он с треском пополз во все стороны. Сельвины вновь тревожно зашумели, но голос Чекура, которому тут же вторил Петро, перекрывал этот ропот:

– Цыпата, сейчас мы с тобой возьмёмся за руки и войдём в твою горящую шаманскую обитель. Кого огонь оставит в живых, тому и верховодить на Липовом городище, а его божеству – возвышаться на горе.

Ответа не было. Пламя с крыши уже соскользнуло на стены.

– Народ! – обратился Чекур к уже сбившимся из круга в кучу сельвинам. – Справедливы ли мои условия?

– Да… Справедливы… – раздалось несколько голосов.

– Требую ли я от вашего шамана большего, чем от себя?

– Нет… Всё правильно… – снова послышались слова, но уже более уверенные и переходящие в требование. – Цыпата, что ты молчишь? Ответь! Принимай вызов! Старик Края Гор не оставит тебя!

Но Цыпата неожиданно развернулся и трусливо побежал в сторону городища.

Он покинул Липовое городище ещё до того, как ночь накрыла шкурой чёрного бобра остывающую реку. Сгрузил всё, что смог уложить в одну лодку, из своего большого хозяйства и отплыл вниз по течению. Никто из сельвинов не вышел проводить его на берег.

– А ты действительно готов был войти в горящую хизбу с Цыпатой? – осторожно спросил Петро.

– Тут неважно, к чему был готов я, – как о чём-то совершенно не важном отозвался Чекур. – Главное, что он не был готов к этому.

На Липовом городище ходили слухи, что Цыпата подался к вогумам, у которых культ Старика Края Гор был в числе особо почитаемых. Теперь, выходило, не зря говорили. Он сознательно задействовал девочку в роли зачинательницы конфликта. Озлобленных отказом вогумов легко уговорить или просто спровоцировать на выступление против угров. Выйти на битву они вряд ли решатся, а вот совершить набег – запросто. И целью его в первую очередь может оказаться Вальга. К Золотой Богине у Цыпаты были большие претензии – ей приготовили участь Старика Края Гор.

О том, что вогумы на двадцати лодках – «в каждой воинов числом пальцев на одной руке» – плывут в сторону Липового городища, Чекуру донёс один из промысловиков. Врагам оставался всего день пути.

Им играло на руку то, что как раз в это время войско угров ослабло: два свадебных струга с лучшими воинами ушли вверх и вниз по течению Сельвуны.

Проводив сельвина, принёсшего тревожную весть, Хомча не решился сразу прервать раздумья вождя, но потом всё же не вытерпел:

– Ты просил сказать, когда Рысы украсит свой подол собачей шерстью или шкурой. Сегодня она нацепила юбку с оторочкой из пёсьего меха по подолу.

Молочный горн кивком головы дал понять, что хочет побыть один, и потянулся к бронзовому зеркалу, доставшемуся ему в наследство от бабки-шаманки. Хомче недолго пришлось ждать, когда его позовут.

– Значит так, поручаю тебе остановить вогумов, – сразу перешёл к сути Чекур. – Возьмёшь с собой тех людей, что были с нами, когда мы являли Вальгу. Слава ей, что все они вроде обженились и не плавают на свадебных стругах.

Сказав это, Чекур не мог не улыбнуться, вспомнив про жену Хомчи. Тот стал жить с немолодой вдовой-сельвинкой с целым выводком детей, и та, будучи едва по подмышки богатырю, не давала тому спуску – вечно пилила его. Это нисколько не раздражало бесстрашного воина, а скорее забавляло, и тот с охотой подчинялся бабе-тирану.

– Встретите гостей чуть ниже того места, где мы тогда высадились. Берега там крутые, обстрел отличный. Разделитесь, возьмите у сельвинов лодку – ту, что из бересты, на пару человек, переправишь несколько лучников на тот берег.

– И всё-таки… Там двадцать лодок… Непростая задача – их остановить.

– Вальга вам поможет. Доверься. Как солнце поднимется над верхушками деревьев, держите луки наготове.

Хомча не поверил Чекуру, но ослушаться не посмел.

Мать Рысы, как и подобает заботливой родительнице, заранее приметила у дочки признаки, предшествующие появлению первых кровяных вод. У той изменилась фигура: детскую угловатость сгладили округлившиеся бёдра и начинающая набухать грудь, подмышками и на лобке стали пробиваться тёмные ростки волос. Да к тому же в последнее время на лице повыскакивали угри, отчего и без того любящая покапризничать девчонка стала ещё более раздражительной и ранимой.

Как-то, наткнувшись на резкий ответ дочери, отец было решил проучить её и даже взялся за кожаный ремень, с которым женщины ходили за хворостом, но жена остановила:

– Прости Рысы, она сама не ведает, что творит. Ожидание первых женских вод лишает нас терпения.

Ободрённый такой вестью родитель отбросил в сторону сыромятину, которой собирался отходить спину дочери, и вместо этого со всей лаской, на которую был способен, потрепал её по голове. Это была хорошая новость, приближающая милость Золотого шамана.

Когда же муж вышел из хизбы, женщина завела разговор с дочерью о предстоящих изменениях в её жизни, чтобы та с готовностью приняла их. Но всё равно, когда это произошло, доставило юной сельвинке немало волнений. Однажды утром Рысы, как обычно, выскочила на улицу, чтобы забежать за угол и присесть там на корточки. Кобель, сторожащий порог хизбы, сначала радостно завилял хвостом, но тут же насторожился и стал жадно, с шумом втягивать ноздрями воздух. Потом увязался следом и даже получил по морде, когда тянул её к молодой хозяйке, пускающей тёплую струю на уже тронутую белым хрупким инеем траву. Только бросив взгляд на парящую лужицу, Рысы по-настоящему встревожилась и, вернувшись в жилище, растолкала спящую мать. Та спросонья не сразу и поняла, о чём ей с жаром шепчет на ухо дочка. Когда же вникла, то вышла на улицу и вернулась с пучком сухого длинного мха.

Девочка, конечно, видела его раньше и знала, что его запасы есть едва ли не в каждом хозяйстве. Такой мох обильно – целыми зелёными меховыми одеялами – рос во влажных низинах лесов. Его можно было собирать в течение всего лета. Особо много его шло при возведении хизб – им утепляли пазы между брёвнами в стенах, но заготавливали и впрок. Тогда брали мох длиной не менее детской четверти, отжимали и высушивали. После его прикладывали к кровоточащим и гнойным ранам, клали в детские кухлянки, чтобы ребенок оставался в сухости и тепле. Теперь вот оказалось, что мох придётся подвязывать раз в месяц между ног.

Узнав спозаранку новость от жены, отец Рысы только и думал, как бы сообщить об этом Золотому шаману.

Но не потребовалось: ближе к вечеру в их хизбу явился один из приближённых людей Золотого шамана, который бегло говорил по-сельвински. Он протянул ему серебряный кубок в качестве подношения и бросил, кивнув на жену: «Оставь нас!». Сельвин перечить не стал, ответить на такой подарок ему было нечем, а старинный обычай велел в таком разе делиться с гостем женой. Вот только на его женщину и куда менее видные угры не заглядывались. Что-то здесь было не так. Хизбу-то он покинул, но просидел, пока гость оставался внутри, на чурбане неподалеку от порога.

Звуков, обычно сопровождающих утехи, слышно не было. До его ушей долетали лишь непонятные обрывки разговора. Он и длился-то всего ничего. Так что когда угр неожиданно появился в дверях, сельвун первым делом обратил внимание на его руки – не забрал ли тот серебряную чашу обратно, раз дело не выгорело. Но переживания были напрасны: гость с довольным видом прошествовал мимо, даже не взглянув на мужа.

Жена рассказала, что сегодня перед рассветом их дочь велено привести к воротам, ведущим из городища к горе, и чтобы мох меж ног не был менян с вечера. Услышав такое, мужчина лишь брезгливо сплюнул: «И чего эти шаманы только не учудят!»

Рысы разбудили, когда окно хизбы, затянутое лосиным пузырём, ещё даже не обозначилось светлым пятном на фоне тёмной стены. Внизу живота она сразу же ощутила доселе неведомую, хотя и не сильную, тянущую боль.

Отец следовал чуть поодаль. Он не хотел упустить момента, если вдруг Золотой шаман вздумает сразу же отблагодарить родителей своей избранницы. Но эти надежды оказались напрасны.

Чекур встретил их один. Он принял девичью ладонь из материнской руки и пошагал в гору, прочь от распахнутых стражниками ворот. У Рысы прошла вся сонливость, страх вытеснил её отовсюду, согнал даже с самых кончиков ресниц. Девочка попыталась вырваться и вернуться к матери, но та, заметив это движение, отчаянно замахала руками, как сорока в полёте, приговаривая: «Так надо, так надо…»

Когда они взошли на гору и остановились у самой Золотой Богини, шаман засунул руку ей между ног и достал оттуда набухший от кровяных вод пучок мха. Его он положил на жертвенный камень. Запястье Рысы лизнуло лезвие кинжала, и кровь, сначала капля за каплей, потом слившись в тонкую струйку, потекла всё на тот же мох. Хотя это кровотечение и не было продолжительным, шаман остановил его, поднеся губы к ране и прошептав всего несколько слов. После этого он отпустил руку девочки и словно забыл о её существовании.

Предрассветный горизонт окрасился насыщенным грязно-алым цветом. Шаман теперь уже не шептал, а говорил громко, обращаясь на непонятном сельвинке языке к Золотой Бабе. Они словно вели разговор, но только ответы каменного изваяния были безмолвны и доступны только вопрошающему. Вот человек замолчал, словно услышав всё, что хотел. Он взял в руки кровяной комок, поднёс его к животу Богини и придавил к пупку. Кроваво-грязная жидкость засочилась и стала скапливаться в складках каменной одежды, зацепившейся за бёдра статуи. Она наполнила эти желобки, как дождь обсохшие за долгое лето русла лесных ручьёв. И тут произошло невероятное – жидкость покрылась ледяной коркой и стала похожа на красноватые камешки, в изобилии рассыпанные по берегам Сельвуны. Затем сама золотая поверхность подёрнулась инеем, который, словно соскользнув с разом промёрзшего камня, стал растекаться по склонам Липовой горы к её подножию и далее в реку. Когда первые лучи солнца упали на неё, они не искупались в волнах, а поскользнулись и заскользили по тонкому льду!

Тело Рысы задубело, словно его тоже сковал лёд: мышцы атрофировались, и она потеряла контроль над собой. Тело обмякло и повалилось навзничь.

Золотой шаман приветствовал происходящее протяжным, радостным и больше похожим на рёв какого-то зверя воплем.

И в это же самое время вдалеке Хомча первым спустил тетиву лука, и смертоносная стрела устремилась к одной из лодок вогумов, разом вмёрзших в лёд и ставших самой доступной из всех существующих на войне мишеней. Те же из гребцов, кто пытался шагнуть за борт, оказывались в смертельной западне: лёд был тонок – не держал людей, но и плыть не давал. И тех, кто не тонул сам, на дно тянули тяжёлые стрелы.

К полудню лёд растаял. Разговоры же о чуде, явленном Золотой Бабой, с каждым пересказом только крепли. Пришедшая в себя после потрясения Рысы ближе к вечеру уже устала пересказывать всё то, что видела на горе, попросила отца увести её домой и там провалилась в бездонную яму сна.

К утру следующего дня уже не было человека в близлежащих речных и лесных селениях, который не слышал о случившемся. Освобождённые из ледового плена лодки несли мёртвые тела замышлявших недоброе вогумов вниз по течению. Вереница из берестяных судёнышек сильно растянулась: лёд отпускал не сразу, к тому же какие-то время от времени прибивало к берегам, другие заносило в заросли камыша. Старейшины и вожди без труда угадали желание Золотого шамана наглядно подтвердить молву о чудесных силах Вальги.

И действительно: вскоре все говорили о ней только как о всемогущей, творящей чудеса Золотой Бабе.

21 августа 2017 года

Познакомились мы в Екатеринбурге, на чьих-то поминках.

– Александра, – представилась она и, дурашливо изобразив некое подобие книксена, добавила, протягивая руку то ли для рукопожатия, то ли для поцелуя: – Петровна.

Поначалу её настроение мне понравилось даже больше, чем она сама.

При знакомстве с каждой так или иначе заинтересовавшей тебя женщиной неосознанно её квалифицируешь. Полагаясь на внутреннее чутьё, определяешь, будет у тебя с ней или нет. Александра читалась как «да, рано или поздно».

Я принял в открытую ладонь протянутую руку, подержал, словно взвешивая, и, ловя взгляд, чей блеск усиливался линзами очков, процитировал:

Звёзды падают с рёбер карнизов,

а за городом, вдалеке, —

тошнотворный черёмухи вызов,

вёсла шлёпают на реке.

Я опять повстречаю ровно

в десять вечера руки твои.

Про тебя, Александра Петровна,

заливают вовсю соловьи.

И дотронулся губами до запястья.

Стрелял наугад, влёт, но попал – перья полетели.

– Как р-р-романтично… А пр-р-родолжения следует ждать? – наигранно грассировала женщина, приводя в порядок оперение.

В первый же момент знакомства она напомнила мне птицу. А вот какую – понял не сразу. Через пару дней я заглянул на кофе в местное отделение Союза дизайнеров, где Петровна числилась секретарём.

– Так смотришь на меня, словно пытаешься что-то вспомнить, – она чуть задержала протянутое блюдце с чашкой кофе.

– Да вот не могу понять, какую актрису напоминаешь, – признался я, после чего сумел завладеть ароматным напитком.

– Многие на этом спотыкаются. Моника Витти. Знакомо?

Видно было, что она не хочет разочаровываться в том, кто ей только-только начал нравиться.

– Ладно, ещё подсказка – Микеланджело Антониони.

– Точно! Она ещё играла в фильме, где одна девушка пропадает во время круиза, но об этом все забывают, и её любовник заводит роман с другой. С той, что играет эта самая Моника Витти. Кажется, так.

– Фильм называется «Приключение». А ты, оказывается, не безнадёжен. Подходит.

Так говорит тренер об игроке, присланном в клуб на просмотр.

Я прозвал Александру «Розовый Фламинго». Во-первых, так называлась её причёска, во-вторых, в эту тему вписалось её пристрастие к морепродуктам – креветкам и крилю. Некоторое сходство с птицей ей придавали лёгкая горбинка на носу и очки. Сам в ответ получил прозвище «Орнитолог».

Позже ещё раз довелось услышать это её глубокое удовлетворительное «Подходит». Так, она выдохнула его в ту ночь, когда я у неё первый раз остался.

Тогда же она тихо спросила:

– Что там дальше про Александру Петровну?

Мне даже показалось, что она пригласила меня к себе, только чтобы задать этот вопрос.

Ты опустишь тяжёлые веки,

пропотевшая,

тяжко дыша…

Погляди —

мелководные реки

машут перьями камыша.

Александра Петровна, послушай, —

эта ночь доведёт до беды,

придавившая мутною тушей

наши крошечные сады.

Стихи, звучащие в тёмной комнате на всё ещё взбудораженной простыне, обладают какой-то особой магией. Розовый Фламинго приложила ухо к моему солнечному сплетению и замерла:

– Здорово. Прям как про нас… А дальше?

Я кивнул, сделал глубокий вдох…

– Нет, только ты сейчас не говори! – тут же защебетала Фламинго, для верности наложив свою лапку мне на губы, – будто боялась, что я исчезну, как только закончится стих. – Не надо. Только если сама попрошу.

За несколько последующих встреч так и не попросила. А потом нас развела пустяшная, но с претензией, размолвка. Перезвонил только через два года. Пришлось прогуглить телефон дизайнерской конторы. Что бы я делал, если бы она оттуда уже уволилась, вышла замуж или упорхнула с концами в тёплые края, я не знаю. Но когда трубку сняли, моё ухо обласкала скороговорка: «Уральскоеотделениесоюзадизайнеровроссии». Так бесподобно щебетать могла только Розовый Фламинго.

– Тебе всё ещё интересно, что там стало с Александрой Петровной?

– Орнитолог… А я уж думала, что так и помру в неведении… Ты никак в гости напрашиваешься?

– Розовый фламинго всегда отличался от иных видов пернатых не только изяществом форм, но умом и сообразительностью.

– Ладно… Будем считать, моё сердце дрогнуло. Подтягивайся.

– К семи буду.

– Ну-ка, постой! Что значит «К семи буду»?! Не разговаривай со мной как со шлюхой. Спроси лучше, какой напиток я предпочитаю к кальмарам.

– Спрашиваю.

– Розовое «Массимилиано Ламбруско». Возьми пару бутылок, а лучше три. Я хочу напиться и расцарапать тебе морду.

– За что?!

– За то, что ты оказался таким же, как все!

– Я готов рискнуть.

– Ладно, до вечера. Слушай, а ты чего на рабочий мне звонишь? Удалил, значит, мой телефон из контактов…

– А я вообще, похоже, прошлое удалил, – мне разом расхотелось трепаться.

Я бы так никогда и не позвонил ей, если бы не вся эта история. Нужно было где-то отсидеться несколько дней – там, где меня точно искать не будут.

А контакта не было, так как звонил я не со своего смартфона. Его я отправил скоростным электропоездом в Верхотурье. Подошёл к одному из пассажиров и попросил передать по приезде девушке.

– Вас у вагона встретят… У Оли, племянницы, вчера украли телефон… Денег на новый нет… Вот я и решил ей свой отдать…

Как откажешь такому мямле? Если же не из добрых чувств, а в надежде разжиться, так и к лучшему. Сигналы с симки на время собьют со следа преследователей, кем бы они ни были.

Себе же прикупил у привокзальных барыг бэушный, явно ворованный телефон, уже с симкой, оформленной на чужое имя.

Ну и снял почти до рубля всё, что было на моём банковском счёте. Сумма набралась не бог весть какая. Но первое время можно было продержаться – конечно, при условии, что не каждый ужин сбрызгивать розовым игристым итальянским вином.

Дверь распахнулась не сразу. Приняв розу («Это мне?!»), подставив для поцелуя щёку и подхватив брякающий пакет, Розовый Фламинго упорхнула в сторону кухни. Оттуда донеслось:

– Сама только что пришла. Проходите, мальчик, в комнату. Готовьтесь к подвигу… кулинарному. А то напридумываете себе всякого и начнёте брюки сымать. Кальмары поставила на разморозку. Сама – переодеваться.

Она вела себя естественно – словно жена, утром расставшаяся с мужем. Я снова подумал о ней с теплотой.

Уже ночью, когда я вернулся из ванной и нырнул под одеяло, обняв птицу, я зачем-то спросил:

– У тебя сейчас кто-нибудь есть?

– Будь так, я бы дала тебе от ворот поворот. А ты никак напрашиваешься в спутники жизни?

– Нет. И дело не в тебе, и даже не во мне. Так уж складываются обстоятельства, что мне надо исчезнуть… Только вот ещё не решил, куда бежать.

– Так вот почему твой номер недоступен! Пыталась позвонить тебе, сказать, чтобы лимон ещё прикупил, но услышала, что «абонент не абонент». Ой, только не говори, что ты убил или ограбил кого-то!

– Да лучше бы так. Рассказал бы, но боюсь за тебя.

– Правильно. Меньше знаю – меньше пью. Но заинтригова-а-а-а-л… Хотя бы намекни.

– Не могу, честное слово.

Розовый Фламинго прониклась-таки моим настроением. Полежали молча, обдумывая ситуацию.

– Если речь идет о чём-то важном для тебя – делай, как некогда старообрядцы: беги на свой Керженец, – она первой решила нарушить тягостную обоим тишину.

Я замер, услышав очень важное и своевременное слово. Конечно! Как же я сам-то до этого не додумался!

– Фламинго, ты даже не представляешь, какая ты умница! – я навис над ней и, тыкаясь губами куда попало, стал покрывать поцелуями лицо, шею, грудь…

– Ну, допустим, кое о чём и без вашего, мальчик, бестолкового признания догадывалась, – она вернулась к ироничному восприятию действительности. – Так… Всё… прекращай эти дурацкие чмоканья! Если уж я заслуживаю благодарности, то налей-ка вина. А потом можете приступать к поцелуям. Но, заметьте, вдохновенным и страстным.

Я ринулся на кухню за «Ламбруско».

Керженец – река в Нижегородской области, где ставили свои первые скиты старообрядцы, хоронившиеся в глуши во времена церковного раскола и давшие название всем раскольникам – кержаки. После разгрома керженских скитов в начале восемнадцатого века староверы двинулись на восток – Урал, Сибирь, вплоть до Алтая. В моих краях они стали одними из первых русских поселенцев и до сих пор кое-где в деревнях сохранили приверженность вере предков.

Мне не раз доводилось писать о староверах. С одним из них, Ульяном Евтифеевичем, сошёлся особенно близко. Он любил потчевать меня хариусом, жаренным до хрустящей корочки, и медовухой, а то и ставил на стол фарфоровый чайничек, вместо заварки наполненный золотистой, настоянной на калгане самогонкой. Сам не употреблял, но угощал с видимым удовольствием, получая взамен похожие на правду новости района. Подробно расспрашивал о моих поездках на Северный Кавказ, в Крым, Украину, Белоруссию, о тамошнем житье-бытье. В нём не было замкнутости, свойственной многим его единоверцам. Тем неожиданней было узнать, что они с супругой Валентиной Семёновной, несмотря на преклонный возраст, решили податься в раскольничью деревню далеко в Сибирь.

– Многие из наших туда в последние годы перебрались, – сказал бородатый старик. – Детей-внуков нам со старухой Господь не дал, так что ничего на Урале не держит.

А уже прощаясь, сунув банку мёда и отведя руку с деньгами, добавил:

– Рад был знакомству с вами. В таких случаях принято говорить: «Бог даст, свидимся». Профессия ваша такая, что всякое может быть. Если что – приезжайте, деревня Раскатиха Красноярского края.