Старый дом
- -
- 100%
- +
Умирала генеральша часто и каждый раз были новые проявления этого умиранья. Но теперь Пелагее Петровне показалось что-то действительно не совсем ладное – такого лица она никогда еще не видела у благодетельницы, да и «покойник» еще ни разу не манил ее.
«Чего мудреного, – думала Пелагея Петровна, – может, и взаправду… час пришел… человек старый, хворый, шутка сказать – сколько-то лет лежит на одном месте, света Божьего не видит… да, куда ведь стара и слаба! В чем душа держится… как разденется – глядеть страшно… чего доброго?!.»
Она склонилась над генеральшей.
– Матушка, – прошептала она, – чего бы, коли уж так вам, ваше превосходительство, плохо… успокоились бы… батюшку призвать… Святых Тайн… авось, Бог даст, полегчает… я…
Но вдруг она как будто прикусила язык и замолчала. Она поняла, что сделала большую глупость. Генеральша при ее словах вскочила, откуда силы явились, с кресла и вся так и затряслась.
– Потом… потом, успею!.. – зашептала она, махая руками и будто отстраняя от себя что-то. – Я не хочу умирать… не хочу!..
Она упала на подушки и закрыла лицо руками.
– Пелагея Петровна! – произнесла она через несколько мгновений, но уже совсем иным тоном, более спокойным и в то же время робким.
– Асиньки? – нежным голосом отозвалась Пелагея Петровна.
– Да пойдите сюда, положите мне на голову руку, посмотрите – не горяча голова?
Компаньонка, осторожно подобравшись, приложила руку и потом, отняв ее, вдруг быстро-быстро закрестилась.
– Вот вам Христос, благодетельница… ей-Богу же… вот, вот… ни чуточки не горяча! То есть ни-ни… Да, полноте, бриллиантовая вы моя, успокойтесь… бросьте вы эти мысли… так это… притомились… ночку плохо поспали… а вы здоровы… Ну вот ей-ей здоровы…
– А что, Пелагея Петровна, только вы по душе, напрямик мне скажите, – может это… может это мне показалось, что он кивнул и поманил?
– Да я же говорю, что показалось!..
– Побожитесь!
– Ну вот… ей-Богу!..
И Пелагея Петровна опять закрестилась.
Генеральша глубоко вздохнула с облегченным сердцем. Тоска и ужас, выражавшиеся на ее лице, исчезли. Однако, видно, какая-то новая черная мысль стукнула ей в голову. Она простонала и опять несколько раз повторила:
– Умираю… нет, умираю… умираю!..
Пелагея Петровна сделала едва заметный нетерпеливый жест; потом глазки ее хитро засветились. Она, видимо, чему-то обрадовалась, присела на краешек кресла и самым спокойным голосом сказала:
– А я, благодетельница, хотела доложить вам – чудные дела у нас в доме творятся…
– Что такое – говорите! – внезапно оживляясь и приподнимаясь с подушек, воскликнула генеральша.
– Да что уж вас теперь беспокоить, коли вы так нездоровы…
Но генеральша совсем оживилась.
– Говорите, говорите! Видно, опять пакости какие? Ну, что такое? Что такое?
– Да уж как вам сказать, благодетельница, оно не то что… а уж и подумать не знаю как… Видите ли, Нина Александровна…
– Нина! Опять!.. Мало прошлогоднего!.. Упросила дочка… Видно, я ей не показала… Но говорила ведь: еще что-нибудь узнаю – не будет спуску, не стану держать в доме такую… А коли она ей дороже матери… Ну что ж – пусть вместе и уезжают… Что она еще наделала?
– Да уж такое… уж такое!..
Пелагея Петровна только разводила руками.
– Такое… кабы не своими глазами видела – не поверила бы, никому не поверила… потому – ведь… барышня… к важным господам в гости ездят… вон с ними и царская фамилия танцует… и вдруг…
Генеральша вся так и насторожилась… Она забыла о всех своих недугах, о смерти не было и помину, глаза ее горели. Она так и впилась в лицо Пелагеи Петровны.
– Ну… ну?
– Своими глазами, своими – с глазами!.. С господином Горбатовым молодым… вчера под вечер… за руку держат их и бегут к себе… и заперлись с ним у себя… Я к щелке – там у них щелка есть такая…
– Ну знаю… Ну?!.
– Целовались…
– Что вы?
– Ей-Богу… лопнуть на сем месте! Целовались, сама видела… говорю… да и как целовались-то!..
– Как? Как?
– В засос-с! – с азартом и вдохновением отрезала Пелагея Петровна.
– Пойдите, позовите княгиню, чтобы сейчас, сейчас шла… Дома она? Неужто уехала?.. Не доживу… за ней сейчас, чтобы…
– Дома-с княгиня… бегу…
Княгиня появилась в будуаре встревоженная.
– Maman, голубушка, что с вами?
– Что со мною, ma chère, что со мною… едва жива вот… больна совсем… плохо мне, а вы меня до времени уморить хотите…
– Да что вы… что вы? Кто вас огорчает?
– Вы, вы… с вашей Нинкой! Мерзкая она девчонка и ничего больше… разврат в доме… стыд… скоро весь Петербург говорить будет… ездить перестанут…
Княгиня вспыхнула.
– Maman, не обижайте Нину… не обижайте!.. Это низкая сплетня, вот эта ехидна…
– Ехи-идна-с?! – протянула Пелагея Петровна. – Ваше превосходительство, что же? За что так обижают… я вам служу всей душой… О себе забыла…
Она стала всхлипывать, а потом, приняв вид оскорбленного достоинства, вышла из комнаты, но остановилась за портьерой так, чтобы не проронить ни одного слова. Княгиня разгоралась все больше и больше и теперь уже почти кричала:
– Да, ехидна… ехидна, которую вам не следует слушать… Ну, говорите, что она еще насплетничала? И я докажу вам, что она бессовестная лгунья – и ничего больше…
– Как же, докажешь!.. Да чего же это ты кричишь-то, сударыня?.. Как ты смеешь кричать на мать… уморить хочешь… надоела я вам, видно! Так я вот тебе скажу мое последнее слово… чтобы Нинки в моем доме сегодня же не было!.. Не хочу держать беспутницу, которая таскает к себе молодых людей и с ними целуется…
– А… так вот что!.. – перебила княгиня генеральшу. – Вот что!.. Успокойтесь, maman, и послушайте… Я виновата, ваша компаньонка не солгала…
Пелагея Петровна не выдержала и выскочила из-за портьеры.
– Вот видите-с… а обижаете… бранитесь словами нехорошими, ваше сиятельство!..
– Да вы не торжествуйте! – презрительно заметила ей княгиня. – У нас с вами еще разговор будет… и если я вас поймаю в своих комнатах или коридорах за подглядыванием и подслушиванием – вы жизни своей не рады будете…
Пелагея Петровна мгновенно скрылась за портьерой. Генеральша изумленно и нетерпеливо глядела на дочь. Она была заинтересована в высшей степени.
– Ну, ma cher?
– Нина действительно вчера затащила к себе одного молодого человека и, вероятно, целовалась с ним… Этого молодого человека вы хорошо знаете – это Борис Сергеевич Горбатов…
– Ma chère, ты меня с ума сведешь… Как? Ты знаешь… Ты покрываешь разврат?!.
– Я ничего не покрываю. Я сама хотела сегодня сказать вам, что Нина – невеста… Горбатов сделал ей предложение, и она приняла его…
Пелагея Петровна взвизгнула за портьерой. Генеральша развела руками, да так и осталась…
– Что ты сказала? Повтори, я, кажется, не дослышала… Он ей предложение?..
– Да, что же это вас так удивляет?
– Ma chère, ты с ума сходишь… ведь это невозможно…
– Почему же, maman? Почему? И как же это невозможно, когда это уже случилось…
Но генеральша все продолжала разводить руками…
– Горбатов! Да ведь ты знаешь, какая это древняя, знаменитая фамилия!.. Ты знаешь, что его дед был другом императора Петра III, а отец его, Сергей Борисович, хотя и прожил всю жизнь в деревне, а в молодости, чай помнишь, ma chère, его роль… Какое родство!.. Вот и младший теперь на графине Черновой женился… связи большие… связи… А богатство – куры не клюют…
– Я знаю все это, maman, тем более радуюсь за Нину, но еще больше радуюсь тому что он хороший человек и что они, действительно любят друг друга…
– Но ведь Нина… Ну, она… недурна, конечно… Да как же она может быть madam Gorbatoff?.. Madame Gorbatoff – mais c'est impossible puisqu'elle n'est pas née du tout! Нет, матушка, нет, никогда не бывать этому!.. Если вы сошли с ума… родители… родня… родня не допустит… не допустит!..
– Я думаю, maman, что допустит… Но теперь я ничего говорить не буду, я только что собралась ехать к его матери. Я поеду, поговорю с нею и как вернусь – тотчас же передам вам все, тогда и увидим…
– Поезжай, ma chère, поезжай, что же, поезжай, коли себя не жалеешь… А я бы на твоем месте в такие дела не впутывалась… Сраму себе наживешь только и ничего больше.
– А вот мы это увидим! До свидания, maman!
– До свиданья! Только ты бы поскорее и оттуда прямо ко мне, слышишь – прямо ко мне!
– Непременно!
Княгиня вышла. Пелагея Петровна показалась из-за портьеры.
– Ну, матушка, что скажете? – обратилась к ней генеральша.
– Да уж что тут говорить! – обиженным присвистом отвечала Пелагея Петровна. – Ведь малый ребенок – и тот такой сказке не поверит, а княгиня, вон, верит… А вы, ваше превосходительство, хоть убей меня тут при вас – за меня не заступитесь… что же ведь это – терплю я, терплю от княгинюшки… силушки моей нету!.. Ведь для вас стараюсь, а то для кого же… Слежу, чтобы в доме разных каверз и пакостей не было – а за это что вижу?.. Коли уж на то пошло, видно, мне не жить у вас…
Она горестно всхлипнула.
– Уж отпустите вы меня… не ко двору я здесь пришлась, честных-то людей отовсюду, видно, гонят… Ну и что же, Бог даст – проживу как-нибудь…
И она горестно всхлипнула… Генеральша нахмурилась.
– Пелагея Петровна, принесите мою шкатулку, что у кровати! – проговорила она.
Пелагея Петровна быстро шмыгнула и через несколько секунд явилась, неся большую, тяжелую шкатулку. Генеральша вынула из кармана связку ключей, перебрала их, нашла маленький ключик, отперла шкатулку. Шкатулка была наполнена всякими драгоценными вещами старинной работы. Тут были и браслеты, и кольца, и броши, серьги, фермуары. Генеральша разложила все вещи перед собою, выбрала красивое колечко с довольно крупным, кровяного цвета, рубином и подала его Пелагее Петровне.
– Вот вам! – сказала она. – Не брюзжите вы только да не говорите глупостей, ведь сами знаете, что вздор… Ну куда вы от меня пойдете? Где вам такое житье будет?..
Пелагея Петровна быстрым взглядом впилась в колечко, чмокнула руку благодетельнице и миткалевым платочком отерла себе глаза. Генеральша снова уложила все вещи в шкатулку, заперла ее и сказала:
– Снесите ее на место да позовите ко мне князя.
Князь Еспер тотчас же появился на зов сестры. Он был все такой же расфранченный, надушенный, но как-то немного осунулся за последнее время. Он убедился, что дела его совсем плохи. Нина упорно его избегает с самого их возвращения. Несмотря на все его старания, он не мог добиться с нею tete-a-tete.
– Mon frère, – встретила его генеральша, – вы слышали, что у нас делается?
– Ничего не слыхал, ma soeur, – тревожно ответил он.
– В доме невеста.
– Как? Кто?
– Нина Александровна замуж выходит, да за кого бы вы думали? За Горбатова! А, как вам это покажется?
Князь упал в кресло и не мог произнести ни слова. А генеральша повторяла.
– А, как вам это покажется? Ну, скажите, скажите?
– Что я скажу… ничего не скажу… – через силу, почти как в бреду, шептал он.
– Да мыслимое ли это дело, сударь? – волновалась генеральша. – Я полагаю, что дочка моя просто с ума сошла, коли этому верит. Если бы и хотел он, кто же ему позволит? У Горбатовых в роду еще не бывало таких mésalliance, и они горды и знают себе цену.
– Вы думаете, ma soeur, не допустят? – наконец, несколько приходя в себя и ухватываясь за новую мысль, не приходившую ему еще в голову, пробормотал князь Еспер.
– Не только думаю – уверена в этом, быть того не может…
– Ma soeur, я нездоров, с утра голова болит… я пойду к себе, прилягу.
– Я не держу вас…
Князь Еспер вышел из темного будуара, остановился, схватил себя за голову и потом кинулся через все комнаты на половину княгини. Он, как безумный, ворвался в гостиную, огляделся, не нашел там Нину. Кинулся в ее комнаты, застучал в дверь и отчаянным голосом крикнул:
– Впустите! Впустите!
Дверь была не заперта. Она распахнулась. Нина, заслыша его отчаянный голос, выбежала к нему навстречу.
– Что случилось? Пожар? Что? Где горит? У нас? Или несчастье какое-нибудь? Ma tante?!.
Она не знала, что и подумать.
– Вы замуж выходите?.. Говорите – правда это?.. Правда или нет? – наступал он на нее с искаженным лицом.
Она отстранилась. Она наконец поняла, в чем дело и успокоилась.
– Да, правда! – произнесла она твердым голосом.
Он отшатнулся. Он пристально несколько мгновений глядел на нее бессмысленными глазами, потом вдруг его охватило бешенство, зубы его скрипнули, он поднял руку и погрозил ей:
– Клятвопреступница! – прошипел он. – Ты получишь должное возмездие!
Нина вздрогнула невольно. Но это было только мгновение. Она холодно взглянула на него, повернулась и прошла в свою спальню.
Он слышал, как она заперла за собою дверь, как щелкнул замок. Он бросился назад. Поднялся к себе, упал на диван и долго лежал неподвижно.
В нем все кипело.
«Нет, нужно ей отомстить, нужно ее наказать хорошенько!»
«Отняли-таки! Отняли!..» – вдруг громко крикнул он и заплакал.
XII. Чудеса
– Пелагея Петровна! Пелагея Петровна! Да подите же поскорее, узнайте – вернулась княгиня или нет? – почти поминутно говорила генеральша, сгорая нетерпением.
Наконец Пелагея Петровна вернулась и объявила, что княгиня приехала, прошла прямо к себе, но сказала ей, что сейчас приедет сюда.
– Какова она? Каков у нее вид – вы заметили?..
– Ничего, ваше превосходительство, не могла я заметить – на меня не смотрят, ровно я отверженная какая… Скажите, мол, маменьке, что приду сейчас – я ни словечка больше…
– Да вы бы, матушка, как-нибудь выведали, спросили бы ее хоть что-нибудь…
– Нет-с, благодетельница, я с ними разговаривать теперь никак-с не могу… Сами знаете – одна только обида мне за всю мою верность, и ничего больше…
– Ах, Бог мой – что же она нейдет? Сбегайте…
Но княгиня в это время вошла. Генеральша так и уставилась на нее в полумраке.
– Ну что, ma chère, что? Кто прав?..
– Я права, конечно, ведь я знала!..
– Кого же ты видела? Саму Горбатову? С ней говорила?
– Да, с ней говорила. Она очень рада… Она ведь Ниночку уже видала и та ей, оказывается, с первого раза понравилась. Чудная женщина Татьяна Владимировна Горбатова, до слез она меня тронула. Вот мать!..
– Хорошая женщина… да – я ничего против нее не скажу, – проговорила генеральша, все еще не будучи в силах прийти в себя от изумления, – хорошая женщина; только ты, мать моя, все-таки не производи ее в святые… Чай, знаешь, помнишь, кто без греха!..
– О чем вы это, maman? – с неудовольствием перебила княгиня.
– О чем? Сама знаешь… Всему свету известно, с кем она была близка в молодости…
Княгиня вспыхнула.
– Ах! Зачем вы это, maman? Да и кто может… Может, все это клевета и сплетни… Даже, наверное, так… Я уверена, уверена, что все клевета и сплетни и ничего между ними не было такого…
Генеральша всполошилась, даже вскочила со своего кресла, совсем уже позабыв все свои недавние недуги и ожидание смерти. Глаза ее загорелись. Она просто чувствовала себя оскорбленной.
– Что еще, что ты? Бога побойся – как клевета, как сплетни? Ну, уж это, ma chère, нельзя же так, это ни на что не похоже! Всему свету известно, а ты вдруг – клевета!
– Господи, будто это обида и вам и «всему свету», что я сомневаюсь… Что я не хочу верить в существование пятна на этой прекрасной женщине?
– Да тут никакого пятна нет; только что было – то было… И не моги ты, не моги… Весь свет знает!
Княгиня пожала плечами и замолчала. Она поняла, что спорить с матерью бесполезно.
– Так она согласна? – возвращаясь к своему изумлению, спросила генеральша.
– Согласна, конечно… Насколько я поняла – Борис Сергеевич ее любимый сын… Впрочем, об этом уже и прежде говорили…
– Как же это она? Неужто лучшей партии сыскать ему не могла?
– Мы с Татьяной Владимировной находим Нину очень хорошей партией… И, пожалуйста, больше не будем говорить об этом. Я знаю доброту вашего сердца и, надеюсь, что и вы от души порадуетесь Ниночкиному счастью. Видно, Бог милосердный сжалился над ее сиротской долей…
– Что же я… Я очень рада! – проговорила генеральша. – Только чудеса, чудеса! Право, весь свет перевернулся! Ну, а Горбатов?
– Я его не видела. Его дома не было; но Татьяна Владимировна сказала, что он уже знает и дал свое согласие; он, может быть, сегодня же будет у меня с тем, чтобы официально просить руки Нины.
– Чудеса, чудеса! – повторила генеральша.
– Где же невеста? Дай ты мне взглянуть на нее! – наконец докончила она.
– Да ведь она, maman, еще после обедни хотела к вам идти, только вы распоряжение сделали, чтобы никто вас не беспокоил.
– Да, да… Ну ничего, теперь мне лучше… Позови ее, пусть придет… Я ее поздравлю.
Княгиня несколько смутилась. Она знала, что мать ее не особенно любит стесняться и боялась как бы она теперь не наговорила Нине, хотя и ласковым тоном, чего-нибудь обидного. Но выказать свои опасения и попросить мать не обижать Нину – она не могла решиться. Старуха рассердится, и, пожалуй, еще хуже выйдет.
– Хорошо, maman, сейчас позову Нину, только она так потрясена… Вы знаете ее плохое здоровье…
– Как, чай, не быть потрясенной! – сказала генеральша. – Этакое счастье привалило! Да ты что же, ты никак боишься, что я ее еще больше расстраивать буду? Не бойся, матушка, не бойся… Говорю тебе, ведь я рада… Что же мне? Только все же следовало бы, кажется, со мною заранее потолковать да посоветоваться.
– Когда же это было, maman? Это и для меня самой неожиданность, – решилась согласиться княгиня для того, чтобы только успокоить старуху.
Затем она ушла звать Нину. Сообщив ей желание генеральши ее видеть, княгиня прибавила:
– Ты только, Ниночка, не обращай особенного внимания, если что тебе в ее словах не понравится… Она стара, у нее на многое неверные взгляды…
– Ее взгляды мне давно известны, – ответила Нина, – и обидеть она меня ничем не может. Конечно, она находит, что я не стою такого жениха?.. Да ведь и я нахожу это, я об этом много думала и намерена сказать это и его матери.
Княгиня пожала плечами.
– Это еще к чему, что за мысли? Право, если бы я не знала тебя, то могла бы подумать, что ты напускаешь на себя лицемерную скромность! А Татьяна Владимировна тебя не знает… Ведь она так, может быть, и подумает! Зачем же это, ты только повредишь себя…
– Я буду искренна с его матерью, иначе с нею я не должна быть…
Так говорили они, подходя к темному будуару. Генеральша встретила Нину крайне ласково:
– Поздравляю, матушка, поздравляю, от души поздравляю… – начала она, когда Нина, по заведенному в доме обычаю, целовала ее руку. – Дай тебе Бог, Ниночка, всего хорошего… Дай тебе Бог!.. Только ты меня, старуху, прости за откровенность, я знаю жизнь и добра тебе желаю – уж как надо теперь тебе быть осторожной! Ежели бедной девушке такое счастье приходит, его надо бережно поднять – не то разобьется… Счастье-то людское хрупко… Ты вот молода очень, думаешь, чай, – всего теперь достигла, все пришло – ан нет, тут-то, матушка, только и начинается!.. Много трудностей…
– Я это понимаю.
– Понимаешь, душа моя, ну и прекрасно!.. Умница… Это честь тебе делает!.. – сказала генеральша. – Теперь не ко времени, да я и нездорова, а вот как-нибудь я призову тебя на досуге и потолкуем… Многому могу научить тебя… Пелагея Петровна!..
Распоряжение относительно гостей, сделанное во время умирания генеральши, не было отменено, а потому Пелагея Петровна находилась бессменно в будуаре или за занавеской. Она появилась тотчас же на зов.
– Поздравьте невесту! – сказала генеральша. Пелагея Петровна бочком пододвинулась к Нине, стала приседать, подбирать губки и присвистнула:
– Поздравляю, Нина Александровна, поздравляю, милая барышня, дай вам Господь…
Нина пожала ее холодную, скользкую руку. Княгиня не удержалась.
– Да вы, почтеннейшая, вместе с поздравлением уж заодно пообещались бы ей не шпионить за нею, не подсматривать и не подслушивать…
Пелагея Петровна отскочила будто ужаленная.
– Х-ах-с! – что-то такое прошипела она. – Обижайте, ваше сиятельство, унижайте!.. Бедного, беспомощного человека легко обидеть… Ничего не стоит-с!.. Бедный человек все терпеть должен… Да и Господь приказывает прощать обиды… А ежели что видела, да ее превосходительству передала – так это моя прямая обязанность. Разве можно было такое вот думать – никак-с невозможно!
– То-то и есть, что вы только одно дурное думаете, а хорошее вам и в голову никогда не придет! – презрительно заметила княгиня.
Но генеральша ее перебила:
– Ну, полно, перестаньте! Чего тут браниться… В особенности на радостях… Пелагея Петровна, принесите шкатулку…
Пелагея Петровна даже позеленела, и, несмотря на сумрак, царствовавший в комнате, все могли ясно видеть, как исказилось лицо ее. Тем не менее, она поспешно исполнила приказание «благодетельницы». Генеральша опять нашла ключик из своей связки, отперла шкатулку, опять выложила себе на колени все заключавшиеся в ней драгоценности. Она на этот раз выбрала превосходный браслет с солитером чистейшей воды, окруженным отборными, одна как другая, жемчужинами. Затем, уложив вещи и заперев шкатулку, она протянула браслет Нине.
– Вот тебе, Ниночка, от меня на память… Дай руку, я тебе сама надену.
Нина переконфузилась, покраснела, неловко поблагодарила. Зачем это? Ей бы хотелось, чтобы не было такого подарка. Но она все же была тронута. У генеральши теперь сделалось такое доброе, ласковое лицо. Она застегнула браслет на руке Нины и в то же время рассматривала и гладила эту руку.
– Хорошенькая у тебя рука, Нина, только худа больно… Мужья-то худых жен не любят… Ты так и знай это… Поправляйся, смотри!
Нина не знала что и говорить, ей становилось очень неловко. А генеральша продолжала:
– Да ты разгляди-ка браслет… Ma chère, ты, чай, его знаешь? – обратилась она к княгине. – Это еще у меня от бабушки, от княгини досталось… Ну, Ниночка, Господь с тобою… Ступай себе, что тебе здесь делать со мной… Ступай, помечтай… Жениха пожди…
Нина с чувством поцеловала ее руку и вышла. По ее уходе генеральша сказала княгине:
– Ты, ma chère, не в претензии, что я этот браслет Нине подарила?
– Что вы, maman, Бог с вами! Я только за вашу доброту могу благодарить вас. Ведь кому же бы вы могли дать его, если не Нине – мне!.. Так я давно вам сказала: все мое, все как есть, – все рано или поздно, а ей же достанется. Merci, maman, вы меня очень порадовали!..
Вдруг генеральша протянула руки дочери.
– Пойди ко мне, – тихо-тихо проговорила она, – дай я тебя поцелую!.. Вот… Ты у меня добрая… Толстушка моя!..
И она гладила своей костлявой, старческой рукой ее толстые, уже кое-где морщинистые щеки. Она гладила и ласкала ее, как маленькую девочку. А княгиня в душевном порыве прижалась к матери и крепко ее целовала, не замечая, что вымазала себе все губы белилами и румянами.
Давно, много лет между матерью и дочерью не было ничего подобного. А тут вдруг они обе почувствовали и поняли свою тесную и кровную связь, почувствовали и поняли, что обе любят друг друга и что обе они – добрые.
Пелагея Петровна выглянула из-за занавески, потом опять спряталась и от злости до крови почти искусала себе губы.
«Вот дуры-то! Вот дуры!.. Ну уж и дуры же петые!.. – про себя твердила она. – И таким-то дурындам и богатство и почет… И все на свете… А умному человеку – шиш масляный!..»
XIII. Сват
В это время княгиню вызвали – приехал Сергей Борисович Горбатов. Генеральша засуетилась.
– Прими его, матушка, в большой гостиной… Слышишь – непременно в большой гостиной! – сказала она дочери. – А потом и ко мне попроси… Скажи – я больна, никого не принимаю, а его приму и очень рада его видеть…
Княгиня вышла и приказала просить гостя в парадную гостиную. Каждая вещица этой обширной комнаты оставалась неприкосновенной в течение долгих, долгих лет. По стенам развешены были фамильные портреты, представлявшие кавалеров в париках и пудре, в кружевных жабо, расшитых золотом кафтанах, и дам с самыми хитрыми прическами, с целыми башнями и кораблями на головах, в удивительных шнуровках и фижмах. Сергей Борисович вошел, огляделся – никого не было. Он несколько раз нервным шагом прошелся по мягкому ковру, останавливаясь перед портретами, но, в сущности, почти их не замечая… Его еще бодрая, худощавая фигура, не утратившая грации прежних лет, тонкое и красивое, гладко выбритое лицо, густые, седые, будто обсыпанные пудрой волосы, старинного покроя сюртук, ноги в черных чулках и башмаках с красными каблуками – все в нем, одним словом, гармонировало с этой обстановкой конца восемнадцатого века. Казалось, что время вдруг ушло назад и реставрировало одну из жанровых картин прошедшей эпохи…