Старый дом
- -
- 100%
- +
Нет, она не должна унижаться! Ведь приедет же он наконец, ведь хоть ради приличия – да приедет… Только бы до того не встретиться где-нибудь в чужом доме… Она боялась, что в таком случае не выдержит. Она вдруг почувствовала в себе новый прилив страсти к этому человеку. Она забыла его коварство, его равнодушие, забыла все планы мщения, строенные ею. Она не могла теперь ни о чем думать, как только о том, когда его увидит, чтобы скорее обнять его, чтобы снова почувствовать его присутствие.
А его все нет! Какая жестокость, какое бессердечие! Или тут опять вмешались враги, оклеветали ее перед ним?.. Кто знает? Когда же, наконец, явится он?
Она просто изнывала. Наконец настал давно жданный день – ей доложили о его приезде. Она изменилась в лице и, задыхаясь, проговорила:
– Просите!
– Куда прикажете?
– В маленькую гостиную…
Дрожа от волнения и почти задыхаясь, она поспешно прошла туда.
Какое счастье – никого нет дома! Старики уехали, обедают у этой Маратовой, Борис, конечно, там же. Владимир не вернется раньше обеда… Она одна во всем доме… Кто-нибудь может приехать – отказать будет неловко… Но ведь, может быть, никто и не приедет, и во всяком случае есть хоть несколько свободных минут, можно говорить… и тут… здесь, в этой милой комнате, которая соединяла в себе так много прошлогодних воспоминаний!
Но как она его встретит?
Она почти упала в кресло, почувствовав себя такой слабой…
Нужно встретить его с достоинством, нужно, чтобы он понял хорошенько, что порядочный человек не может так поступать, как поступил он. И пуще всего не нужно ему показать радости, почти восторга, охвативших ее при одной мысли, что вот она сейчас его увидит…
Он вошел. Она взглянула на него. Он совсем не изменился – так же хорош, от него дышит все такой же гордой силой… Та же самоуверенная и презрительная улыбка… Но в глазах как будто радость, радость свиданья! Кажется это ей только или она не ошиблась?
Он быстро, привычно оглянулся. Они одни. Он поспешно склонился, схватил ее руки и стал целовать их. Руки были холодны и заметно дрожали. Она старалась отстраниться и не могла.
– Что вы со мной сделали? – прошептала она, и невольные слезы брызнули из ее глаз.
Он поморщился. Что он с ней сделал? Ничего. Он только не думал о ней все это время, у него было так много других вопросов. Он все время почти провел в своей «отчизне», среди представителей старой Польши. Он всматривался в положение дел, выслушал мнения всех горячих голов, дышавших вечной и неизменной ненавистью к России. Он был посвящен в различные планы. Ему удалось, как и везде, обратить на себя внимание, получить влияние, начать играть новую роль… Из Польши он проехал в Италию. В Риме был принят папою на продолжительной аудиенции. Затем потолковал со всеми влиятельными кардиналами и вернулся в Петербург очень довольный собою… Где же ему тут было думать о Катрин?
– Что я с вами сделал? – сказал он ей в ответ. – Вы можете обвинять меня только в том случае, если не захотите слышать никаких объяснений. Ах, Боже мой, Боже мой, если бы ты только знала, моя дорогая, как тяжела была для меня разлука с тобой!..
Она покачала головою и печально усмехнулась.
– Разве я могу тому поверить – дал слово и не приехал, и ни разу не написал даже. Жив ли, нет ли…
– Иначе было невозможно; ведь я говорил, что у меня серьезные и важные дела… Я путешествовал не для удовольствия… Дела… Дела!..
– Какие могут быть дела, чтобы заставить человека пренебрегать той, кого он любит?
– Есть такие дела, дорогая Катрин! Я был далеко, за границей…
– Боже мой… И не написал!
– Как не написал, я три письма послал: два твоему мужу и одно тебе…
Она побледнела.
– Я не получала этого письма и муж мне не говорил про твои письма… Что же это? Письмо это перехвачено, оно у него в руках, у него или у кого-нибудь из семьи. Они все против меня… Что ты писал?
– Успокойся, – поспешно сказал он, – ты знаешь – я осторожен. Но меня все же очень удивляет, как это письмо мое к тебе не попало. Впрочем, оно могло пропасть на почте… Теперь мы это узнаем… – проговорил он. – Вот видишь сама, что я должен быть осторожен…
– Но, наконец, теперь-то, теперь вы давно уже здесь и до сих пор не нашли свободной минуты, чтобы побывать у меня!
– Да, я здесь целую неделю, но дорогой так простудился, у меня распухло горло, доктора запретили выходить.
– На все – оправдания, и я должна всему верить, – проговорила Катрин.
– Как же иначе?
– И можешь поклясться, что говоришь правду? Что думал обо мне, что не изменял мне в это время?.. Поклянись, поклянись, если хочешь, чтобы я тебе поверила…
– Разве вы когда-нибудь видели, чтобы я клялся в таких вещах? – спокойно сказал он. – Это было бы унизительно, и вы должны мне верить и так. А если не верите, так что же может быть общего между нами…
От этих слов на нее повеяло таким холодом, что она испугалась и вдруг замолкла, вдруг присмирела. А он между тем ее очень внимательно разглядывал. Он нашел в ней большую перемену, ему показалось, что она подурнела. Она встала и прошлась по комнате. Он следил за нею и вдруг опять поморщился.
– Вы совсем здоровы? – спросил он.
– Вы видите… – прошептала она.
– А!..
У нее опять на глазах блестели слезы.
– Казимир! – воскликнула она. – Вот что случилось!
Он опустил глаза и не говорил ничего.
– Казимир, – воскликнула она, – да ведь это… Пойми… Ты не хочешь понять меня… Ведь мой будущий ребенок… Твой ребенок!..
В соседней с маленькой гостиной библиотеке, куда была спущена толстая дверная драпировка, в эту самую минуту послышалось какое-то движение, будто кто сильно двинул креслом или какой-нибудь другой мебелью. Потом какой-то предмет, верно, книга, упал там на ковер. Но оба они не заметили этого, оба они были чересчур взволнованы.
Щапский даже покраснел. Он не ожидал ничего подобного, никогда не думал о возможности такого случая. Пуще всего на свете он желал быть свободным и свободным вполне. И вдруг его хотят связать! Он рассердился. Эта женщина, к которой он давно уже почувствовал охлаждение и к которой теперь вернулся только благодаря минутному капризу, присоединившемуся к неизбежности посетить ее – вдруг она стала ему почти противной, какой становились ему все женщины, когда он видел, что у него являются относительно них хоть какие-нибудь обязанности.
«Что же это? Ведь она намерена теперь забрать власть надо мною!.. Ведь она будет меня преследовать сценами, будет разыгрывать драму… Вот она уже и так подурнела… Будет ныть, плакать… И вдобавок, почем я знаю!»
– Вы уверены в этом? – наконец проговорил он.
– В чем, Казимир, в чем?
– В том, что вы сейчас сказали…
– Конечно!..
– Я не о том совсем спрашиваю… Она вздрогнула.
– Господи, так о чем же? Вы сомневаетесь, вы думаете… Я понимаю…
Яркая краска залила ее щеки.
– Вы хотите отстранить от себя ответственность… Вы хотите отказаться от своего ребенка!..
– Я не хочу этого, но вместе с тем очень не желаю такой ошибки. Как же я могу узнать, когда, вероятно, и вы сами не знаете…
Она едва сдерживала рыдания.
– Казимир, вы вернулись для того, чтобы оскорблять меня…
– Успокойтесь, я вас не оскорбляю нисколько… Я просто боюсь ошибки…
– Разве женщина может обмануться? – отчаянно произнесла она и уже не могла сдерживаться и громко зарыдала.
Он почувствовал себя в крайне неловком, несносном положении. Внутреннее чувство подсказывало ему, что она его не обманывает. Но что же ему делать? Начать клятвы и уверения, разыграть роль нежного супруга? Ему казалось это чересчур затруднительным, а он не любил затруднять себя. Однако он поспешил к ней и усадил ее в кресло.
– Catherine, au nom du ciel, calmez vous!.. Ведь нельзя же… Могут войти, застать вас в таком виде… Как мы объясним? Это невозможно, успокойтесь, успокойтесь!..
Но она в первый раз в жизни чувствовала что-то особенное. Она не могла бороться со своим нервным припадком, в ней заговорило страстное чувство к этому человеку, и вместе с тем она почувствовала себя несчастной, обиженной, оскорбленной всеми, всеми покинутой. Ей безумно захотелось удержать его возле себя, скрыться под его защиту. От чего, от кого скрыться – она уже не разбирала – может быть, от самой себя.
– Казимир! – говорила она сквозь рыдания. – Казимир, скажи же, скажи мне, что ты меня любишь, что не разлюбил меня… Скажи… Слышишь, скажи!.. Я должна знать это… Говори правду… Не обманывай… Ну, разлюбил… Ну, хочешь бросить, – так скажи разом, не томи… Я не могу больше!..
– Люблю… Люблю! – через силу проговорил он.
От этих слов веяло холодом, и они прозвучали каким-то отвратительным диссонансом. Но она уже не разбирала, она была как в бреду.
– Казимир, – говорила она, – не покидай меня, возьми меня… Я все для тебя брошу… Я уйду для тебя хоть на край света, я все отдам тебе, что у меня есть… Твоя вера будет моей верою… Приказывай… Помнишь, я иногда спорила с тобою, ты бранил меня за то, что я не отношусь серьезно к твоим словам о религии… Говори теперь… Приказывай… Хочешь, я хоть сейчас перейду в католичество…
Он сидел задумавшись, пощипывая усы. Вдруг по лицу его мелькнуло какое-то новое выражение, какая-то новая мысль завертелась в его глазах. Он сделал над собою усилие и заговорил уже новым, более ласковым голосом:
– Катрин, дорогая, ведь еще есть время, обо всем потолкуем… А теперь прошу – успокойся… Ну, успокойся же, если меня любишь!.. Я вернусь, скоро вернусь… Когда?.. Назначь сама… Дай мне знать…
– Не уходи! – простонала она и снова громко зарыдала.
Он просто испугался. Каждую секунду мог войти кто-нибудь… Скандал неизбежен. Безумная женщина! Он видел, что успокоить ее он не в силах и что самое лучшее – ее теперь оставить. Одна она скорее придет в себя.
– Я ухожу, – сказал он, – мне нельзя ни минуты оставаться… Но я вернусь скоро… Завтра… Скажи мужу, что я жалею, что не застал его…
Он взял ее руку, поцеловал и быстро, прежде чем она могла опомниться, вышел из комнаты.
Она подняла свое склоненное, заплаканное лицо, взглянула – его нет. Она побежала было за ним, но остановилась, вернулась и с новым, отчаянным, истерическим рыданием упала в кресло.
Драпировка, скрывавшая дверь в библиотеку, зашевелилась – ее приподняла чья-то рука.
Катрин заметила это и задрожала.
На пороге показался Борис, бледный, с широко раскрытыми глазами. Он сделал несколько шагов и остановился перед Катрин. Она с ужасом взглянула на него – его взгляд был страшен.
Она вскрикнула и лишилась сознания.
XVIII. Свидетель
Борис утром был уже в доме генеральши и должен был опять возвратиться туда к обеду. Но до обеда оставалось еще много времени. Он заехал к Вельскому, не застал его, вернулся домой и прошел в библиотеку.
Несмотря на то, что он, обыкновенно, мало обращал внимания на окружающую обстановку и не придавал ей особенного значения, ему не по душе были его мрачные комнаты в нижнем этаже, со сводчатыми потолками, с наполовину закрашенными окнами, во избежание нескромных взглядов проходивших по тротуару и проезжавших по набережной Мойки. Поэтому, когда он бывал дома, он обыкновенно отправлялся в библиотеку. Это было его любимое местопребывание.
Обширная и светлая комната, вся заставленная массивными шкапами с книгами; на шкапах бюсты писателей, ученых, художников всех времен и народов. Посреди комнаты огромный стол и на нем всегда были разложены как иностранные, так и русские новые издания и газеты. В амбразуре широкого окна, вблизи от двери в маленькую гостиную, помещалось большое сафьяновое кресло со всевозможными приспособлениями для чтения. В этом кресле можно было сидеть, лежать в каком угодно положении. Двигавшийся во все стороны пюпитр поддерживал книгу; можно было приспособиться как угодно, давая себе только один труд: перевертывать страницы.
На этом-то кресле Борис, любивший иногда понежиться, обыкновенно устраивался с книгой. А выбор для чтения был громадный.
Сергей Борисович, большой любитель книг, в юности выписывал все мало-мальски интересное. Затем, вернувшись из своего долговременного пребывания за границей, он привез огромное количество книг. И с этого времени аккуратно следил за тем, чтобы обе его библиотеки, в Горбатовском и в Петербурге, постоянно пополнялись. Эти библиотеки составляли чуть ли не лучшее частное книгохранилище в России. Каталоги составлялись тщательно, библиотеки были в полном порядке.
И Борис каждый раз, забравшись сюда, находил какую-нибудь новую, любопытную и редкую книгу, которая сразу поглощала его внимание. Он просиживал целые часы, время от времени меняя свое положение в кресле и то спуская, то поднимая пюпитр.
Так с ним случилось и теперь. Он нашел интересную книгу и погрузился в чтение. Он уже читал около часу, когда услышал в маленькой соседней гостиной, дверь в которую была отперта и от которой его разделяло только тяжелая, спущенная драпировка, шуршанье женского платья. Кто-то кашлянул, и Борис узнал в этом кашле Катрин. Он не обратил внимания и продолжал чтение. Но не прошло и двух минут, как снова раздались шаги, на этот раз мужские, и упавший голос Катрин произнес:
«Что вы со мною сделали?»
У Бориса сильно забилось сердце. Он еще не понимал, не знал, кто это, но уже предчувствовал что-то недоброе.
«Что вы со мной сделали?» Мало ли кому и по какому поводу могла она сказать это. Но в звуках ее голоса послышались Борису такие ноты, на какие он даже не считал ее способной.
Он хотел встать, войти в гостиную, но вдруг почувствовал себя как бы парализованным. Его сердце шибко стучало, он невольно затаивал в себе дыхание. Он ничего уже не соображал, он только слушал…
Он слышал все и, по мере того как они говорили, у него все больше и больше начинала туманиться голова. Тоска его охватила. И в то же время он оставался неподвижен. Он уже не мог себе задавать вопроса: что он делает, хорошо ли делает, что не дает знать о своем присутствии, что подслушивает…
А разговор их продолжался, и каждое новое, произнесенное Катрин или Щапским слово, так и ударяло Борису прямо в сердце…
Вот она говорит: «Мой будущий ребенок – твой ребенок».
Последняя надежда, остававшаяся Борису, исчезла. Ужас охватил его. Он не мог больше вынести. Не помня себя, он вскочил с кресла, книга упала с пюпитра на ковер. Он схватился за голову, у него будто подкосились ноги, и он снова опустился в кресло, пряча лицо в холодных сафьянных подушках, будто желая скрыться от этого позора, который поразил его так, как будто это был его собственный позор.
Теперь уже он ничего не слышал и не видел. Такое мучительное полузабытье продолжалось несколько минут. Наконец он пришел в себя и поднялся. Что делать? Уйти, уйти скорее от этой грязи, чтобы только ничего не видеть!..
Пока его сомнения были только сомнениями, он еще мог рассуждать хладнокровно. Он видел опасность, но надеялся, что это не более как опасность, что она еще может быть и будет отстранена. Щапский уехал, не возвращался и до сих пор о нем не было никакого слуха. Потом, наконец, он вернулся, но, как видно, не спешил с первым визитом. Бог даст, все обойдется, и увлечение Катрин пройдет…
Он не смел подозревать ее в большем. Но теперь эти неожиданные откровения оглушили его как громом. Не только падение, но и последствия этого падения, – самое худшее, что только могло случиться, чего никто, ни он, ни мать, не имели никогда в мыслях!..
И что же теперь делать, как быть? Он не мог ничего понять, ничего придумать. Он чувствовал только с каждой секундой возраставшую потребность уйти, вздохнуть свежим воздухом. Он задыхался. Он уже направился было через библиотеку в противоположные двери; но тут услышал громкие истерические рыдания Катрин. Эти рыдания были так страшны и отчаянны, что в нем мелькнуло естественное, простое чувство жалости к живому, физически страдающему существу. Он вернулся и вошел в гостиную.
Возбуждение, испуг и ужас Катрин завершились обмороком. Он невольно растерялся. Его отвращение, негодование, страдание – все вдруг утихло. Он только сознавал, что нужно привести ее в чувство и по возможности теперь, хоть на это первое время, первые минуты, избегнуть огласки, скрыть эту сцену от домашних и прислуги. Он поспешил к двери, запер ее на ключ, потом вернулся к неподвижно лежавшей Катрин, заметил на столике флакон с английской солью, приложил его к ее ноздрям, стал дуть ей в лицо. Мало-помалу она очнулась, приподнялась, села, взглянула на него своими блуждающими глазами.
Она была страшно бледна, ее губы тряслись. Она опустила глаза и не была в силах поднять их снова. Во всей ее фигуре, в выражении ее лица теперь виден был страх, почти панический страх. Борис молча стоял перед нею, не находя слов. Да и что бы мог он сказать ей?
Она уже не плакала. Она сделала над собою усилие и опять на него взглянула. Но теперь в ее глазах было кроме страха еще что-то новое. Она собиралась с мыслями, искала выхода. У нее вдруг мелькнула надежда:
«Чего же я так испугалась? Может быть, он ничего не слышал… да и, конечно, это так!.. Он вошел в библиотеку с той стороны, услышал, что я плачу – и прибежал… Что у него лицо такое – это понятно: я его испугала…»
– Ах, Борис, – прошептала она, – я не знаю, что со мною, я, верно, очень больна!.. Мне вдруг стало так дурно!.. Как хорошо, что ты услышал… теперь проходит… это ничего, это пройдет…
Она старалась проговорить все это самым спокойным, естественным тоном, как будто не придавая им значения. Вся кровь бросилась ему в голову. Он побагровел. Стиснув зубы, он ответил ей:
– Я все время был в библиотеке, я все слышал от первого до последнего слова…
Она вскрикнула, стала хватать себя за лицо, за голову, вскочила с кресла, стала метаться по комнате, как пойманный зверь, и в то же время говорила, сама не зная что:
– Что ты слышал? Ничего не мог слышать!.. Все это пустяки… ничего ты не понимаешь, я могу объяснить тебе… ты увидишь… ты Бог знает что думаешь… это неправда!.. И как благородно следить, ловить, подслушивать!..
Он даже совсем растерялся от этих слов.
– Я не хотел подслушивать, – сказал он, – и был бы очень счастлив, если бы меня там не было. Вы могли бы слышать, что я там. Но о чем же теперь говорить нам с вами – говорить не о чем!.. Очнитесь, успокойтесь и уходите скорее в свои комнаты, чтобы, по крайней мере, посторонние не видели этого позора…
Но с нею произошла внезапная перемена. Она победила свой первый невольный страх, затем она увидела, что выйти из этого положения не может. В ней поднялась злоба. Она остановилась перед Борисом, так сжимая себе руки, что даже пальцы хрустели. Она в упор глядела на него своими злыми, холодными глазами.
– А, так вот как! – почти прошипела она. – Ну что же – вражда так вражда! Я женщина, я больна… я вот как больна!.. Но вы хотите бороться со мною!.. Что ж… будем бороться! И еще увидите – я не поддамся… Вы лгун, вы клеветник! Вы все выдумали из злобы, из ненависти ко мне… вы хотите очернить меня перед родными, перед мужем, опозорить меня… для чего – я это понимаю! Для того, чтобы выжить меня из дому… я мешаю вашей невесте… этой низкой интриганке, этой дряни… нищей!..
Она пришла в такое состояние, в котором не рассуждают.
– Молчите! – крикнул Борис отчаянным голосом, невольно кидаясь к ней, готовый зажать ей рот рукою.
Она отступила.
– А! Вы бить меня хотите!.. Что же – прибейте больную женщину!.. Что же… бейте!
Но в то же время она побежала к двери, толкнула ее, увидела, что она на ключе, отперла и выбежала с криком.
– Бьет, бьет!..
Борису показалось, что он сходит с ума. По счастью, в соседних комнатах никого не было, никто ничего не слышал.
Катрин вдруг остановилась перед зеркалом, отерла платком себе лицо и быстрым шагом направилась к себе в комнаты.
Борис стоял как в оцепенении. Но эта чересчур уж невозможная сцена все же как будто ему что-то выяснила. Он быстрыми шагами стал ходить по комнате, заставляя себя успокоиться. Он мало-помалу получал способность думать. Последние остатки невольной жалости, которые еще были в нем до сих пор относительно Катерин, теперь уничтожились. В этой женщине не оставалось для него ничего неясного…
«Что же делать, – решил он, – придется войти с нею в соглашение!»
У него не хватало сил открыть глаза отцу и матери – это убьет их. Но как быть с братом?..
И едва он остановился на этом вопросе, как брат уже был перед ним.
Владимир, по своему обыкновению, аккуратно возвращался к обеденному часу. Эта была его особенность. Он вообще не любил сидеть дома, его можно было встретить всюду, но он всегда упорно отказывался от приглашений на обед. И обеденное время, иногда в течение целых недель, было единственное время, когда он бывал дома. Он вошел, как и всегда, с самодовольным видом, с полузакрытыми глазами, красивый, молодцеватый, уверенный в себе.
– Каким образом ты здесь, Борис? – входя сказал он. – Разве ты дома обедаешь сегодня, а не с ними?.. Я думал здесь найти жену. Без меня был Щапский… наверно, есть что-нибудь интересное…
Но он не договорил и остановился, заметив на расстроенном лице Бориса что-то особенное, совсем не обычное. Он хорошо знал лицо брата и потому ясно увидел, что случилось что-нибудь очень серьезное. Он даже совсем раскрыл глаза и взглянул еще раз на Бориса.
– Борис, что такое? – спросил он, еще не желая заранее тревожиться, но уже, во всяком случае, сильно заинтересовавшись.
Борис ничего не отвечал. Тень подозрения мелькнула в уме Владимира, он кое-что сообразил и даже покраснел немного.
– Борис, ведь я тебя знаю, ты от меня не скроешься, случилось что-нибудь важное – наверное… Говори же мне прямо, если это так или иначе касается меня… Слышишь, говори прямо, ты не имеешь права ничего скрывать… Я тебя прошу, слышишь!
Борис наконец собрался с духом.
– Да, я все должен сказать тебе, – произнес он, – как мне это ни тяжело…
Он обнял его и глядел на него со всею братскою нежностью прежних дней, к которой теперь примешивалось чувство глубокой жалости и горя.
– Владимир, милый… я надеюсь… ты будешь тверд… Владимир совсем почти закрыл глаза; ему стало неловко, досадно и обидно…
– Щапский – негодяй, и жена твоя тебя обманывает… – едва нашел в себе силы докончить Борис.
Владимир вспыхнул.
«Так вот что, – пронеслось в голове его, – и это еще!.. Я был почти уверен, но я думал, что она сумеет все скрыть, избавить меня от позора и неприятностей… Она мне не нужна… мне все равно… только не это, нет, не это!..»
А Борис в него вглядывался, старался понять силу произведенного на него впечатления, ища способов как бы поддержать его.
– Ты уверен в этом? – наконец произнес Владимир.
– К несчастью – да!
И он, вдруг решив, что необходимо сказать все, передал подробно только что происшедшее. Владимир позеленел и сжал кулаки.
– Что же мне теперь сделать с этой негодяйкой? – прошептал он.
– Я думал, думал, – говорил Борис, – ведь это убьет их! А скрыть – разве можно скрыть? Если бы не было самого ужасного обстоятельства… Но оно есть. Я не имею права просить тебя, ты не должен, ты не можешь прикрывать это и признать ребенка…
– Что же, дуэль?.. Скандал?.. Так, что ли?.. – отрывисто говорил Владимир, шагая по комнате. – Я ошибся, не разглядел… связался с негодной женщиной… Она меня оскорбляет, позорит, и за все это наказан буду я же!.. Почем я знаю… это такой человек… он убьет меня, как собаку…
Борис с изумлением взглянул на него.
– Разве ты можешь теперь об этом думать?
Владимир понял, что стал говорить вслух свои мысли и спохватился.
– Я вовсе не боюсь смерти. Да, так, это единственный прямой исход!.. Но старики? Что с ними будет?
Он знал, что эта фраза победит брата, и, действительно, она победила его.
– Ты прав, – сказал Борис, – прежде всего нужно подумать о них, нужно хоть немного успокоиться и хорошенько все обдумать. Послушай, я не могу теперь туда ехать… не могу никого видеть. Поедем куда-нибудь, все равно куда и потолкуем.
Владимир принял это предложение.
Через несколько минут они сели в карету и уехали. На вопрос кучера: «Куда прикажете?» – Борис ответил: «На Петербургскую сторону». Им нужно было просто ехать как можно дальше.
XIX. Ловкие люди
В то время как несколько изумленный кучер возил господ неизвестно зачем на Петербургскую сторону и обратно, они успели, по-видимому, решить все вопросы. По крайней мере, на обратном пути они оба молчали. Если бы кто взглянул на них со стороны, то непременно должен был бы подумать, что все дело в Борисе, а не в Владимире – так как Владимир был гораздо спокойнее.
Он оставался верен себе, оставался верен своей философии, которую, несмотря на молодые годы, применял в жизни уже давно и очень успешно. Он находил, что умный человек должен поставить целью всей жизни – личное счастье, такое, каким он для себя его понимает, и неуклонно стремиться к этой цели. Что касается его собственного счастья, – оно заключалось прежде всего в разработке честолюбивых планов, а затем в удовлетворении скрываемой им от всех страсти к игре и разгулу самых чудовищных размеров.