Бумажный тигр (I. – «Материя»). Том 1

– Нет, я просто подумал, что… – Саливан отставил пустую чашку. – Неважно. У него большая мебельная мастерская на Уоллес-стрит. Из таких, знаете, роскошных, с гальваническим светом и… Третьего дня он приобрел себе нового автоматона.

Хозяин «Глупой Утки» скривился.

– Господа из Айронглоу души не чают в автоматонах! Норовят заказать самую последнюю модель, лишь бы произвести впечатление на покупателей! Все сплошь хром, медь, позолота… Как будто на этих жестяных болванчиках весь свет клином сошелся! Хотите ли знать, как раз сегодня один такой растяпа…

– Хватит вам, Оллис, – Лэйд погрозил хозяину паба пальцем, – пусть Эйф закончит. Что с этим вашим автоматоном?

– Банкрофт купил самую последнюю модель. – Саливан наморщил лоб, лишенный в силу молодости морщин, однако успевший за время службы украситься парой тонких шрамов. – «Ксенофонт», кажется.

Лэйд не думал, что удивится. Но удивился.

– «Ксенофонт»? Ого! Десятая серия. Не знал, что они уже поступили в продажу.

– Наш Чабб до сих пор использует четвертую – «Диоген», – вставил, не удержавшись, Макензи. – По сравнению с ними даже старая устрица покажется прирожденным мыслителем.

Лэйд поморщился, будто острые слова Макензи задели его самого.

– Дигги немолод, – признал он неохотно, – как и я сам. Но если у старости и есть достоинство, так это надежность, джентльмены, кому, как не нам, знать это. «Д»-серия не пытается рассуждать о сложных материях и декламировать сонеты, однако неприхотлива, незаменима в быту и…

– Можете не продолжать, старина. Неделей раньше я сам имел удовольствие наблюдать, как ваш уважаемый Диоген пытается взбить вустерский соус из патоки, чернил и мармелада. Избавились бы вы от этой проклятой машины, пока она не привлекла разрушения, осуждение и позор на вашу седую голову!..

– Значит, серия «К»? – быстро спросил Лэйд, чтоб Макензи не углубился в дальнейшие размышления. – Я слышал, она хороша. Превосходно интерпретирует все устные команды, имеет развитые логические центры с защитой от ошибок, специальный вербиратор и…

– Очень хорошая машина, – согласился Саливан с кривой усмешкой, – понятливая и исполнительная. Что до логических центров… Три дня назад мистер Банкрофт, распаковав своего «Ксенофонта», приказал ему разобрать всю мебель в мастерской. «Разбери все, что здесь находится, – так он сказал, по уверению служанки, – разложи по коробкам, подпиши и разошли покупателям согласно списку».

Лэйд мысленно усмехнулся. Страшно представить, что учинил бы в лавке старый Дигги, получи он подобное указание. Скорее всего, разгромил бы все вокруг и превратил дом в выжженное пепелище. Что ж, старые механизмы нередко капризны…

– Ну и что за несчастный случай повлек вас в Айронглоу? – с любопытством осведомился доктор Фарлоу. – Он отдавил кому-то ногу во время работы? Перепутал адреса?

Саливан задумчиво провел пальцем по металлической кокарде на своем шлеме.

– Нет, – произнес он негромко, – «Ксенофонт» ничего не перепутал. Действительно, очень умная и исполнительная машина.

– Так в чем же…

– Двумя днями спустя семья Паттерсонов, получившая от мастерской Банкрофта, цитирую, «дубовый сервант в стиле прованс с зеркальными дверцами и шестью выдвижными ящиками для столовых приборов», сняла с коробки упаковку и обнаружила там лишнюю деталь, которая не значилась в схеме для сборки. Человеческую руку.

– Korero[16]! – О’Тун едва не расплескал пунш. – А…

– В классическом георгианском комоде, который получил мистер Айшпис, оказались уши и нос. В платяном шкафу миссис Макдугал – позвоночник, кусок таза и печенка…

– Я бы на их месте заявил рекламацию, – пробормотал Лэйд. – В наше время торговцы не позволяли себе всучивать покупателю то, что он не заказывал…

– Это был он, да? – сухо поинтересовался доктор Фарлоу, единственный из Треста, сохранивший на лице невозмутимость. – Мистер Банкрофт?

– Собственной персоной, аккуратно разобранный на части и разложенный по дюжине коробок, точно старый шкаф. Очень хорошая работа. Ни один хирург не справился бы лучше.

– Автоматон!.. – вырвалось у О’Туна. – Вот черт!

– Воистину, разум – вот первейшая причина всех несчастий, уготованных людскому роду, – пробормотал Фарлоу. – Старая добрая европейская философия все так же актуальна в Полинезии, как и в нашем благословенном отечестве. Видимо, иногда современные модели слишком хороши…

– Я уверен, «Ксенофонт» не хотел зла своему хозяину, – вздохнул Саливан, – верный механический слуга всего лишь в точности выполнял его инструкции. Это мистер Банкрофт опростоволосился. Он сказал…

– «Разбери все, что здесь находится»?

– Да. Подразумевая, конечно, мебельную мастерскую. Но, видимо, на мгновенье забыл, что сам находится внутри нее. А механический разум автоматона не обнаружил никаких логических противоречий. И разобрал своего хозяина в соответствии с инструкциями.

Макензи в сердцах ударил ладонью по столу.

– Черт вас всех раздери! – воскликнул он. – Сперва Фарлоу со своими дикарями и отрубленными головами, теперь вы вот… Будто нарочно сговорились испортить настроение честным людям! Надеюсь, вы открутили этому механическому болванчику голову, Эйф?

Саливан досадливо дернул плечом.

– Не довелось. Меня, собственно, вызвали для того, чтоб помочь в оцеплении. К тому моменту вокруг лавки Банкрофта уже творилось черт знает что. Айронглоу – спокойный район, там подобное редкость. Ну и можете представить… Куча испуганных соседей, какие-то студенты-социалисты, нигилисты-линчеватели и, что еще хуже, не меньше дюжины лудильщиков.

– Лудильщики? – нахмурился О’Тун. – Эта безумная паства Увечного Кузнеца? Не думал, что они выбираются из Коппертауна при свете дня.

– Последователи Медноликого везде, где слышен лязг шестерен, – кисло улыбнулся Саливан. – Они потребовали, чтобы «Ксенофонту» не был причинен ущерб: в их искаженном понимании мира эта машина, кажется, обрела святость. Ну и шумиху же они устроили! Клянусь, еще полчаса – и в нас полетели бы камни. Могло бы дойти до беды.

– Это вам не Шипси, где человеческие внутренности поутру выбрасывают в сточную канаву вместе с мусором, – проворчал Макензи. – Шутка ли, почтенного торговца четвертовали едва ли не в центре города… Хотел бы я знать, не затаил ли из-за этого Монзессер обиду на Медноликого. В нашем деле, джентльмены, это может быть чревато серьезными последствиями…

Но Саливан был слишком образован, чтобы верить в кроссарианские домыслы. Или же слишком молод. «Возможно, Макензи и прав, – с мрачным смешком подумал Лэйд, отхлебывая остывшего пунша, – еще лет пять – и Эйф сам тайком приколет к подкладке мундира символ кого-то из Девяти Неведомых, может даже и Брейрбрука. А то и вовсе сделается китобоем, подчинив свою жизнь тщетным попыткам уразуметь высший из всех существующих разум…»

– Ну а кончилось все скверно. – В противовес опасениям Лэйда Саливан быстро восстановил душевное спокойствие и, допив кофе, нашел в себе силы улыбнуться. – Убедившись, что дело может принять в край неприятный оборот, лейтенант распорядился вызвать Канцелярию.

Скар Торвальдсон, мрачно сосавший свою сигару, скривился.

– Господи помилуй! Этих крыс?

– Крысы или нет, но только гробовщики в черных костюмах могли предотвратить беспорядок. И они его предотвратили.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Торвальдсон, грузно откидываясь на спинку стула. – Знаете, джентльмены, никто не может упрекнуть старого Скара в трусости. Меня четырежды грабили, дважды мне в Шипси едва не проломили голову, приходилось и с рыбоедами сталкиваться… Но, если бы мне довелось в узком переулке столкнуться с одной из канцелярских крыс даже при свете дня, я не счел бы зазорным развернуться и задать такого стрекача, чтоб через двенадцать часов достичь Веллингтона.

Саливан усмехнулся.

– Через минуту после того, как локомобиль Канцелярии появился на Уоллес-стрит, там сделалось так пустынно, как обычно бывает перед страшным ударом тайфуна. Даже чертовы лудильщики молча убрались обратно в Коппертаун. Ну а автоматон крысы погрузили в кузов, с чем и отбыли. Признаюсь, не имею ни малейшего желания наводить справки о его судьбе.

Лэйд ожидал, что Хейвуд-Трест оживится, как только Саливан закончит свой рассказ, но отчего-то произошло нечто противоположное. О’Тун вновь принялся посасывать свою почти погасшую сигару, Торвальдсон мрачно чесал в затылке, доктор Фарлоу все делал вид, что набивает трубку, и даже мрачный Макензи молча пялился в окно. Один лишь Айкл Атчинсон, гастрономия, безмятежно дремал на своем месте.

Лэйд невольно ощутил, что и им овладевает эта странная апатия, тяжелая, как каучуковый макинтош, затхлая, как вонь рыбьей чешуи в подворотне. «Это все Канцелярия, – подумал он. – Стоит произнести это название, как люди съеживаются, будто моллюски, ищущие спасения в своих хрупких панцирях. Будь ты бродяга из Скрэпси, лавочник средней руки или полисмен, едва лишь услышав про Канцелярию и ее крыс в глухих черных костюмах, мгновенно потеряешь спокойствие и аппетит, а в боку вдруг противнейшим образом защемит».

– Да уж, – сказал доктор Фарлоу, нарушая молчание, делавшееся все более неловким. – Я всегда утверждал, что прогресс – хорошая штука, но нельзя безоглядно вручать ему свою душу. Даже в тысяча восемьсот девяносто пятом годуот Рождества Христова нас все еще окружает гнетущая бездна человеческих предрассудков и невежества, превращающая всякое достижение мысли в потенциальную проблему или даже опасность.

Ему никто не ответил, но Фарлоу, как и многие врачи острова, обладал способностью попадать под гипноз собственного голоса, великолепно поставленного баритона с легким уэльским акцентом.

– К черту автоматонов или все эти сложные аппараты Попова, посылающие радиосигналы за тысячу миль. Взять хотя бы фармацевтику. В свое время, как вам известно, я одним из первых открыл в Миддлдэке дело по изготовлению и продаже пилюль и порошков, так что мню себя не последним человеком на острове в данном вопросе. Последнюю неделю торговля шла бойко, не могу пожаловаться. Хинный порошок для мисс Кларк, асафетида для маленького Блейка, стрихнин для мисс Гаррисон, пятипроцентный лауданум для… одной молодой особы. Смею полагать, моя аптека всегда была оплотом современной медицинской науки, приходилось отпускать даже патентованные пилюли Паттерсона от мигрени и ртутную мазь от сифилиса. А два дня назад – как отрезало! За полдня – ни одного покупателя. Ни тебе порошков от подагры, значит, ни пилюль для желчи, ни свечей от несварения… Сперва я даже заподозрил неладное: вдруг в Хукахука появился конкурент, снабжающий моих пациентов собственной фармакопеей?..

– Хейвуд-стрит в длину чуть больше мили, – проворчал Макензи. – Откройся здесь еще одна аптека, мы знали бы об этом еще до того, как ее первый посетитель успел бы чихнуть!

– Вот и я так подумал. Однако то, что я узнал, оказалось дикостью даже для меня. Оказывается, мою клиентуру переманил какой-то шаман-кроссарианец, торгующий всякой дрянью во имя своего покрытого тиной Танивхе! Порошки из морских раковин, пилюли из водорослей и прочая тому подобная дрянь. В наш просвещенный век, заметьте, и не где-нибудь в Клифе, где Танивхе самое место, а едва ли не в центре Нового Бангора!

Макензи закашлялся.

– На месте Эйфа я бы хорошенько вздул дубинкой этого мерзавца! Здесь, в Миддлдэке, вотчина губернатора Брейрбрука, Лукавого Жнеца. Любители Танивхе могут убираться обратно в Клиф!

– Бросили бы вы оба, – миролюбиво посоветовал О’Тун, поглядывавший на них из-под густых бровей и походивший на обросший белым мхом гранитный валун. – Чего я никогда не понимал в кроссарианстве, так это того, с какой яростью почитатели Девяти набрасываются друг на друга по малейшему поводу. Да, возможно, Танивхе – не самый почитаемый из губернаторов Нового Бангора, однако и он заслуживает уважения, у него есть свои последователи…

Его уже не слушали: Макензи и Фарлоу принялись упражняться в остроумии, причем доктор бегло крыл латынью, а хозяин «Глупой Утки» бомбардировал неприятеля, используя гремучую смесь из шотландских ругательств и полинезийских диалектов.

Лэйд не вслушивался. Опыт давно приучил его держаться подальше от любых споров, которые возникают вокруг Девяти Неведомых. Кроме того, его и самого уже клонило в сон: час стоял поздний. Однако же было что-то, что мешало ему откланяться, пожелать джентльменам доброй ночи и объявить о закрытии заседания Треста. Какая-то зыбкая мыслишка, мелкая, точно складка на исподнем, но будто бы слегка трущая, заставляющая распаренную сладким пуншем душу тревожно ерзать на своем месте.

Танивхе, Отец Холодных Глубин, хладнокровный повелитель Клифа… Брейрбрук, Лукавый Жнец, почитаемый за жизнелюбивый нрав и щедрость губернатор Миддлдэка… Нет, глубже, глубже…

Стоп. Он словно поймал невидимый радиосигнал, запущенный в мировой эфир аппаратом Попова, сигнал, который вился вокруг его головы последние несколько минут, но только сейчас нашел путь внутрь.

– Абриэль! – позвал Лэйд вслух. – Это ветер со стороны Майринка дунул мне в ухо, или вы в самом деле только что сказали, будто отпустили недавно стрихнин леди Гаррисон?

Разгоряченный спором Фарлоу не сразу сообразил, о чем он.

– Стрихнин? Да, конечно. Только продал я его не самой мисс Гаррисон, а для нее. Согласитесь, едва ли она сама могла бы явиться в аптеку. Вы же понимаете ее положение…

Лэйд мысленно с ним согласился. Конечно. Старая вдова миссис Гаррисон редко покидает свое убежище в Мэнфорд-хаусе. Неудивительно, что для столь необычной покупки она использовала свою служанку или как там ее… камеристку? Стрихнин – куда более интересная покупка, чем фунт ароматного китайского чая сорта «кимун».

– Не думал, что вы торгуете ядами, – пробормотал он. – Теперь я, пожалуй, трижды подумаю, прежде чем принять ваше предложение выпить чашку чая…

Доктор Фарлоу дернул плечом.

– Я держу аптеку, старина. Как говорил мудрый Парацельс, подчас всего крупинка отличает яд от лекарства. Без сомнения, стрихнин – один из сильнейших ядов, известных медицине, но есть у него и другие ценные свойства, интересные для науки…

– Например, отрава для крыс, – утвердительно произнес Лэйд.

– Например, отрава для крыс, – согласился доктор Фарлоу неохотно, чувствовалось, что эта тема разговора не увлекает его. – Что ж, многие на острове действительно травят крыс стрихнином, не могу же я из-за этого не отпускать им то, что они просят?

– И много ты отпустил стрихнина для миссис Гаррисон?

– Четыре унции, если не изменяет память.

– Ауэ! – не удержался Лэйд. – Так много?

Фарлоу взглянул ему прямо в глаза. Достаточно прямо и достаточно выразительно, чтобы дать понять: продолжение этого разговора его не интересует.

– А что еще я мог сделать для этой несчастной леди?

«В самом деле, – подумал Лэйд. – Что еще можно сделать для человека, который много лет назад добровольно похоронил себя, обернувшись черным крепом, и который частью сознания давно уже пребывает в ином мире. Забавном, населенном мифическими существами, но, надо думать, не менее хлопотном, чем привычный нам».

– Конечно. Совершенно справедливо с твоей стороны.

– Всегда к твоим услугам, Чабб. Напомни, чтоб я позже рассказал одну забавную историю про мистера Варлоу, вздумавшего натравить своего домашнего автоматона на крыс, и о том, какой конфуз из этого вышел…

– Непременно напомню, старина.

Ночи на Новом Бангоре были тяжелыми, влажными и душными. Однако эта выдалась по-настоящему холодной, и, поднимая воротник плаща, чтоб спрятать подбородок от ледяного порывистого ветра, Лэйд подумал о том, что никогда, должно быть, не сможет привыкнуть к тому, как на смену иссушающему дневному зною приходит пробирающая до костей малярийная прохлада. Проклятый циклон. Таких холодов в Новом Бангоре он не помнил лет пять.

«Нет, – подумал он секундой позже, – на этом острове куда больше вещей, к которым я никогда не смогу привыкнуть. Куда больше».

Он нарочно вышел из «Глупой Утки» с таким расчетом, чтоб оказаться снаружи одновременно с Эйфом Саливаном, и теперь наблюдал, как тот тщательно водружает полицейский шлем на голову.

– Ну, доброй ночи, Чабб. – Саливан шутливо козырнул ему. – Передавайте от меня наилучшие пожелания мисс Прайс. И старому Дигги, конечно.

– Непременно.

Саливан уже развернулся было в другую сторону – его дежурство еще не было закончено, – но Лэйд вынудил его остановиться, осторожно взяв за рукав.

– Эйф… А ведь Мэнфорд-хаус, кажется, неподалеку отсюда, а?

Несмотря на молодость, Саливан тоже был обладателем отличной памяти, хоть память эта была и менее приятного свойства, чем аптекарская. Он всегда помнил, кто склонен горланить допоздна песни, кто скандалит с домочадцами, кто имеет свойство запускать свой кредит в лавке…

– Четверть мили на восток, – быстро сказал он, – старая развалина в георгианском стиле с эркером. Это дом миссис Гаррисон, верно?

Лэйд кивнул.

– Он самый. Мне кажется, Эйф, нам с вами, как джентльменам, стоит нанести ей визит, дабы убедиться, что она находится в порядке и добром здравии.

В спокойных голубых глазах ирландского волкодава плеснулось изумление.

– Вы с ума сошли! – вырвалось у Саливана. – Почти полночь!

– Я знаю, который час, – досадливо произнес Лэйд. – Что такое, Эйф? Испугались небольшой прогулки?

– Не хочу, чтобы в Хукахука начали говорить про Эйфа Саливана, что он имеет обыкновение ночами вламываться в дома пожилых леди, – буркнул констебль. – Что это за странная мысль пришла вам в голову, Чабб? Или вы полагаете, что у миссис Гаррисон есть проблемы, о которых я по какой-то причине не знаю?

Лэйд вздохнул.

«Нет, – мысленно ответил он, – у миссис Гаррисон нет проблем. У миссис Гаррисон завелись брауни. Такие, знаешь, маленькие человечки, которые по ночам хозяйничают на кухне. И судя по тому, что она недавно купила четыре унции крысиного яда, взаимоотношения между ними за последнее время не улучшились».

– Она была недавно у меня в лавке, – нехотя произнес он, – и мне показалось, что она находится в сильном душевном волнении.

Саливан прищурился. Лэйд заметил это даже в свете газовых фонарей.

– Ага. То-то вы все выспрашивали у Фарлоу про стрихнин!

«А он наблюдателен, – подумал Лэйд. – Может, и не так, как какой-нибудь бригадир Жерар из книжек в мягких обложках, которые тайком читает за кассой Сэнди, но и не болван. Что ж, тем лучше».

– Люди в ее возрасте часто испытывают… душевную тоску. А она уже много лет в трауре и почти не выходит из дома. Не хотел бы поднимать панику, но…

– Ах, черт! – Саливан хлопнул кулаком по ладони. – Понимаю, к чему вы клоните. Tohena[17]! Только самоубийц мне в Хукахука и не доставало!

– Может, мои опасения и беспочвенны, но я бы не хотел давать им лишнюю пищу. Моей совести будет достаточно того, что миссис Гаррисон жива. Предлагаю предпринять небольшую прогулку до Мэн-форд-хаус, разбудить ее камеристку – Эсси, кажется, – и убедиться в том, что все в порядке. Если окажется, что я зря поднял тревогу, – можете высмеять меня на следующем заседании Треста. Думаю, Макензи охотно вас поддержит.

Но Саливан был далек от насмешливости.

– Спасибо, мистер Лайвстоун, – он крепко сжал локоть Лэйда, – теперь я понимаю, отчего вас так уважают в Хукахука. Я имею в виду…

Лэйд усмехнулся.

– Просто Чабб, если вы не против. И лучше бы нам поспешить. Я надеюсь, Эсси не принимает на ночь снотворное?..

Лэйд не знал, как давно Хейвуд-стрит превратилась в Хукахука, и едва ли об этом знал кто-нибудь из нескольких сотен ее обитателей. По крайней мере, в то время, когда Лэйда это интересовало, никакой информации касательно этого раздобыть так и не удалось.

Хукахука на грубом полинезийском наречии означает «яма». В глубине души Лэйд полагал, что это слово вполне подходит тому кусочку Миддлдэка, что примостился в одном из самых укромных уголков острова, вдалеке от пышущего паром обжигающего Коппертауна, монументального и грозного Майринка, беспутного и шумного Шипспоттинга…

Дома здесь преимущественно были старые. Не такие старые, как древние громады Олд-Донована, похожие на высохших бледных мертвецов из камня, но, без сомнения, обладали почтенным возрастом. Впрочем, что такое возраст, если речь идет о Новом Бангоре, острове, для которого время было такой же игрушкой, как все остальное? Для которого и он сам, Лэйд Лайвстоун по прозвищу Чабб, был игрушкой, лишь немногим более самостоятельной и сообразительной, чем прочие, но не более того.

Оживленная и шумная днем, Хукахука ночью неприятно преображалась. Лишившись пыхтящих локомобилей, кебов, повозок и тачек, она походила на часы, внутри которых остановились шестерни, на мертвый механизм, лишенный естественной жизненной силы. Выложенная крупным камнем мостовая успела покрыться ночной капелью и выглядела холодной и скользкой. Привалившиеся друг к другу каменными боками дома угрюмо взирали неприветливыми черными провалами окон. От этого взгляда Лэйду невольно хотелось поежиться.

«Ну пялься, пялься… – буркнул он мысленно, стараясь смотреть больше под ноги, чем по сторонам. – Пялься, старый ты каменный ублюдок. Уже задумал что-то? Снова какая-то игра? Снова решил позабавиться со старым Чаббом? Что ж, давай взглянем, что ты приготовил для меня в этот раз. И не сломаешь ли ты об меня свои поганые зубы…»

Новый Бангор молчал, отзываясь лишь легким скрипом ставен и черепицы. Но Лэйд знал его достаточно долго, чтобы разбирать в этих звуках сдерживаемое злорадство. Впрочем, это могло быть и плодом растревоженного воображения. Существо столь древнее и могущественное, как Новый Бангор, едва ли было способно испытывать подобие человеческих эмоций.

– Мэнфорд-хаус. – Должно быть, ночной город даже на привычного ко всему Саливана воздействовал неважно: он сделался замкнут и молчалив. – Вон тот, второй справа.

Лэйд никогда не считал себя знатоком архитектуры – старые здания чаще нагоняли на него уныние и скуку, чем восхищение. Оттого, увидев обиталище миссис Гаррисон, он лишь поморщился. Он и сам вспомнил этот дом, грузный тяжелый булыжник, примостившийся как-то наособицу от прочих, похожий на огромную непропеченную хлебную буханку. Сходство это усиливалось выкрошившимся из давно не знавших ремонта стен кирпичом. А вот палисадник оказался на удивление ухожен – судя по всему, миссис Гаррисон, несмотря на траур, не оставляла попыток вдохнуть жизнь в эту мрачную каменную громаду.

– К ним иногда приходит садовник, – произнес Саливан, точно прочитав его мысли. – Только благодаря ему почтальону еще не требуется мачете для того, чтоб проложить дорогу к порогу.

– Свет вроде бы потушен?

– Кажется, на первом этаже что-то горит. Вероятно, камин.

– Вы… уверены?

– Постучим, – решил Саливан, – нечего поднимать звон посреди ночи, верно?

Он постучал – весомо и уверенно, как и полагается стучать констеблю при исполнении. Лэйд напряженно вслушивался, но уловил лишь быстро погасшие во внутренностях дома отзвуки этого стука. Не было слышно ни голосов, ни чирканья спичек, ни ругани, ни шарканья шагов – словом, никаких звуков, которые обыкновенно производят грубо разбуженные посреди ночи люди.

Кашлянув, Саливан протянул было руку к шнуру звонка, но Лэйд, сам того не ожидая, вдруг перехватил ее.

– Стойте. Дверь открыта.

Саливан негромко выругался по-полинезийски, вызвав у Лэйда невольное уважение. Прежде он считал Макензи безусловным чемпионом Хукахука в этом виде спорта, но случись между ним и Саливаном соревнование, Лэйд поставил бы ящик лучшего чая на то, что победа не будет легкой.

– Эсси, камеристка, всегда запирает на ночь дверь, – пробормотал Саливан озабоченно. – Хвала вашему чутью, Чабб, быть может, именно оно спасет старую миссис Гаррисон.

– Но…

– Со стрихнином мы разберемся позже, но пока я готов поставить соверен из своего жалованья на то, что в доме орудуют грабители.

– Грабители в Хукахука? Помилуйте!

– Скрэпси не так далеко, как принято считать, – мрачно усмехнулся Саливан. – Кроме того, я вижу и другие признаки. Взгляните сами. Оба газовых фонаря напротив дома потушены. Вам не показалось это странным? Дверь лишь выглядит закрытой, на самом деле она едва прикрыта. Проведите рукой по дверной коробке, вот тут… Чувствуете, скользко?

– Да, как будто. Но я…

– Это воск, – спокойно обронил Саливан. – Грабители смазывают воском двери и замки, когда идут на дело. Чтоб не было скрипа. Ах черт, вовремя же мы пришли… Теперь понятно, отчего виден отсвет на первом этаже. Это не камин, это потайной фонарь. Не удивлюсь, если мы обнаружим в гостиной пару джентльменов, простукивающих стены в поисках тайника с деньгами старого капитана Гаррисона.

– Вы хотите сказать…

– Придется действовать вдвоем. Вы, случайно, не прихватили митральезу своего дедушки?