Бумажный тигр. Материя. Том 2

Диоген неохотно покинул кабинет, на ходу извергая из себя бессвязные обрывки чужой речи, перемежаемые бодрыми звуками сиранды[12], но еще некоторое время оставался в пределах слышимости, неустанно что-то твердя самому себе, жарко клянясь и угрожая.

– Забавный малый. – Торп усмехнулся, проводив его взглядом. – Вдвойне забавно, что я до сих пор не могу припомнить, где купил его. Знаешь, бывают такие сумеречные состояния рассудка, когда делаешь что-то, не отдавая себе отчета, словно в бреду. Вот и с Дигги такой случай. Я был уверен, что выиграл его в карты у нашего доброго знакомого, доктора Фарлоу, на одной пятничной пирушке, но оказалось, что Фарлоу его знать не знает. Проклятый пунш… После докторского пунша немудрено забыть собственное имя! Представь себе, я даже пытался навести справки в конторе у братьев Бауэр, думая, что приобрел его там, подчинившись непонятному порыву, но приказчик заверил меня, что, хоть эта штука и похожа по многим признакам на модель «Д», он ручается, что за всю прошедшую неделю не сбыл ни одной такой, – модель старая и не самая удачная, вчистую проигрывающая автоматонам новых серий «Е» и «Ф» – Евдемам и Фалесам. Верно, я купил его где-то на улице, возвращаясь от доктора Фарлоу после пунша, и это вдвойне странно. Во-первых, как тебе известно, я не благоволю спонтанным покупкам, во-вторых, пересчитав деньги на следующий день, я обнаружил недостачу двух пенсов – совсем не та сумма, за которую можно в наше время купить автоматона, пусть и немного устаревшего…

– Это Дигги-то немного устаревший? – хмыкнул Лэйд. – С таким же успехом можно сказать, что проза Альдхельма[13] уже не пользуется былой популярностью или старая добрая каракка «Джордж» немного уступает в комфорте новомодному «Британнику»[14]. Дигги – никчемный кусок старого хлама, Бенджи. Может, ты не в курсе, но серия «Д» давно отправилась на свалку, сейчас в ходу «К» и «Л» – Ксенофонты и Левкиппы.

Глаза Торпа несколько раз озадаченно моргнули.

Серые, неброского цвета, они способны были принимать множество оттенков, от вытертого фетра до холодной стали. Сейчас эта серость была серостью сухих крыш Миддлдэка, давно не орошаемых дождем и порядком запыленных.

– В давние дни орлы клекотали, падали воды со склонов Химинфьелль… – Торп улыбнулся, но в этой улыбке ощущалось некоторое смущение. – Время – будто река, Лэйд. Эта река может казаться неспешной, даже ленивой, как Темза, но стоит отвлечься на минуту, забыв про весла в руках, как тебя завертит, закрутит и повлечет с такой силой, что деревья на берегу сольются друг с другом… Я в самом деле давненько не навещал тебя. Сколько лет прошло с тех пор, как я переступал порог этой лавки? Года три, а? Ну, неважно. Мне приятно видеть, что наша с тобой дыра все еще на месте, что ты не устроил здесь варьете с пляшущими полуголыми девицами, или рыбный притон, или… Ого! И ты здесь, старый знакомый! Ты так и не избавился от этого чудовища, Лэйд?

Серые глаза Торпа остановились на книге, лежащей на письменном столе. Лэйд был уверен, что они давно обнаружили ее, мимоходом отметив, как отметили тысячи прочих деталей в его кабинете. А эта определенно была не самой примечательной и броской из них.

Порядком потертая, с засаленным переплетом и ветхим корешком, она выглядела куда старше своего истинного возраста, тем более что пожелтевшие страницы изрядно покоробились, но Лэйд не променял бы ее даже на драгоценную Библию короля Якова первого издания.

– Мистер Хиггс – мой незаменимый советник, – с гордостью заметил Лэйд, погладив пальцем обрез. – Хочешь верь, хочешь нет, но у этого парня всегда имеется наготове мудрый совет по любому вопросу. Даже не представляешь, сколько раз он утешал или ободрял меня в те минуты, когда положение казалось скверным, как никогда. Настоящий мудрец!

– Я знаю. Это ведь я свел вас с ним когда-то, много лет тому назад.

– Ты. И я до сих пор чертовски признателен тебе за это.

Торп улыбнулся, отчего его глаза приобрели оттенок стиранной фланели.

– Между прочим, это была случайность. Не помню, рассказывал ли тебе…

– Случайность? Какого рода случайность?

Торп усмехнулся, но эта усмешка не приглушила болезненную бледность его лица, напротив, на миг углубила морщины, сделав их еще более острыми. Он не просто устал, подумал Лэйд с неприятным чувством, похожим на рассасывающийся в груди кофейный осадок, он сильно изможден. Как человек, которому довелось пешком пересечь пустыню. Черт, он в самом деле порядком сдал за эти годы… Так скверно он выглядел только однажды, когда изгонял мелкую злокозненную тварь из маленькой мисс Таффт, платя собственной кровью за каждую минуту ее жизни…

– Первоначально я собирался вручить тебе «Теорию гальванодинамики и влияния природы механических напряжений в возбужденных дигальваниках» Джозефа Лармора[15].

Лэйд уставился на него поверх стола и, верно, выглядел в этот момент чертовски глупо, потому что глаза Торпа посветлели – серая фланель словно выцветала на солнце.

– Гальвано… что?

– Фундаментальный и солидный труд по физике, способный причинить сотрясение мозга даже прущему полным ходом носорогу. Я нарочно держал его для случая, когда очередному гостю Нового Бангора потребуется помощь скромного бакалейщика, но… Каприз судьбы! Когда эта книжонка мне понадобилась, я не сумел вспомнить, куда она запропастилась. С книгами эта беда случается даже чаще, чем с прогулочными тростями и запонками. В общем, мне пришлось схватить первую попавшуюся в лавке книгу – и это была «Большая поваренная книга Хиггса». Не иначе, забыл кто-то из покупателей, я-то таких книг отродясь не покупал…

– Ты смеешься. Признайся, Бенджи, ты попросту смеешься надо мной?

Торп не смеялся, но его серые глаза на секунду приобрели теплый оттенок, как это бывает промозглым сырым мартовским утром, когда бледное немощное солнце едва-едва касается крыш.

– Клянусь консервированными персиками, я совершенно серьезен. Так все и было. Надеюсь, ты не в обиде на меня за это? Сам знаешь, нет ровно никакой разницы, что это за книга. Хоть сборник средневековых фламандских поэм, хоть пособие для столяра-любителя или каталог индийских почтовых марок. Важно не то, что внутри книги, а…

– Важно, чтобы эта книга всегда была под рукой, – кивнул Лэйд, – чтобы служила якорем для здравомыслия, поглощая и концентрируя твое внимание. Я помню. Ты так и сказал мне в тот день, вручая ее: «Каждый раз, когда Он сыграет над тобой очередную злую шутку и тебе будет казаться, что твой рассудок плывет, сворачивая на зыбкую тропу, открывай книгу в любом месте и читай. Читай, пока не зарябит в глазах! Читай до головокружения! Читай, пока не ощутишь твердую почву под своим рассудком и не почувствуешь, как к тебе возвращается здравомыслие!» Это был чертовски полезный совет, Бенджи.

– Я даже помню, чем ты за него отплатил. Если не ошибаюсь, ты швырнул книгу мне в голову, пожелав по-маорийски такого, чего я отродясь не делал, – Торп тихо рассмеялся, задрав бледный острый подбородок, – и, пожалуй, не смогу – пока остаюсь джентльменом и мужчиной обычного человеческого телосложения!

Лэйд ощутил, как к лицу приливает кровь, образуя на щеках теплый малярийный румянец.

– Прости меня, Бенджи, – пробормотал он. – Ты был мудрым опытным охотником, а я – сопляком. Медленно теряющим рассудок и катящимся к пропасти.

– Ты был молод.

– Я был молод, – согласился Лэйд, – а еще – глуп, самоуверен, очень упрям и зол на весь мир. Я мнил себя большим специалистом по иллюзиям. Ты ведь знаешь, чем я занимался до того, как проклятая «Мемфида» притащила меня сюда?

Торп кивнул.

– Знаю.

– Первый же год стал для меня кошмаром. Сам знаешь, как этот остров обходится с новичками. Я метался, как одержимый, искал какие-то спрятанные зеркала и тайные ходы, ощущая себя так, будто не вовремя вышел на сцену и оказался в разгаре пьесы-бурлеск. Неудивительно, что Он едва не сожрал мой разум с потрохами.

Лэйд провел пальцем по обложке книги несколько бессмысленных линий, не объединенных ни в одну фигуру.

Едва не сожрал, подумал он. Черт, Бенджи, ты даже не представляешь, насколько я в ту пору был близок к сумасшествию.

Я остервенело сражался с чудовищами, которых Он на меня напускал, не разбирая, где живая плоть, а где мираж, рвался, хрипя окровавленной глоткой, взрывая песок лапой, не замечая, что похож на тех обезумевших жеребцов, что, впав в буйство, норовят размозжить себе голову о стену конюшни или удавиться на собственном поводу. Я тянул во все стороны сразу, везде видел опасность, меня трясло от ужаса и отвращения одновременно, я тонул в кошмарах и страшных иллюзиях…

Торп слабо улыбнулся.

– Никто из нас не любит вспоминать свое с Ним знакомство. Оно похоже на начало судебного процесса, который будет длиться всю оставшуюся жизнь, процесса, на котором ты уже трижды раскаялся, подкупил судью, восемь раз пытался сбежать, несколько раз загремел в карцер, задушил пару охранников, но так и не понял, какое преступление совершил…

Лэйд ответил мрачной усмешкой.

– Скорее, на знакомство с ночным кошмаром, – пробормотал он, борясь с желанием встать и разжечь камин, чтобы не ощущать сгущающуюся вокруг себя ледяную сырость, – который проникся к тебе такой симпатией, что решил не разлучаться с тобой ни ночью, ни днем. Ночной кошмар, влюбленный, флиртующий, медленно выпивающий тебя, как вино… Когда мы с тобой познакомились, я уже год был жителем Нового Бангора. Год, состоящий из нескончаемого кошмара, облепившего тысячами ядовитых щупалец и терпеливо пощипывающего со всех сторон, силясь определить, где плоть податливее и слабее…

Торп сдержанно кивнул.

– Ты скверно выглядел в ту пору, мой мальчик, – негромко произнес он, – у тебя и взгляд в ту пору был такой, как у…

– У тигра? – усмехнулся Лэйд. – Тигра с оскаленной пастью?

– У пса, – спокойно поправил Торп, – издыхающего от бешенства посреди улицы. Затравленный, безумный, лихорадочный. Помню, едва лишь тебя увидел, сразу подумал – этот малый долго не протянет. Левиафан уже почти сломил его. Свел с ума, лишил надежды, заморочил голову.

– Целый год, Торп! – Лэйд невольно повысил голос. – Целый год наедине с древним чудовищем, выцарапывающим разум, как моллюска из панциря на герцогском приеме – изящными серебряными щипчиками. Признаю, я был недалек от умопомешательства. Я бился со всеми тварями, которых только мог найти, я объявил войну крысиной братии из Канцелярии, я вынюхивал следы, которых не существовало в природе, и строил теории одна безумнее другой… Я забирался в места, куда по доброй воле не сунулся бы даже сейчас. Я говорил с существами, при одной мысли о которых меня до сих пор трясет нервной дрожью. Сейчас даже вспоминать тошно, что я только не делал, пытаясь покинуть остров. Черт возьми, как-то раз я оседлал демонический поезд и, веришь или нет, сделал на нем восемь миль! А однажды… Не помню, рассказывал ли тебе об этом. Однажды я настолько отчаялся, что отправился прочь пешком! Пешком, во время отлива, по морскому дну…

Торп вздохнул, потирая пальцами высокий бледный лоб.

– Ты ведь знаешь, что я не всегда был охотником?

– Допустим.

– В прошлой жизни, прежде чем меня призвал Новый Бангор, я был филологом, – Торп слабо улыбнулся, будто бы припоминая что-то забавное, полузабытое, – специалистом по англосаксонской литературе и мифологии, кабинетной мышью, не показывающей носа за порог. Но у меня был приятель из Монмута. Как-то раз он поделился ценным наблюдением, которому я тогда не придал значения, вспомнил лишь здесь… Он не был какой-то важной шишкой из адмиралтейства, обычным корабельщиком из числа тех, что устраивают морские круизы по маршруту Лондон – Тасмания. Скотленд-Ярд организует такие для одиноких джентльменов, неравнодушных к чужому добру. Поместье Брикендон[16] – не слыхал?

– Нет.

– Каторжники, сказал он, в массе своей пестры и не похожи друг на друга. Фальшивомонетчики из Кроуборо, убийцы из Сифорда, брайтонские разбойники, нортгемптонские душители… В жизни не найдешь столь разношерстной публики, как на борту каторжной посудины, даже в парламенте! Но через некоторое время, проделав этот рейс раз пять, постепенно начинаешь вычленять отдельные лица из общей массы, мысленно разделяя их на две категории. Первая – молодые и сильные. Физически крепкие, уверенные в себе, не дураки подраться, нередко уже имеющие кровь на руках, они с первого дня на борту играют мускулами, заедаются с охраной, точат тайком самодельные ножи и шлепают картами. Вторая категория – старики вроде меня и увечные калеки. Седые, вялые, бесцветные, слишком слабые и немощные, чтобы кому-то угрожать, равнодушные ко всему, включая собственную судьбу, они готовы безучастно сидеть на солнышке целый день, поплевывая в воду. Первые смотрят на них презрительно – дряхлая капуста, ничтожества. Но знаешь что?

– Что? – покорно спросил Лэйд.

В серых глазах Торпа мелькнула бесцветная искорка.

– Сделав несколько рейсов, мой приятель заметил одну странность. Каторжники из первой категории, которых он привозил к тасманским берегам в прошлые разы, отчего-то резко теряли в количестве. В то время как каторжники из второй категории оставались почти в том же числе. Сильные исчезали, а слабые продолжали жить. Разве не загадочно? Разве это не нарушение выведенного почтенным Дарвином закона жизни?

– Не так загадочно, как проклятые восемь пенни, которые я уже месяц пытаюсь сыскать, – пробормотал Лэйд. – В чем разгадка?

– Мой приятель разбирался некоторое время, но все же разобрался. Первые были сильны. Но это не было их спасением, это было их погибелью.

– Объясни.

– Сила – полезная штука, но имеет значение, лишь только когда располагает точкой приложения себя к чему-то в пространстве. Лишенная такой точки, запертая внутри себя, она быстро превращается в саморазрушающую искру, исходящую жаром, слепой кинетический сгусток. Оказавшись на тасманских берегах, в чудовищных условиях, кажущихся кошмаром для белого человека, сильные погибали первыми. Их сила, ярость, самоуверенность не давали им покорно подставлять голову, принимая смерть. Они боролись и…

– Умирали еще раньше?

Торп осторожно кивнул.

– Некоторые бросались на охрану – и получали свои несколько гран свинца между лопаток. Другие удирали в джунгли, где их пожирали леопарды, или сигали в воду, не подозревая о смертоносных рифах и акулах… Сила не может оставаться в покое, она обречена искать выход и крушить стены в его поисках. Не понимая, что губит саму себя, будучи заключенной в замкнутый круг саморазрушения. В то же время увечные, старики и калеки спокойно существовали, иной раз весьма внушительное время. Не томимые силой, не испытывающие соблазнов, они были согласны просто жить в любом качестве – и жили гораздо дольше своих незадачливых и более сильных товарищей. Вот тебе и Дарвин.

Лэйд заворчал, потирая подбородок. Сам не зная, что испытывает, досаду или облегчение.

– Премилая история. Ты имел бы с ней успех на каком-нибудь благотворительном обеде. Может, даже какая-нибудь расчувствовавшаяся дама подарила бы тебе шиллинг.

Торп пропустил остроту мимо ушей, его глаза сохранили сосредоточенный серый цвет – цвет холодной земли, укрытой густой тенью ветвей.

– Завтра по всему Хукахука расцветут лепидодендроны[17] – и никто не обратит на это ни малейшего внимания, будто так и положено. А может, коровы начнут давать вместо молока чистый джин, или у нас появится новый зеленый цвет – никто и ухом не поведет… Человек, которого Он привел сюда, должен научиться не просто смиряться с невозможным, он должен принимать его всеми фибрами души. Создать вокруг разума слой мягкой брони, чтобы не разбить его вдребезги. Это тяжелая работа, Лэйд, для которой надо уметь стреножить собственную силу, унять вопящие от ужаса животные инстинкты, влекущие к гибели. Иначе… Мы оба с тобой знаем, что получается из людей, которые оказались слишком слабы, чтобы принять Его правила. И что могло бы случиться с тобой, если бы ты вовремя не обуздал агонизирующий рассудок.

Да, подумал Лэйд, превосходно знаем.

– Ты ведь помнишь мистера Варетотара?

– Макету Варетотара? – уточнил Лэйд без особой охоты. – Здоровяк-полли с острова Мотуарохия, который едва не разломил меня надвое, как спичку?

– Да, он самый. – Торп улыбнулся, но его серые глаза сохранили прохладу неглубокого илистого пруда. – Я часто вспоминаю его, когда речь заходит о том, как не взятая под контроль сила, одержимая запутавшимся рассудком, способна погубить человека. Мистер Варетотара, если не ошибаюсь, попал сюда прямиком из тюрьмы?

– Да, из тюрьмы в Окленде. Там вышла какая-то дурацкая штука с юрисдикцией, прокурор Колониального офиса Ее Величества и местная администрация туземных племен сцепились друг с другом за право надеть ему на шею пеньковый галстук. Мистер Варетотара воспользовался предоставленной ему отсрочкой наилучшим образом – выломал решетку на окне и сбежал, прихватив рыбацкую лодку.

Торп кивнул, и Лэйд даже удивился, что его немощная тонкая шея не произвела при этом колодезного скрипа.

– О да, мистер Варетотара не был покорным и трепетным гражданином, бледнеющим перед носителями закона. Подобно своим предкам, полинезийским воинам, он был свободолюбивым дикарем, не признающим над собой ничьей власти. Способный голыми руками крушить стальные решетки или отправиться через океан на утлой лодчонке.

– Макету Варетотара был убийцей, – сухо заметил Лэйд. – На Мотуарохии он убил пятерых – вдову и ее детей. Размозжил им палицей черепа. Только потому, что счел, будто его обманули при оплате работы. Так что в некотором смысле я рад тому, что мистер Левиафан заключил его под свою юрисдикцию, куда более могущественную, чем у всего флота Ее Королевского Величества…

Костлявые руки Торпа вяло шевельнулись на подлокотниках кресла, точно пара мертвых истлевающих китов на своих ложах.

– Не помнишь, сколько он протянул здесь?

– Месяц, – кратко отозвался Лэйд, – немногим больше месяца.

Торп кивнул.

– А ведь у себя на родине он служил образцом несгибаемого упрямства и силы духа… Увы. Его разум быстро сломался, столкнувшись с Его законами и правилами, не в силах принять составляющую, которую дикарский рассудок считал невозможной. А сила, лишенная разума, неумолимо повлекла его к гибели. Помнишь, чем он кончил?

– Я помню мистера Варетотара, – холодно кивнул Лэйд, – но не в человеческом обличье. К тому моменту, когда мы познакомились, он уже начал свое превращение в тысячефунтовую[18] мадагаскарскую акулу на двух ногах. И черт меня побери, если бы я хотел увидеть эту тварь вживую еще раз.

Нет, не хотел бы.

Он вдруг отчетливо вспомнил острую аммиачную вонь – запах крови этой твари. Вспомнил темную подворотню в Скрэпси, в которую они с Торпом ее загнали, вспомнил хриплое затравленное дыхание – и еще тот треск, с которым ворочались хрящи в ее растерзанной картечью груди.

На какой-то миг ему стало жаль это существо. Перепуганное, истекающее слизью и сукровицей из многочисленных ран, так и не завершившее свою страшную трансформацию, покрытое вперемешку лохмотьями человеческой кожи и чешуи, с огромной бесформенной головой, расколотой пополам ужасной зубастой пастью…

Он видел ее глаза – еще не рыбьи, уже не человечьи, похожие на полупрозрачные пузыри, внутри которых животная ярость сменилась отчетливым – совершенно человеческим – страхом.

– Я и забыл, до чего живучи акулы, – произнес Лэйд, ощущая суконную сухость в горле. – Даже с зарядом дроби в груди мистер Варетотара оставался слишком опасен, я сделал лишний шаг – и этот ублюдок едва не разорвал меня пополам. Но только ты успел раньше. Подскочил и вонзил ему кинжал прямо в глаз.

– Приятно было оказать тебе эту маленькую любезность, – Торп негромко скрипуче засмеялся, – ты спасал мне жизнь не меньше. Помнишь тот раз, когда мы загоняли шаловливого мельничного боггарта[19]? Мерзавец подкараулил меня в той чертовой норе и едва не задушил, как цыпленка. Все решила секунда – ты успел схватить меня за сапоги и вытащить прочь, а не то…

Мистер Варетотара был не последним в своем роде, мрачно подумал Лэйд. Были и другие – много других. Джимми Говернор по прозвищу Джимми-Мозги-Всмятку, Фрэнк Тэйлор, Фредрик Холл, Питер Хэд, Ночной Хирург… Некоторые имена сидели в памяти, точно старые осколки, обросшие жестким мясом, почти не тревожа, другие отзывались на прикосновение неприятным зудом.

Агнесс Мак-Ви. Сумасшедшая проститутка, выходившая по ночам на охоту с ножом в руке. Хладнокровная, как Джек-потрошитель, проворная, как барракуда, непредсказуемая, как течение Кромвелла[20]. Она не просто вымещала злость на случайных прохожих, она следовала какому-то хитроумному ритуалу, потому что только так можно было объяснить те бессмысленные и страшные раны, что она оставляла. Торп придумал четыре плана по ее поимке, но ни один не удался, потому что всякому плану должно хотя бы отчасти предполагать тактику противника. Агнесс Мак-Ви же действовала безрассудно, как тропический шторм, возникая из ниоткуда и так же бесследно исчезая.

Кроссарианских жрецов сложно упрекнуть в чрезмерной открытости. В противоположность болтливым недотепам, которыми Лондонское миссионерское общество бомбардирует африканские и полинезийские берега, кроссарианцы не стремятся нести слово Девяти во всеуслышание. Напротив, предпочитают вершить свои таинства подальше от сторонних глаз и ушей. Мало того, жрицы Аграт, в большинстве своем сами бывшие проститутки, искалеченные церемониальным образом, тоже отнюдь не рвутся откровенничать с «тангата поауэ»[21]. Ни чековая книжка Торпа, ни револьвер Лэйда не служили в этом деле действенными инструментами. Непрерывно увещевая, угрожая, заискивая и обещая, они под конец сумели добиться малой толики откровенности – что раны, оставленные на телах жертв, свидетельствуют о подготовке кроссарианского ритуала «Вахине-Атаахуа», сулящего исполнение сокровенного желания.

Но чего желала эта неуловимая полубезумная хищница? Богатства? Славы? Бессмертия?..

Пятый план Торпа был настоящим произведением искусства, по сравнению с которым сложнейшие планы герцога Веллингтона показались бы прожектами ленивого школяра. Он принимал во внимание такое количество обстоятельств и фактов, что Лэйд испытывал головокружение при одной только попытке понять, какие элементы Торп в него заложил. И этот план удался наилучшим образом, а может, старому доброму Левиафану просто наскучило наблюдать за тем, как Его игрушки кружат друг вокруг друга, и Он на ходу поменял правила игры.

Они поймали ее на углу Роггевен-стрит и Картерет. Безумную женщину с окровавленным ножом в руке и с увесистым мешком за спиной, хохочущую, как гиена. Едва ли она понимала смысл сказанных слов, к тому моменту ее разум блуждал отдельно и где-то очень далеко, но Торп все равно предупредил ее трижды, прежде чем выстрелить.

Они поняли, исполнения какого сокровенного желания она ждала от богов. Поняли лишь после того, как открыли ее мешок и обнаружили там полусгнивший остов новорожденного ребенка, засыпанный сластями, серебряными монетками и игрушками. Агнесс Мак-Ви не хотела богатства и славы, она хотела воскресить мертворожденного сына.

Джимми Говернор, которого «Серебряный рупор» окрестил Джимми-Мозги-Всмятку. Еще один узник Нового Бангора, чей разум разлетелся вдребезги от соприкосновения с Его сущностью. Крепкий, как автоматон с металлургического завода, огромный и свирепый, как огр, скудоумный, как последний дикарь, он не признавал более изящных инструментов для убийства, чем его палица, но орудовал ею так, что внушал невольное уважение даже многое повидавшим канцелярским клеркам. Этот джентльмен оставил после себя трех мертвецов в Коппертауне, следом еще трех в Лонг-Джоне и еще пятерых в Клифе. Скольких он оставил в Скрэпси, доподлинно не знал никто – покойники в Скрэпси были столь расхожим товаром, что учета им никто не вел.

В отличие от прочих убийц, Джимми-Мозги-Всмятку никогда не утруждал себя мудреными замыслами. Он и прежде, кажется, не был человеком великого ума, предпочитающим жить настоящим и не загадывающим на срок более минуты. Столкновение с Левиафаном, изувечившее его рассудок, превратило Джимми в адскую машинку с подожженным запальным шнуром, безумную, бессмысленно мечущуюся и чертовски опасную.

Никто не знал, где и когда он нападет в следующий раз, – как и он сам. Никто не мог напасть на след его укрытий – потому что их у него не было. Никто не мог сцапать его подельников и укрывателей – Джимми-Мозги-Всмятку, как и все психопаты, не нуждался в посторонней помощи. Его первобытная ярость одновременно служила и защитой, уберегая от полицейских облав.

Три недели они с Торпом, сменяя друг друга, прочесывали злачные местечки, рыбные притоны и заведения, пользующиеся такой дурной славой, что сам император Нерон побрезговал бы туда зайти, чтоб утолить жажду кружкой дешевого портера. Изматывающая тяжелая охота, по сравнению с которой даже африканское сафари показалось бы необременительной прогулкой по саду.